Лицо Ольгерта Лубенса было серым.
— Что ты негодяйка, я знал, — процедил он сквозь зубы. — Не представлял только, что такая жуткая.
Эдит демонстративно отвернулась. Что-то прикинула про себя, потом резко повернулась к мужу. Красивое лицо исказила гримаса. Синие, черные, красные пятна косметики были размазаны по ее лицу, словно грим клоуна.
— Ты, подлец, ты! — крикнула она, вскочила и кинулась на мужа. — Ты во всем виноват! Ты заставил меня сделать это!
Двое милиционеров из конвойного взвода, сидевшие рядом, схватили ее за руки и снова усадили на стул.
— Свидетель Лубенс, расскажите все по порядку, — предложил Розниекс.
— Иуда! — прошипела Эдит. — Свою жену, мать своего ребенка…
— Это ты о каком ребенке? О том, которого ты, с твоим змеиным сердцем, бросила? — возмутился Лубенс. — Да что с тобой говорить! — Он повернулся к следователю. — Моя командировка затянулась, мы тогда строили ГЭС. Каждую свободную минуту я писал жене письма, с нетерпением ждал рождения сына. Но от нее получил только три письма. В последнем она сообщила, что произошло несчастье — сын родился мертвым. Я был потрясен, не спал ночей. Приехать не было возможности, я заказал разговор, но жена от него уклонилась. Послал телеграмму — ответа не получил. Написал другу, тот ответил очень дипломатично, но я понял, что должен постараться забыть Эдит. Однако год спустя, незадолго до возвращения, получил от нее сердечное письмо. Она писала, что любит только меня, что потребовалось время, чтобы убедиться в этом и вернуть равновесие. И я, дурак, поверил.
— Ха-ха-ха! Хоть раз верное слово из твоих уст! — истерически рассмеялась Мелнсила. — Идиотом ты был и остался. Это было после того, как Яновский, художник, меня оставил. Иначе стала бы я тебе писать!
Лубенс ковырял пол носком туфли.
— Да, тогда я еще не хотела ребенка, хотела пожить для себя, воспользоваться всеми радостями молодости, а этот ограниченный тип в своей убежденности ничего знать не хотел. Когда он дал согласие на бессмысленную, далекую поездку, мое терпение лопнуло. Он хотел, чтобы я в одиночку мучилась с пеленками, бутылочками… Да, я его обманула, и он только теперь, по стечению обстоятельств, узнал об этом. Да, тогда в больнице Зиедкалне родила мертвую девочку, и я отдала ей своего ребенка. Она как сумасшедшая хотела ребенка. Муж пьяница, за душой ни гроша, жить негде, есть нечего, а ей подавай ребенка. Смешно!
Розниекс не перебивал. Пусть выговорится до конца.
— Когда Лубенс вернулся, мы переехали в Ленинград и только года два назад вернулись в Ригу. Да, следователь, ваша правда. Я в последние годы действительно, как вы называете это на своем языке, спекулировала бриллиантами. Камни — моя страсть, моя слабость, мое хобби. — Глаза Мелнсилы загорелись. — Я могу любоваться ими часами, я люблю их больше всего на свете. Люди лживы, подлы, готовы перегрызть друг другу горло, а драгоценные камни приносят радость, удовольствие. Я терпеть не могу людей, ненавижу их! Да, я скупала бриллианты, любовалась ими, пока не надоедало, а тогда продавала и покупала новые, еще более прекрасные.
— А что делали с прибылью? — спросил Розниекс.
— Я люблю одеваться. Да и какая женщина не любит? Но многие из-за своей ограниченности не могут. Я умею. Но разве этот инженеришка мог обеспечить такую возможность? Смешно. Мне незачем больше скрывать. Все равно, обе эти трусливые дурочки, Ария и Лиесма, выболтают все, надеясь на снисхождение!
Она перевела дыхание.
— Все было бы прекрасно, если бы мой супруг случайно не повстречал своего сына в студенческой столовке. Рассказывай сам, черт бы тебя взял! — крикнула она Лубенсу.
Тот взглянул на следователя. Розниекс кивнул. Лубенс, запинаясь, заговорил:
— Сына… Ромуальда… я действительно встретил в столовой случайно. В первый миг меня словно по лбу стукнули. Казалось — этого юношу я уже встречал где-то. Словно он — близкий знакомый, имени которого я никак не мог вспомнить. И непонятная сила заставила меня сесть за его столик. Но разговора не получилось. Общих знакомых у нас не нашлось, не могли мы и припомнить, где встречались раньше. Я долго ломал голову. Этот парень не оставлял меня даже во сне. Но я ничего не мог понять. Меня так и влекло в студенческую столовую, хотя на работе можно было поесть и вкуснее, и сытнее.
Лубенс рассказывал спокойно, словно самому себе.
— Но однажды я узнал о странном совпадении. Он родился девятого сентября шестидесятого года. Как и мой сын. Тогда я еще ничего не заподозрил. Это случилось позже. Однажды вечером, разбирая бумаги в столе, я нашел свою юношескую фотографию. И снова как молнией ударило: Ромуальд так похож на меня! Потом я узнал у него, где работала его мать. Позвонил. Зиедкалне была честной женщиной и ничего не стала скрывать. Рассказала, как Эдит в больнице разыграла роль обманутой и брошенной девушки. Она уже тогда играла прекрасно. — Он вздохнул. — Дома произошел скандал. Не хочется ни вспоминать, ни говорить об этом. Я перебрался в другую комнату. Сказал, что она обокрала меня — украла сына. Понял, что простить этого не смогу, и решил развестись с нею и жениться на Ольге Зиедкалне.
— Вы сообщили жене об этом решении?
— Да. Она, разумеется, разыграла истерический припадок.
Эдит повернулась к Лубенсу. Ее глаза излучали презрение.
— Ха, из-за такого дуболома впадать в истерику! Идиот в квадрате, и больше никто. Мне нужен был муж — вывеска того, что я солидная замужняя дама. Этот наивный дурачок ведь не понимал, что значит быть оставленной в моем возрасте. Это лишиться всего: престижа, места в обществе, выслушивать лицемерное сочувствие от дам, которые завтра повернутся к тебе спиной, а послезавтра и вообще перестанут узнавать.
— Зиедкалне отвергла ваше предложение? — спросил Розниекс Лубенса.
— Да, но Мелнсиле я об этом не сказал. Ольга считала, что такая искусственная семья не может существовать, а для Ромуальда это будет лишней травмой. Она попросила, чтобы я ничего не говорил сыну.
— Вы исполнили обещание?
— Разумеется.
Розниекс взглянул на Эдит:
— И вы тоже ничего ему не говорили?
— Вот еще. Зачем? У меня были свои планы. Когда я увидела Ромуальда, то поняла и Лубенса. Ситуация была незавидной. Красивый, видный парень, фактически твой сын — и принадлежит другой женщине, он называет матерью другую, говорит с нею, ласкается… Нет, это было выше моих сил. — Теперь в голосе Мелнсилы звучали искренние нотки. — Этот мальчик — мой сын, и я имею право отнять его. Он мой. Но я поняла, что уговорами ничего не добьешься. Надо было действовать, чтобы навсегда разлучить Ромуальда с Зиедкалне. Но как это сделать, я не знала. Изобретала всяческие варианты, но они никуда не годились. Поговорив с Зиедкалне, я поняла, что пока она жива, Ромуальда она не покинет. И тогда у меня понемногу созрел план. Я действительно пригласила Зиедкалне пожить у моря, в санатории, якобы для того, чтобы еще раз все обдумать. Намекнула, что отнимать сына не хочу, но должна время от времени видеть его, и желательно было бы вместе обдумать, как это сделать. Вы правы, я договорилась встретиться с нею в тот вечер в санатории. На станции осенью бывает мало пассажиров. А ночью — тем более. Я посоветовала ей идти по дороге, чтобы не сбиться.
Она закрыла глаза ладонью.
— Я знала, что Уступс спит у Лиесмы, взяла его машину и поехала…
Розниекс закрыл папку с документами и в упор взглянул на Эдит.
— Итак, вы совершили преступление, чтобы вернуть сына и сохранить мужа, семью? Подходящая версия для самолюбивой женщины, да еще в вашем возрасте.
Мелнсила и Лубенс одновременно напряженно взглянули на него.
— Но почему же вы ограбили убитую, взяли вот эти вещи? — не спуская глаз с лица Эдит, следователь медленно, осторожно положил на стол сумочку Ольги Зиедкалне и золотое кольцо с бриллиантом.
Эдит рванулась вперед, но, словно собака на цепи, тут же шатнулась обратно. Она до крови прикусила губу.
— А где сказано, что это я? — в изнеможении она предприняла бесполезную попытку сопротивляться. — Там было много людей…
— Ну, хватит, — сказал Розниекс. — Вы передали кольцо парикмахерше Арии, чтобы продать поскорее. Все доказано. В ту ночь вы, убедившись, что Зиедкалне мертва, взяли ее сумочку, чтобы мы не смогли так скоро установить ее личность, забрали деньги и кольцо с бриллиантом, и скрылись. Лесом дошли до машины, в которой вас ожидал вот этот человек.
Эдит перевела взгляд на Лубенса и обмякла, как подстреленная. В глазах Лубенса сверкнул стальной отблеск. Маска благородства исчезла.
— Встаньте, Лубенс! — холодно проговорил Розниекс.
Стабиньш был уже рядом, вместе с конвойными. Щелкнули наручники.
— Вы не могли успеть в одиночку спрятать машину в лесу и прежде всех других прибежать на место происшествия, — продолжал Розниекс, словно бы ничего не произошло. — В момент убийства за рулем был Лубенс, он оставил свои следы и возле озера. Не помогло то, что и угнали машину, и поставили ее назад вы, что и заметил Стрелниекс. Вот так, — Розниекс встал. — Свою роль вы исполнили довольно успешно. — Он приблизился к Эдит. — Но все же немного перестарались. Вы не из тех матерей, что способны пожертвовать собой ради своего ребенка. Пожертвовать — в высоком смысле слова. Возвращение вам Ромуальда было лишь побочным обстоятельством, и одновременно — неплохой легендой на случай, если преступление все же будет раскрыто. В этой игре вы не туз, хотя и хотели им выглядеть. Надеялись, что вам поверят. Хотели разжалобить: как же, женщина, сожалея об ошибках молодости, решила вернуть себе ребенка и, не видя иного пути, бросилась в крайность. Ранее не судима, свою вину признала и раскаивается. Так?
Эдит зевнула.
— Жаль, — сказал Розниекс, — что такой актерский талант погиб. Вернее — использован во зло и понапрасну.