По телевизору показывали сумасшедший дом, разбомбленный доблестными российскими войсками. Войска были российские, бомбы российские, объекты нанесения ударов — тоже российские. Ну чем не сумасшедший дом?

Медицинский персонал разбежался, больные остались одни и понемногу обживали свои развалины. Они ухаживали друг за другом, заменяя сбежавший персонал, и не было среди них буйных, буйными были обстоятельства. Буйными были самолеты, бронетехника, тяжелые орудия и гранатометы. Но те, кто приводил их в действие, были опять-таки люди тихие, спокойные. Ни в чем не повинные российские пареньки.

Они выполняли приказ. Такая у них была служба.

То одно, то другое лицо появляется в кадре, останавливая на зрителях испуганный взгляд, словно не мы их, а они нас разглядывают, пытаясь понять, как эти нормальные, психически здоровые люди могли допустить в мире такую ненормальность.

Огромная Россия ведет войну с крохотной своей территорией, с чеченским городом Грозным, следуя примеру другого Грозного, не города, а царя, который ходил войной на собственный город Новгород. Тот поход был более победоносным, — может быть, потому, что царь сам участвовал в походе, а нынешний царь не участвует, он следит за событиями из Москвы, мобилизовав для своей защиты несметные силы, которых как раз и не хватает на поле сражения.

Больные бродят по развалинам, как по нормальному сумасшедшему дому, не замечая, что живут уже под открытым небом, и только ежатся от холода и от страха.

Я тоже жил когда-то под открытым небом — на стадионе, в еще не разрушенном Сталинграде. Был аншлаг, хотя футбола не было. Все скамейки заполнили беженцы той, далекой теперь, войны.

И жила на нашей скамье сумасшедшая девушка, похожая на героинь Купера и Майн Рида, но у тех героинь жизнь была намного интересней, им не приходилось жить под бомбами среди моря незнакомых людей.

Девушка была очень красивая: темноволосая, синеглазая — и с тех пор я полюбил темноволосых и синеглазых. И тогда я тоже влюбился. Мне было тринадцать лет.

Девушка была старше и, конечно, меня не замечала. Но она вообще ничего вокруг не замечала. Так распорядилась ее болезнь.

Девушка жила на нашей скамейке вместе со своим дедушкой, не сумасшедшим, но тоже порядком выжившим из ума.

У него как раз перед этим убило бабушку, и он никак не мог к этому привыкнуть. Он прижимал к себе больную внучку и говорил ей, что все хорошо, все устроится, ты посмотри, говорил он, какой большой стадион, мы с тобой никогда не жили на стадионе.

Мы жили на скамейке почти рядом, через одного жильца, и мне хотелось совершить с ним обмен, чтобы жить рядом с девушкой, но я боялся, что моя мама не согласится, потому что у нее уже установились добрососедские отношения со старухой, которая жила с другой стороны.

И вот мне снова тринадцать лет, и я, каким-то образом переместившись по другую сторону экрана, живу в развалинах сумасшедшего дома, прямо под бомбами наших доблестных летчиков и на глазах у наших доблестных телезрителей, которым чем-то интересна наша жизнь — до тех пор, пока она не мешает их собственной жизни.

А девушка так же красива, как была тогда, в мои первые тринадцать лет, она ничуть не изменилась за годы, прошедшие между нашей скамейкой и нашими развалинами.

А дедушка ее за полвека еще больше постарел, он лежит в постели, каким-то чудом уцелевшей под бомбами. В ногах у дедушки, на уцелевшем стуле чужая бабушка вяжет чулок, надеясь, что это соседство с дедушкой создаст впечатление безмятежной семейной жизни.

Иногда ко мне приходят мои друзья из разбомбленного дома сирот (его тоже показывают по телевизору). Мы играем в то, что у есть еда, что у нас есть дом и нам ни капельки не страшно.

Среди развалин сумасшедшего дома бродит Оскар, нобелевский лауреат, который здесь, под открытым небом, ведет открытый спор с Чарлзом Дарвином. Оказывается, во всем виноват Дарвин. Это он вернул человека в звериное состояние, внушив ему, что он происходит от обезьяны. По сравнению с обезьяной любая реакция — прогресс, и Дарвин вверг человечество в пучину этого обезьяньего прогресса.

Быть человеком на фоне обезьяны намного легче, чем на фоне чего-то божественного. Для того, чтоб выдать свои злодеяния за прогресс, ничего лучше не придумаешь, чем сравнить себя с обезьяной.

Но люди не обезьяны, люди ангелы, и каждый приходит на землю с небес для прохождения срочной службы, или, как ее называют, земной повинности. Задача состоит в том, чтобы прожить жизнь и остаться ангелом, но это дьявольски трудно. Во всей вселенной нет таких соблазнов, как на земле, и ангелы постоянно впадают в грех, изменяясь от каждого греховного поступка. Если б они жили, как требует небесный устав, они бы не старели и навсегда сохраняли молодость. Но вы вокруг посмотрите: все люди — ангелы, а сколько среди них стариков! В детстве ангелочек, а под конец — старый черт, вот до чего земная жизнь доводит ангелов!

Потому-то Дарвин и решил заменить ангела обезьяной. Чтоб человек в любом случае выигрывал от сравнения.

Это был тайный умысел выдать регресс за прогресс. С этого и началась история двадцатого века. То мы переходили от капитализма к социализму, выдавая регресс за прогресс. Стали переходить от социализма к капитализму — опять же выдаем регресс за прогресс. Это все та же обезьяна, на фоне которой можно выглядеть по-человечески.

Так утверждает Оскар, нобелевский лауреат. Но Иван Степанович с ним не согласен. Иван Степанович — марксист-дарвинист, и он верит в светлый путь от обезьяньей дикости к вершинам человеческого прогресса. Он верит в равенство всех людей и народов, и это тоже заложено в теории Дарвина. Ведь обезьяны в своем стаде равны и отличаются только грубой физической силой. Так и народы большого государства: они равны, но отличаются грубой силой, которую применяет большой народ по отношению к маленькому народу.

Иван Степанович строит коммунизм. Он его строил всю жизнь, но ему постоянно не хватало строительного материала. Сейчас он строит его из битого кирпича, которого сколько угодно в развалинах, однако постройка его все время заваливается. Иван Степанович нервничает, выходит из себя и требует, чтоб мы не шумели, не мешали и шли играть в развалины дома сирот.

— Если вы утверждаете, что все люди — ангелы, то объясните мне: где же у них крылья, — раздраженно говорит он Оскару, нобелевскому лауреату.

Оскар ему отвечает. Ангелам крылья ни к чему. Они свободно плавают в небе, как космонавт Леонов, когда он вышел из корабля в космическое пространство. Но древние люди этого не знали и, насмотревшись на летающих птиц и насекомых, стали изображать ангелов с крыльями.

Но если б даже у ангелов были крылья, их бы все равно у них отбирали, посылая на землю, чтоб они не мотались постоянно на небо за инструкциями. В том-то и состоит земная служба, чтобы действовать не по инструкциям, а на свой страх и риск.

Оскар очень умный человек, хотя и сумасшедший. Некоторые не отличают сумасшедших от дураков, но дураки никогда не бывают сумасшедшими. С глупости сойти невозможно, сойти можно только с ума, освобождая его для более широких и масштабных действий.

Есть у нас еще Ибрагим, большой патриот великого Российского государства. Всякий раз, как российская авиация прилетает нас бомбить, Ибрагим блаженно улыбается:

— Это наши! Ну чего вы пугаетесь, глупые, это же наши!

Так он утешает женщин. С тех пор, как рухнула стена между женским и мужским отделением, у нас появилось кого утешать, и это всем прибавило мужественности.

Теперь мы живем все вместе, у нас большая семья. И женщины сразу же принялись за уборку. Они убирают битые кирпичи в наших развалинах, лишая Ивана Степановича строительного материала, и скоро ему опять будет не из чего строить свой коммунизм.

Женщины хотят строить дом, а не коммунизм. Потому что в доме тепло, а в коммунизме может быть всякое. Еще никто не жил в коммунизме, может быть, в нем вообще нельзя жить.

В дарвинизме тоже нельзя жить, это мне уже совершенно ясно. Оскар готовит общественное мнение против Дарвина. Откуда-то ему стало известно, что в свой дообезьяний период Дарвин написал четырехтомный труд о сидячих ракообразных — почему бы ему не ограничиться сидячими ракообразными? Так нет же, ему зачем-то понадобилось заняться нашим происхождением, закладывая основы страшному, кровавому двадцатому веку.

Я перемещаюсь на первоначальную сторону телевизионного экрана, чтобы посмотреть, как мы все выглядим в развалинах сумасшедшего дома. Это очень печальное зрелище, и я спешу туда вернуться, но в это время кадр меняется, и я попадаю прямо в портрет генерала Грачева. Теперь я изображен на этом портрете, и под портретом написано: «Генерал Грачев».

Мне очень стыдно, и любому было бы стыдно. Ведь на меня смотрят миллионы зрителей, и все они видят, что я — генерал Грачев. Я пытаюсь вырваться из рамок портрета, сбежать в мой родной сумасшедний дом, где у меня любимая девушка, где Оскар борется с Дарвином, где Иван Степанович строит свой коммунизм, а Ибрагим приветствует бомбящие его самолеты, а главное, самое главное, где мне тринадцать, всего лишь тринадцать лет, и я ни за что в этом мире не отвечаю….

Но с портрета не сбежишь. Грачев, наверно, и сам был бы рад сбежать, но у него не получится. Теперь уже — не получится.