Им как раз было восемнадцать.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Мама говорит, что любить можно только родственников. Кроме папы. Потому что он уже нам не родственник. Он нас не любит. — Она вздохнула: — Мужчины не умеют любить.

— А женщины? Если хочешь знать, женщины еще больше не умеют.

— Никто не умеет любить, только родственники, — рассудительно сказала она.

Им было восемнадцать. Восемнадцать на двоих. Тяжелые ранцы пригибали их к земле, приближая к земным проблемам.

— Все равно я тебя люблю, — решительно сказал он. — Люблю, хотя мы с тобой не родственники.

— Так не бывает, — твердо сказала девочка.

— А я знаю, что бывает! Хочешь, завтра спросим у всего класса?

Спрашивать надо было у второго класса. У второго Б.

— Как же ты спросишь? Скажешь, что меня любишь?

— А ты не хочешь?

— Нет, почему же… А ты больше ни про кого не скажешь, только про меня?

— А про кого еще?

— Ну, не знаю… Может, ты еще кого-то любишь из девочек… Раз ты любишь не только родственников.

— А если я им скажу, что люблю тебя, ты меня полюбишь?

— Может быть. Если ты не будешь любить других девочек. Как мой папа.

Назавтра он стоял у доски, как будто его вызвала учительница, хотя на переменках учительницы не вызывают, и говорил:

— Послушайте! Замолчите на минутку! Я хочу что-то сказать.

Все хотели сказать, и никто не хотел слушать.

— Я люблю Лену! — крикнул он.

В классе было четыре Лены, и одна из них, та, самая главная, забеспокоилась: может, он любит всех четырех?

— Дурак! — сказала чужая Лена.

Он не обиделся. Дурак — вовсе не обидное слово. Нет такого дня, чтоб кого-нибудь не назвали дураком. Это потом, когда вырастешь, начинаешь обижаться. Поэтому взрослого не принято называть дураком. Не потому что он не дурак, а потому что обижается.

— Жених и невеста! — крикнул кто-то с задней парты.

Это уже было обидно, хотя взрослые на такие слова не обижаются. Им даже приятно, когда их называют женихом и невестой. А ребенок скорей согласится, чтоб его называли дураком.

Но мальчик и тут не обиделся.

— Я люблю Лену, — сказал он. — И она меня любит. Правда, Лена?

Он взял ее за руку и потащил к доске, чтобы она у доски ему ответила. Она любила отвечать у доски.

— Дурак! — сказала чужая Лена, теперь уже поняв, что он любит не ее. Самые противоположные настроения она умела выразить одним словом.

Класс, в котором по случаю перемены все было вверх дном, перевернулся вниз дном и затих. Потом перевернулся опять и взорвался криком и смехом.

— Отпусти руку, — сказала Лена.

Он отпустил.

— Я думал, ты меня уже любишь.

— Дурак, — сказали четыре Лены — три чужие и одна своя. Сейчас они стояли рядом и были похожи друг на дружку, и остальные девочки и даже мальчики были похожи на них.

В жизни раз бывает восемнадцать лет. Но это когда двое. А он теперь был один. Поэтому ему было ровно в два раза меньше.