Вышла правда в сверкающий зал — из забвенья, из тьмы, из тумана. Отвели для нее пьедестал, тот, что раньше служил для обмана.

Натерпелась она на веку, надорвала сермяжные силы, ну и хочется быть наверху… А чего же? Она заслужила.

… Сколько было радости! Туш. Цветы. Удивлялись искренне:

— Это ты?

Сомневались дружески:

— Ну, даешь! Неужели правда? А может, врешь?

И в душе почувствовав: не к добру, — отвечала правда:

— Конечно, вру. Правда-то я правда, но только я не вдохну, не выдохну без вранья.

Тут засомневались вокруг опять: как же, чтобы правда — и стала врать? Но один очкастый прошел вперед:

— Так она ж, товарищи, врет, что врет. Если ты, товарищи, врешь, что врешь, это правда чистая, а не ложь.

Тут, конечно, мысли у всех вразброд:

— Ну, а если врет она, что врет, что врет?

— Или даже больше, — шумел народ, — врет она, что врет она, что врет, что врет?

— Наврала с три короба, а лжи ничуть? Ну, загнул очкастый, не разогнуть! Это ж чтобы правды на грош набрать, сколько ж полагается нам наврать?

… А она — улыбается в зал, как всегда, и проста, и желанна. Возвышает ее пьедестал — тот, что раньше служил для обмана.