Прерія разстилалась по обѣ стороны желѣзной дороги, широкая, ровная и сухая, какъ будто укатанная каткомъ, вымощенная пластами чернозема и накрытая сверху желто-зеленымъ, слегка волнистымъ ковромъ пшеницы. Картина была открытая, степная, хорошо знакомая мнѣ съ дѣтства. На горизонтѣ синѣли холмы, похожіе на степные курганы, тѣ же желтые суслики выглядывали изъ норъ у дороги, тяжелый степной ястребъ-шуликъ низко парилъ надъ травой, отыскивая себѣ добычу.
Широкія полосы нивъ и луговъ непрерывно смѣняли другъ друга. Мѣстами пшеница уходила подъ горизонтъ, ощетинивъ во всѣ стороны свои перепутанные колосья, какъ нечесанные волосы, и обѣщая обильный урожай, какіе бываютъ только на такихъ дѣвственныхъ, едва тронутыхъ культурой мѣстахъ. Вмѣсто неуклюжихъ изгородей она была опоясана тонкой и щетинистой проволокой, воздушно перекинутой по столбамъ, какъ телеграфный проводъ. Луга были оставлены безъ ограды, и на нихъ повсюду пасся скотъ безъ пастуха и безъ призора. Привлекаемыя шумомъ поѣзда коровы ежеминутно выходили на дорогу и чинно прохаживались по рельсамъ, заставляя паровозъ надсаждаться отъ хриплаго рева и нерѣдко даже вынуждая машиниста замедлить ходъ. Въ промежуткахъ между нивами то и дѣло встрѣчались усадьбы, большія, крѣпко обстроенныя, съ монументальною ригой и цвѣтникомъ у передняго крыльца. Но иногда въ болѣе уединенномъ мѣстѣ попадался одинокій хуторъ, весь закутанный въ солому и съ подсолнухами вмѣсто цвѣтовъ. У глинянаго крылечка стояла характерная женская фигура, въ цвѣтной плахтѣ и съ краснымъ монистомъ на шеѣ, и, приложивъ руку къ глазамъ, глядѣла на пробѣгавшій поѣздъ. И тогда мнѣ опять начинало казаться, что я гдѣ-нибудь въ Екатеринославской или Таврической губерніи.
А между тѣмъ это была Западная Канада, страна, отдаленная отъ Новороссіи на 20 тысячъ миль и мало извѣстная даже въ Западной Европѣ. Эта необозримая прерія только теперь открывалась для человѣческихъ поселеній. Она была еще дѣвственна и пуста, и линія распаханныхъ полей прилегала къ самой желѣзной дорогѣ. Это была совсѣмъ новая американская страна, и только соломенный хуторъ былъ, дѣйствительно, перенесенъ изъ Восточной Европы, изъ-подъ галицкаго Перемышля или изъ-подъ Богуслава-на-Днѣпрѣ.
Уже десять лѣтъ переселенческій потокъ льется въ эту страну широкою и ровною струей, все возрастая въ объемѣ и быстротѣ стремленія. Европейскіе народы смѣшиваются здѣсь въ пропорціяхъ еще болѣе неожиданныхъ, чѣмъ въ гаваняхъ Соединенныхъ Штатовъ. Бывшіе корнуэльскіе рудокопы и шотландскіе крофтеры селятся бокъ-о-бокъ съ рыбаками изъ Исландіи и пастухами изъ венгерской пушты. Славяне всѣхъ племенъ занимаютъ видное мѣсто, и однихъ галицкихъ русиновъ насчитывается до 60 тысячъ человѣкъ. Года три тому назадъ начали появляться русскіе хохлы, баптисты и православные, и въ двухъ-трехъ мѣстахъ уже успѣли образовать отдѣльныя колоніи.
Изъ этихъ разнородныхъ элементовъ дѣятельно формируется новая нація, и, вѣроятно, черезъ четверть вѣка эта плодородная страна будетъ соперничать съ западомъ Соединенныхъ Штатовъ.
Поѣздъ безостановочно несся и несся впередъ. Одинокіе поселки стали гуще и разнообразнѣе. Нивы смѣнились огородами. Съ лѣвой стороны появился длинный кирпичный заводъ. Желѣзнодорожное полотно расширилось и заблистало новыми рядами рельсъ. Мы подъѣзжали къ городу Виннипегу, который составляетъ для этой страны столицу и средоточіе торговли. Здѣсь скрещиваются восемь желѣзнодорожныхъ линій, и почти ежегодно городъ выпускаетъ отъ себя еще одинъ стальной лучъ, помогающій пришлому переселенію племенъ проникать дальше и дальше въ глубину малоизслѣдованной степи.
Черезъ часъ я уже стоялъ на деревянной платформѣ среди густой толпы людей, пробиравшихся къ выходу. Незадолго передъ нами пришелъ переселенческій поѣздъ, который долженъ былъ прослѣдовать дальше, на западъ, къ городу Реджайнѣ. Его безконечные вагоны вытянулись далеко впередъ за предѣлы желѣзнодорожнаго навѣса, и все разнородное населеніе ихъ высыпало наружу, чтобы воспользоваться остановкой. Эмигрантскіе вагоны въ Канадѣ — большіе, просторные, чрезвычайно удобные. Всѣ пассажиры имѣютъ спальныя мѣста, устроенныя точно такъ же, какъ въ спальныхъ вагонахъ Пульмана, но только безъ тюфяковъ и бѣлья. Впрочемъ, управленіе Тихоокеанской дороги продаетъ желающимъ подушки, одѣяла и занавѣси по заготовительнымъ цѣнамъ, и переселенцы раскупаютъ ихъ нарасхватъ, ибо на новыхъ мѣстахъ всѣ эти вещи стоятъ значительно дороже.
Населеніе поѣзда видимо разбивалось на обособленныя этнографическія группы. У двухъ переднихъ вагоновъ толпились ирландцы, разбитные, крикливые, съ длинными лицами и характерно вздернутыми носами, въ пиджакахъ съ продранными локтями и войлочныхъ шляпахъ съ вентиляціей. Съ ними былъ даже деревенскій патеръ, который, очевидно, не захотѣлъ отпустить свою паству безъ призора и рѣшился переѣхать вмѣстѣ съ нею изъ полуголоднаго деревенскаго прихода въ Лимерикѣ или въ Дерри на тучный западъ Канады. Рядомъ съ ирландцами помѣщался отрядъ финновъ, бѣлобрысыхъ, приземистыхъ и молчаливыхъ, съ мрачными лицами и медленными движеніями. Быть можетъ, среди этой ровной и сухой степи они вспоминали свои родные камни и свѣтлыя озера.
Партія подростковъ изъ Лондона ѣхала подъ предводительствомъ дядекъ полувоеннаго вида. Это были сироты, воспитанники дѣтскихъ пріютовъ, которыхъ одно благотворительное общество ежегодно пересылаетъ изъ Англіи въ Канаду и Австралію. Сироты научены ремесламъ и легко пристраиваются на мѣста. Надо замѣтить, что заработки въ западныхъ городахъ Канады такъ высоки, что мальчикъ, поступающій въ мелочную лавку подручнымъ, для начала получаетъ кромѣ полнаго содержанія, при отдѣльной комнатѣ, еще 15 долларовъ въ мѣсяцъ.
Больше половины вагоновъ занимали австрійскіе славяне, высокіе, съ бритыми лицами и длинными усами, одѣтые въ сермяжныя чамарки или короткія овчинныя куртки, выложенныя бѣлымъ шнуркомъ. Вездѣ раздавалась словацкая, польская или малорусская рѣчь. У лѣваго края платформы стояла группа человѣкъ въ пятнадцать, въ смурыхъ свитахъ и барашковыхъ шапкахъ. Одинъ носилъ на головѣ старую офицерскую фуражку съ кокардой, перешедшую, должно быть, черезъ десять рукъ, прежде чѣмъ добраться до этой желѣзнодорожной платформы. Это были баптисты изъ Полтавы. Они ѣхали черезъ Канаду въ Сѣверную Дакоту, въ недавно основанную колонію Бальфуртъ, которая является уже вторымъ русскимъ поселеніемъ въ этой мѣстности.
Дѣтскія головки, бѣлокурыя, русыя и черныя, во множествѣ выглядывали изъ оконъ вагоновъ. Дѣти были грязныя и оборванныя, нѣкоторыя прямо полуголыя. Они служили практическою иллюстраціей причинъ, которыя перегоняютъ европейскіе народы съ насиженныхъ гнѣздъ въ эти плодоносныя пустыни.
Черезъ четверть часа я шелъ по главной улицѣ, направляясь на другой конецъ города, гдѣ жили мои знакомые англичане. Это была аллея вдвое шире Невскаго проспекта, вымощенная асфальтомъ и обсаженная молодыми деревьями. Другой конецъ ея упирался въ рѣку Ассинибоинъ и переходилъ въ монументальный желѣзный мостъ, переброшенный въ предмѣстье на еще незастроенный пустырь. Виннипегъ — совсѣмъ новый городъ. Первые дома его построены 35 лѣтъ тому назадъ. Теперь въ немъ 50 тысячъ жителей. Онъ прекрасно вымощенъ, освѣщенъ электричествомъ и покрытъ цѣлою сѣтью электрическихъ трамваевъ. Двѣ главныя улицы застроены многоэтажными домами и бойкими магазинами. Въ Виннипегѣ четыре большихъ политическихъ газеты, изъ которыхъ одна — «Свободный голосъ Манитобы»[1] — сдѣлала бы честь даже Нью-Іорку съ его пресловутой «желтой» прессой, — и цѣлая серія низшихъ и среднихъ школъ. Минувшимъ лѣтомъ здѣсь была земледѣльческая и промышленная выставка, прошедшая необыкновенно удачно. Новыя торговыя и промышленныя предпріятія возникаютъ чуть не ежедневно, и заработки продолжаютъ оставаться чрезвычайно высокими. Чернорабочій на земляной работѣ или по переноскѣ тяжестей получаетъ 2 доллара въ день, плотникъ или слесарь — 4–5 долларовъ. Благосостояніе города все-таки зиждется преимущественно на торговлѣ хлѣбомъ и скотомъ, и жизненные продукты попрежнему очень дешевы, даже сравнительно съ восточной половиной Америки. Однимъ словомъ, это благодатное мѣсто, которое притягиваетъ къ себѣ не только переселенцевъ изъ-за океана, но также сотни молодыхъ людей изъ Восточной Канады и Соединенныхъ Штатовъ, приходящихъ на поиски наживы и быстрой карьеры.
Каждый разъ, когда я прохожу по улицамъ такого молодого города, возникшаго въ областяхъ земли, занятыхъ англосаксонскою расой, во мнѣ возникаетъ странное чувство. Мнѣ кажется, что передо мной особая порода людей, ушедшая впередъ отъ остального человѣчества въ своей духовной приспособленности къ развитію культуры. Они носятъ въ себѣ инстинктъ общественной организаціи во всей его полнотѣ и сложности и, явившись на новое мѣсто, немедленно создаютъ свою общественную клѣтку во всѣхъ подробностяхъ и сразу, какъ будто по мановенію волшебнаго жезла. Они прямо начинаютъ съ детальнаго раздѣленія труда, и въ то время когда одни работники только намѣчаютъ просѣки для будущихъ улицъ, другіе уже обдумываютъ планы сложныхъ предпріятій, которыя должны возникнуть, чтобы отвѣтить еще не существующему, но уже предвидимому спросу. Всѣ эти тысячи людей заботятся только о матеріальномъ благосостояніи и умѣютъ устраивать его чрезвычайно быстро и искусно. Политическія надстройки, которыя отравляютъ жизнь населенія въ городахъ старой Европы, здѣсь совершенно отсутствуютъ. Люди приходятъ сюда не управлять, а наживать деньги. Порядка никто не охраняетъ, и никому въ голову не приходитъ нарушать его. Готовность пролить кровь за отечество здѣсь не составляетъ профессіи, и даже самое имя внѣшнихъ или внутреннихъ враговъ расплывается въ туманъ и переходитъ въ разрядъ малоупотребительныхъ словъ.
Тогда мнѣ вспоминаются иные города, тоже молодые и новые, возникшіе въ колоніяхъ другой великой расы міра, но устроенные по совершенно иному типу. Они возникли для административной надобности и застроены казенными постройками. Нѣкоторые на половину заселены казенными людьми, бывшими и настоящими, другіе кишатъ невольными поселенцами и трепещутъ предъ вѣчными разбоями. Они погружены въ кромѣшную тьму по ночамъ и въ невылазную грязь. Заработки въ нихъ разсчитываются на копейки, и въ довершеніе всего, если кто-либо печетъ пирогъ съ начинкой, то обязуется, по щедринскому рецепту, вырѣзать изъ него середину, дабы принести оную въ даръ.
Вспоминая эти подробности, я еще разъ воочію убѣждаюсь, что развитіе двухъ великихъ народовъ современнаго человѣчества, дѣйствительно, совершается по весьма различнымъ путямъ.
Черезъ два часа, устроивъ свои личныя дѣла, я опять возвратился на вокзалъ. Группа переселенцевъ въ смурыхъ свитахъ не выходила изъ моей головы; я хотѣлъ также поближе взглянуть, какъ Канадская желѣзная дорога и государственное управленіе распоряжаются этой разнохарактерной и разнородной массой пришельцевъ. Западный поѣздъ успѣлъ уйти, но на станціи было попрежнему тѣсно. Люди ходили взадъ и впередъ по платформѣ, таскали свои чемоданы и мѣшки, толкались и задѣвали другъ друга. Я прошелъ въ переселенческое управленіе, которое помѣщалось въ двухъ шагахъ отъ станціи, и черезъ нѣсколько минутъ въ сопровожденіи русскаго переводчика Деррика отправился осматривать эмигрантскій домъ, гдѣ наиболѣе бѣдные изъ пришельцевъ получаютъ даровой пріютъ на первыя недѣли. Деррикъ тоже былъ довольно любопытенъ. Въ виду наплыва галицкихъ и русскихъ переселенцевъ канадское правительство завело соотвѣтственныхъ переводчиковъ во многихъ городахъ по линіи желѣзной дороги. Между ними попадаются удивительные типы. Я видѣлъ, напримѣръ, переводчика-латыша, бывшаго городового, изъ Митавы, который говорилъ на особомъ чухонско-русскомъ діалектѣ и между прочимъ упрямо называлъ барановъ баранками. Большая часть переводчиковъ, впрочемъ, происходитъ изъ Галиціи. Все это неудачники, которые не сумѣли пристроиться ни къ какому болѣе прибыльному дѣлу и пошли на мелко-чиновничій, сравнительно плохо оплачиваемый трудъ.
Деррикъ былъ родомъ изъ Коломіи и первоначально воспитывался въ семинаріи, намѣреваясь избрать духовное поприще. Но въ одномъ изъ послѣднихъ классовъ съ нимъ произошла «непріятность приватнаго свойства», по его собственному краткому выраженію, и ему пришлось уѣхать изъ Галиціи. Онъ попалъ въ Вѣну, потомъ въ Парижъ и постепенно добрался до Западной Канады. Въ Виннипегѣ онъ прожилъ уже лѣтъ восемь и перепробовалъ много поприщъ, было даже секретаремъ мѣстной группы «рыцарей труда», основанной другимъ русскимъ переселенцемъ, Макарскимъ, но вскорѣ вышелъ изъ нея съ нѣкоторымъ трескомъ и пошелъ на казенную службу. Теперь у него, впрочемъ, были жена и четверо дѣтей, и мысли его были направлены только къ тому, чтобы упрочить свое положеніе на этомъ временно созданномъ мѣстѣ. По русски онъ говорилъ плохо и употреблялъ невпопадъ простонародные обороты, заимствованные отъ духоборовъ, которые постоянно приходятъ въ Виннипегъ на заработки. Деррикъ довелъ меня до дверей эмигрантскаго дома и ушелъ назадъ. Ему нужно было написать цѣлую груду актовъ объ отводѣ земли русинскимъ переселенцамъ, которые выбрали себѣ малоплодородные участки, лежащіе у самаго города, но до сихъ поръ не находившіе охотниковъ.
Эмигрантскій домъ состоялъ изъ двухъ отдѣльныхъ бараковъ. Одинъ — побольше и почище — назначался для болѣе культурныхъ переселенцевъ изъ Англіи и Скандинавскихъ государствъ. Въ немъ стояли кровати, застланныя простынями, и деревянные столы. Жильцовъ, однако, не было, ибо среди англо-скандинавскихъ пришельцевъ полные бѣдняки рѣдки. Кромѣ того, и англичане, и скандинавы питаютъ закоренѣлую ненависть ко всякаго рода казеннымъ помѣщеніямъ.
Другой баракъ назначался для восточныхъ варваровъ. Онъ былъ очень грязенъ, и вся мебель его состояла изъ деревянной лавки со сломанною ногой, которая была прислонена къ стѣнѣ и укрѣплена подставленнымъ снизу чурбаномъ. Груда соломенныхъ тюфяковъ была свалена въ углу. Полъ, навѣрное, не былъ мытъ со времени постройки, и досчатыя стѣны были испещрены слѣдами раздавленныхъ клоповъ. Къ моему удивленію, все населеніе барака состояло изъ малороссовъ изъ-подъ Полтавы, которые пріѣхали сюда нѣсколько дней тому назадъ и пока пріютились въ эмигрантскомъ домѣ. Ихъ было три семьи. Мужчинъ не было, они ушли на работу. Одна изъ функцій переселенческаго управленія — отыскивать работу своимъ кліентамъ, и оно исполняетъ ее чрезвычайно быстро и успѣшно. Такимъ образомъ, черезъ двѣ-три недѣли эмигрантъ уже получаетъ возможность занять собственную квартиру, и держать его въ казенномъ клоповникѣ нѣтъ болѣе основанія.
Группа женщинъ сидѣла на полу, собравшись въ кружокъ, и пила чай. Скатертью имъ служилъ головной платокъ одной изъ нихъ, которая сидѣла простоволосая, съ чайникомъ въ рукахъ и ребенкомъ на колѣняхъ. Рядомъ сидѣла другая, подобравъ ноги и сгорбившись надъ своей грубой глиняной чашкой. Она была еще совсѣмъ молодая, и лицо у нея было странное, — узкое, съ большимъ лбомъ и строгимъ выраженіемъ. Глаза у нея были выцвѣтшіе, прищуренные, очевидно больные. Они постоянно смотрѣли внизъ и даже въ разговорѣ почти никогда не обращались на лицо собесѣдника. Выходило, какъ будто эта женщина разговариваетъ сама съ собой или съ кѣмъ-то невидимымъ, кому она не рѣшается посмотрѣть въ глаза.
Множество ребятишекъ, маленькихъ, грязныхъ, полунагихъ, ползали во всѣхъ углахъ и кувыркались на грудѣ рухляди. Ихъ было такъ много, что они скрадывали пустоту барака и какъ-то придавали ему жилой видъ.
— Чьи же эти дѣти? — невольно спросилъ я, когда нѣсколько оборванцевъ, свившись въ живой клубокъ, скатились съ груды тюфяковъ, прямо мнѣ подъ ноги, не переставая на ходу тузить и щипать другъ друга.
Женскій кружокъ тотчасъ же вывелъ меня изъ недоумѣнія.
— У мене шестеро, — сказала простоволосая баба, — тутай въ Мелигранѣ. Та двое на улици, та одинъ съ батькомъ ушелъ.
— Та и у меня тоже девьять, — сказала ея сосѣдка съ лѣвой стороны, толстая, съ краснымъ лицомъ, одѣтая съ патріархальною простотой, въ длинную холщевую рубаху, подпоясанную шерстянымъ гайтаномъ. — У Дуни тоже девять, — прибавила она. — Вси здисяй въ Телеграмѣ.
Она ткнула пальцемъ въ грудь третью участницу кружка, маленькую сморщенную старушенку, потомъ указала рукой въ уголъ на группу копошившихся ребятишекъ. Мелигранъ и Телеграмъ, очевидно, составляли видоизмѣненіе непривычнаго слова эмигрантъ и обозначали эмигрантскій баракъ.
Молодуха съ больными глазами помолчала, не поднимая глазъ съ земли.
— А у мене нема ни едного, — наконецъ сказала она. — Ни дітей, — ни чоловіка!.. Я сама една!..
— Ото! — сказала простоволосая. — Тожъ тобі ладнійше одъ насъ (тебѣ лучше, чѣмъ намъ)!..
— Біда съ дітми на чужій стороні! — пояснила она, обращаясь ко мнѣ. — Та ще и въ дорозі, на чугунці тій… Хто плаче, хто гомонить, хто істи просить. А я имъ кажу: цытьте, діти, бо вкину подъ рейки, тутъ васъ машина и задавитъ (молчите, дѣти, не то кину на рельсы, тутъ васъ машина и задавитъ)!
— Ни! — сказала молодуха упрямо и просто. — Чоловікъ да дитина-то наймыльше одъ усего!..
— А на судні еще хуже, — продолжала простоволосая перебирать свои воспоминанія. — Блюютъ. Судно качае: бухъ, бухъ, бухъ! А я имъ кажу: цытьте, діти, бо вкину въ воду — то воны и замовчатъ!
Она говорила удивительно ровнымъ, почти безучастнымъ голосомъ. Очевидно, слезы, голодъ и готовность броситься въ воду или на рельсы поѣзда вошли въ житейскій обиходъ этой группы странницъ, и онѣ не видѣли во всемъ этомъ ничего особенно необыкновеннаго.
— У мене бувъ чоловікъ, — сказала молодуха, продолжая думать о своемъ, — да его въ москаляхъ спекли, въ Палтантурѣ. Потимъ того кажутъ, ступай домой! Тамъ духъ легкій, — вылічишься! А одъ же не вылічився, померъ.
Въ комнатѣ стало какъ-то тоскливо послѣ этихъ немногихъ словъ.
— А что, не скучно вамъ объ родномъ мѣстѣ? — спросилъ я по невольной ассоціаціи идей.
— Сумно? — переспросила простоволосая. — Зачѣмъ намъ сумовать? Можетъ, здѣсь лучше будетъ.
— Вездѣ Божья земля! — подхватила баба въ холщевой рубахѣ. — Насъ вонъ сосѣди съ села не пускали. Куда, говорятъ, ѣдете? На гибель ѣдете! И агентъ жидовскій… Вкинутъ васъ жиды въ воду, не довезутъ до мѣста… А все-же-таки довезли!
Молодуха не сказала ничего и вдругъ заплакала своими больными, наполовину незрячими глазами, и эти молчаливыя слезы были краснорѣчивѣе самаго подробнаго отвѣта.
Пятая женщина, одѣтая нѣсколько получше, сидѣла съ другого края группы. Это была гостья, жившая на вольной квартирѣ и пришедшая въ «Мелигранъ» навѣстить своихъ товарокъ.
— Христина!.. Ильпинская!.. — укоризненно заговорила она. — Та яка-жъ ты дурна!.. Здѣсь вѣдь справди лучше… — Вотъ я портомойниця, платья мою, — продолжала она, — полтретья доляра на два дні заробляю… Да еще піду, а пані спроситъ: «А паляница (хлѣбъ) у тебе есть?» Я скажу: «Нема», то она паляницу дастъ. А потомъ снова спроситъ: «А молоко у тебе есть?» А я опять скажу: «Нема». То она и молока дастъ.
— А по-каковски вы съ ней говорите? — поинтересовался я. — По-англійски?
— Отъ! — презрительно отозвалась гостья. — То бараняча мова: бя, бя! Я іи на розумъ не беру. А пані таки по-нашему молвитъ, по-руську. То наши земляки изъ Руссіи…
Портомойница имѣла въ виду русскихъ нѣмцевъ изъ Либавы и Саратова, которыхъ много въ Виннипегѣ и во всей Западной Канадѣ.
Большая часть живетъ очень зажиточно, особенно менониты, которые пришли сюда, когда страна была еще пуста, и могли выбрать лучшую землю.
Тѣ, которые остались въ городахъ, стали домовладѣльцами и купцами. Изъ позднѣйшихъ пришельцевъ многіе успѣли предварительно совсѣмъ обрусѣть и до сихъ поръ охотно говорятъ по-русски.
Часы пробили шесть. Рабочій день былъ оконченъ, и мужчины одинъ-по-одному стали собираться въ переселенческій баракъ. Пришелъ менонитскій проповѣдникъ, рыжій и приземистый, въ башмакахъ, огромныхъ, какъ лодки, и съ громаднымъ сѣрымъ цилиндромъ на головѣ, похожимъ на печную трубу. Онъ говорилъ по-нѣмецки, но все-таки часто вставлялъ въ рѣчь ломаныя русскія слова. Онъ разсказалъ мнѣ, что нарочно пріѣхалъ изъ своей деревни за 30 миль отъ города и что на-завтра онъ собирается проповѣдывать въ баптистской молельнѣ, куда сходились для молитвы почти всѣ русскіе переселенцы. Молельня эта, по его словамъ, пріобрѣла совершенно международный характеръ, и даже англійскіе члены конгрегаціи учатся распѣвать русскіе гимны вмѣстѣ съ переселенцами. Вслѣдъ за нѣмцемъ прошелъ какой-то старый полякъ или литвинъ, пьяный, истерзанный, безъ сюртука и съ бутылкой рома въ карманѣ. Голова у него была бѣлая, какъ лунь, но онъ держался пѣтушкомъ и даже отпускалъ довольно вольныя шутки. Женщины относились къ нему съ неистощимымъ терпѣніемъ.
— Выпилъ, старый! — добродушно говорили онѣ и очень скоро уложили его спать въ углу на тюфякахъ, прикрывъ его какой-то пестрой попоной, изображавшей одѣяло.
Большая часть пришедшихъ все-таки были русскіе. Они явились, какъ были на работѣ, въ грязныхъ холщевыхъ рубахахъ и съ руками, запачканными въ глинѣ. Все это были, очевидно, новички; даже ихъ рабочая одежда имѣла характерный русскій покрой и отличалась отъ американской. Картузы у нихъ были русскіе съ кожанымъ козырькомъ и ватнымъ подбоемъ. Нѣкоторые были совсѣмъ безъ шапокъ. У одного на головѣ красовался бѣлый гречневикъ совсѣмъ архаическаго вида.
Въ баракѣ, впрочемъ, не на чемъ было даже присѣсть.
— Пойдемъ лучше къ намъ! — предложилъ Капустинскій, рослый и костлявый портной, который жилъ въ Виннипегѣ уже третій годъ и имѣлъ болѣе постоянное обиталище, чѣмъ другіе.
Жилище Капустинскаго было на другомъ концѣ главной улицы. Онъ занималъ нижній этажъ полуразрушеннаго дома, въ верхнемъ этажѣ котораго находился складъ старой мебели. Внизу было такъ сыро и темно, что мы даже не подумали войти внутрь его и усѣлись на дворѣ на обрубкахъ бревенъ, разбросанныхъ по всѣмъ угламъ.
И здѣсь было много ребятишекъ. Они копошились у задней стѣны, на кучѣ песку за бревнами.
На мой вопросъ Капустинскій объяснилъ, что у него тоже девять дѣтей. Это, повидимому, было установленное число. Кромѣ собственныхъ дѣтей у Капустинскаго были два племянника и два пріемыша, и вся семья состояла изъ пятнадцати человѣкъ.
Гости продолжали подходить. Одни изъ нихъ только что побывали на рѣкѣ, чтобы смыть рабочую грязь, и волосы ихъ лоснились отъ сѣраго мыла. Трое сыновей Капустинскаго пришли вмѣстѣ. Они были почти совсѣмъ мальчики, и всѣ казались одного возраста. Съ ними пришелъ и старшій пріемышъ, высокій и крѣпкій, но съ меланхолическимъ выраженіемъ лица. Онъ не успѣлъ вымыться, и даже въ волосахъ его налипли кусочки сѣрой глины. Придя во дворъ, онъ немедленно вытащилъ изъ-за голенища истрепанную книжку и, усѣвшись на бревнѣ, принялся за чтеніе. Мало-по-малу во дворъ собралось около тридцати человѣкъ.
— Какъ это вы пріѣхали сюда? — задалъ я стереотипный вопросъ этой русской толпѣ, успѣвшей перебраться на совсѣмъ новую почву.
— А такъ и пріѣхали! — отозвался приземистый человѣкъ въ холщевыхъ штанахъ съ мотней и въ короткомъ жилетѣ, составленномъ изъ разноцвѣтныхъ заплатъ. — Изъ-подъ Полтавы… Тѣсно въ Полтавщинѣ. Затѣсненная земля…
— А на какія деньги? — спрашивалъ я.
Пестрый жилетъ не отвѣчалъ.
— Скажи ты, Грынь! — обратился Капустинскій къ своему сосѣду, небольшому человѣку съ бѣлокурой бородкой и свѣтло-голубыми глазами. Онъ держалъ въ рукахъ пилу, какъ эмблему своего ремесла.
— Какія наши деньги? — сказалъ Грынь. — Помогали одинъ другому, у кого чѣмъ было… Кто шматокъ земли продалъ. Въ Полтавщинѣ каждый кавалокъ земли — сто — двѣсти карбованцевъ, не такъ, какъ здѣсь. У кого хата была, у кого корова, — все деньги.
— Мнѣ вотъ братья помогли, — прибавилъ онъ. — Ты, говорятъ, холостой человѣкъ, испытай тую Америку, какая она для людей. Если понравится тебѣ, напиши; пріѣдемъ и мы…
— Что же вы, написали? — спросилъ я.
— Я еще денегъ не заробивъ! — отозвался Грынь. — Надо долга отдати, а то на слово не повѣрятъ!
Я не вполнѣ понялъ, имѣлъ ли разсказчикъ въ виду братьевъ по крови или по вѣрѣ, но это, по-видимому, были люди недовѣрчивые, которые не хотѣли пускаться на невѣрное предпріятіе.
— Мы тоже другъ-другу помогали! — сказалъ пестрый жилетъ.
Очевидно, тутъ было нѣсколько группъ, пріѣхавшихъ въ разное время.
— А то!.. Въ Писаніи сказано: помогай ближнему до семи разъ и еще семь разъ семь. Кто есть ближній? Перво — своя родина (собственные родные), потомъ — своя вѣра, потомъ — всѣ люди. То мы и помогали поэтому.
— А ни? — возразила портомойница на это своеобразное богословское заявленіе. Она вмѣстѣ съ Христиной послѣдовала за мужчинами. — Надо всякаго миловать ровно. Вотъ съ нами на пароходѣ жиды ѣхали, пять семей. Какія были деньги, все отдали на машину да на билетъ. А потомъ какъ засѣли въ Емигранѣ (она нѣсколько запнулась, но выговорила это слово правильнѣе другихъ), йисти нечего у нихъ. То мы имъ по доляру на день давали отъ своего имѣнія. Только бы не засохли они съ голода. Ой, бѣдненькіе, даже взгадывать худо такую бѣду! Плачутъ, руки цѣлуютъ, въ ноги кланяются. А мы имъ говоримъ: «Не намъ кланяйтесь, а Тому, Кто дае и вамъ, и намъ, на общую долю».
— А гдѣ лучше жизнь? — задалъ я другой стереотипный вопросъ.
— Та щожъ? — отозвался съ другой стороны двора мрачный, очевидно пессимистическій голосъ. — Бѣдному человѣку вездѣ худо, хоть сквозь землю пройди. Да хоть и въ Канадѣ этой, работай, какъ черный волъ, даже рубашка не обсыхаетъ.
— Опять закаркалъ! — съ неудовольствіемъ возразилъ человѣкъ въ пестромъ жилетѣ. Прировнявъ злото до блота… Какая намъ жизнь была, какъ воробью при дорогѣ. Кто схвативъ, тотъ и сдушивъ. А здѣсь наша заработка два доляра на день!
Пестрый жилетъ, очевидно, былъ оптимистомъ и поклонникомъ канадской жизни.
— А земля крѣпкая, какъ глей, — настаивалъ пессимистъ. — Ея и лопата не беретъ. Въ Полтавѣ нѣту такой крѣпкой земли. Работа легче…
— Легче! — съ негодованіемъ передразнилъ оптимистъ. — А курицу выгнать негдѣ. Вотъ она какая легкость. А здѣсь заплати десять доляровъ и бери пятьдесятъ десятинъ, еще съ прибавой.
— А за четвертакъ — лѣсу на постройку и топку! — подхватилъ другой голосъ. — Гдѣ еще есть на свѣтѣ такая благодать?
Вмѣсто земляныхъ работъ мысль ихъ перескочила на земельные надѣлы, и они перебирали условія отвода казенныхъ участковъ, которыя дѣйствительно даютъ каждому способному основать хозяйство 160 акровъ земли и необходимое количество лѣса, со взносомъ десяти долларовъ за участокъ.
— А порядокъ какой! — продолжалъ пестрый жилетъ. — Сомнѣваешься въ чемъ, такъ вонъ полисменъ стоитъ, подойди и спроси. Онъ тебя не ударитъ, не обругаетъ.
— Они даже по-нашему говорить стали! — подхватила портомойница.
— На той недѣлѣ я одного спросила, гдѣ тутъ большой красный домъ? Бѣлье я несла, да адресъ запутала. А онъ отвѣчаетъ по-нашему, по-русски, да такъ чисто: «Передъ домомъ стоишь, тетка, а сама спрашиваешь!»
— Знаютъ англики, — разсудительно сказалъ Грынь, — что русскому некогда учиться. Оттого и сами учатся по-нашему.
Эту полулегенду о томъ, что городовыхъ въ Виннипегѣ обучаютъ русскому языку, я слышалъ не одинъ разъ, и она показываетъ, какъ много довѣрія питаютъ русскіе переселенцы къ правительству своей новой родины.
— А мы не пойдемъ на землю! — отозвался одинъ изъ молодыхъ Капустинскихъ изъ своего угла.
— А лысый съ вами, не ходите! — сказалъ пестрый жилетъ.
— А отчего?
— Ванька говорить, — вмѣшался старый Капустинскій безпристрастнымъ голосомъ, — намъ и въ городѣ хорошо… У насъ вѣдь шесть человѣкъ на работу ходятъ, — прибавилъ онъ уже самъ отъ себя. — Вѣдь это цѣлый капиталъ!
— А на землѣ будешь самъ себѣ хозяинъ! — возразилъ пестрый жилетъ.
— Я и здѣсь буду хозяинъ! — сказалъ Капустинскій. — Вотъ куплю себѣ лотъ (участокъ) земли и построю домъ. Хлѣбъ, мясо здѣсь дешевы. Можно жить да Бога хвалить.
Это было неизбѣжное разслоеніе деревенскихъ и городскихъ элементовъ. Капустинскій, очевидно, уже накопилъ денегъ и выбиралъ для себя болѣе легкую жизнь въ городѣ.
— Въ деревнѣ пыль, жара! — сказалъ Ванька. — А у насъ дома какъ прохладно!..
Я только что прошелъ внутрь дома, чтобы напиться воды. Прохладное жилище Капустинскаго оказалось до такой степени грязно, что можно было только удивляться, какъ люди могутъ жить среди такой обстановки. Вся мебель была изломана. Постель состояла изъ груды тряпья, еще болѣе грязнаго, чѣмъ въ эмигрантскомъ баракѣ. Женщина пеленала ребенка на обѣденномъ столѣ, и пеленки оставили слѣдъ рядомъ съ корками хлѣба и неубранной миской. За послѣдніе два года я совсѣмъ отвыкъ отъ такихъ картинъ и теперь съ содроганіемъ думалъ, что эти люди, живущіе въ такомъ смрадномъ логовищѣ, навѣрное, являются своего рода избранниками среди полтавскихъ крестьянъ и вдобавокъ имѣютъ запасъ денегъ въ банкѣ или въ кубышкѣ.
— А я пойду на село, я пойду! — громко заговорила Ильпинская. — Землю искать пойду! Мои братья фармы побрали. Я къ нимъ пойду, тоже фармисткой (фермершей) стану…
— Какая это земля? — продолжала она, очевидно, по адресу пессимиста, порицавшаго твердость канадской почвы, хотя глаза ея смотрѣли совсѣмъ въ другую сторону. — Глей? Ты знаешь? Это — золотая земля. Брось въ нее что хочешь, хоть картошку вареную, она все родитъ!..
— Братики, — продолжала она, обращая свои слова къ другимъ слушателямъ, — я была тутъ у Галиціанки на фермѣ. Ухъ, грекъ ее бей! Вотъ хозяйство!. Одного маку цѣлый загонъ. Въ полтавщинѣ хлѣба столько не сѣютъ. Рѣдька — по человѣчьей головѣ. Картошку не могли всю выкопать…
Пріемышъ Капустинскаго поднялся мнѣ навстрѣчу съ книжкой въ рукахъ.
— Что такое залогъ? — спросилъ онъ. — Куда его залагаютъ? — Я посмотрѣлъ книжку. Это былъ дешевый русско-англійскій самоучитель, малопонятный даже для болѣе культурнаго читателя. — Еще вотъ видъ, это что, паспортъ? — продолжалъ бѣдный мученикъ грамматики. — А по-англійски какъ?
— У, русскій дурень! — немедленно подхватилъ Ванька. — По-англійски нѣтъ паспортовъ…
— А вы сами кто? — огрызнулся пріемышъ, складывая книги.
— Мы — англики! — убѣжденно сказалъ Ванька.
— Дурни англійскіе, — подтвердилъ пріемышъ, вынимая изъ кармана листокъ бумаги и обломокъ карандаша.
— Какъ это вы англики? — спросилъ я съ удивленіемъ.
— Конечно, — сказалъ Ванька. — Мы всю зиму въ школу ходили, — не то что Опанасъ!
— We are english (мы англичане)! — произнесъ онъ довольно правильно, но съ акцентомъ, болѣе приличнымъ для татарскихъ, чѣмъ для англійскихъ звуковъ. — Насъ и англійскіе ребята къ себѣ принимаютъ.
— Опанасъ — лобомъ трясъ! — со смѣхомъ сказалъ другой Капустинскій, задирая въ свою очередь пріемыша.
— Опанасъ! Лови свиней, а не насъ! — подхватилъ третій мальчикъ.
Опанасъ поднялся съ мѣста и подошелъ къ обидчикамъ.
— Если вы такіе умные съ братами, — сказалъ онъ, подавая Ванькѣ листокъ, исписанный неровнымъ почеркомъ, — нате ка, прочитайте.
Мальчикъ съ недоумѣніемъ повертѣлъ листокъ и передалъ его брату.
— Чертъ тебя знаетъ, что ты тутъ надряпавъ! — проворчалъ онъ презрительно, немного смущеннымъ голосомъ. — Глупство, должно быть.
На листкѣ было написано:
«Жокике уфпакь, татъ я ниву окшекъ анчриплтіе цумпи».
— Ага, не понимаешь! — съ торжествомъ сказалъ Опанасъ. — Это — тарабанска грамота.
— Это я написалъ, — обратился онъ ко мнѣ. — Хотите узнать, какъ я пишу отвѣтъ, англійскіе дурни?
Тарабанская грамота была очень наивнаго свойства, ибо она сохраняла всѣ первоначальныя гласныя, и при самомъ маленькомъ навыкѣ ее можно было читать, какъ открытую книгу.
Но Опанасъ, очевидно, былъ другого мнѣнія.
— А я тебя вотъ что спрошу, — прибавилъ онъ, снова обращаясь ко мнѣ: — ты, можетъ, въ Кобеляки поѣдешь?
— Наврядъ ли! — сказалъ я. — А что?
— Зачѣмъ наврядъ? — убѣждалъ меня мой собесѣдникъ. — Ты лучше поѣзжай въ в Полтаву и въ Кобеляки!..
— Зачѣмъ же мнѣ ѣхать? — переспросилъ я, не понимая, куда онъ мѣтитъ.
— Ну, вотъ, — сказалъ Опанасъ. — Я бы съ тобой письмо написалъ, такое, тарабанское… Цѣлѣе было бы!..
Хозяйка собрала ужинъ для своей семьи, и гости одинъ за другимъ стали расходиться. На-завтра было воскресенье, и Капустинскій пригласилъ меня посѣтить международную молельню, но я отговорился недосугомъ. На слѣдующее утро вождь духоборовъ, Петръ Веригинъ, долженъ былъ проѣхать черезъ Виннипегъ, и я намѣревался провести этотъ день съ духоборами, которые составляютъ въ Виннипегѣ совсѣмъ отдѣльный кругъ отъ малорусскихъ баптистовъ.
Когда въ воскресенье утромъ я вышелъ изъ дома, было еще очень рано. День былъ тихій и теплый, какіе наступаютъ въ сѣверныхъ степяхъ только въ серединѣ лѣта, когда земля совсѣмъ разогрѣется и разомлѣетъ и примется переливать свои лучшіе соки въ зеленыя жилы молодаго урожая. Воздухъ былъ ясенъ и неподвиженъ. Даже молодыя деревья на бульварѣ стояли не шевелясь и лѣниво подставляли свои листья подъ возрастающіе потоки свѣта и тепла.
Какая-то торжественная тишина стояла надъ бойкимъ Виннипегомъ. Это было начало воскреснаго отдыха, соннаго, лѣниваго, полулетаргическаго, который, повидимому, совершенно необходимъ англосаксонскому Западу послѣ лихорадочнаго напряженія недѣльной работы. Прохожихъ на улицѣ было совсѣмъ мало. Я постоялъ на углу, дожидаясь трамвая, но ни одинъ вагонъ не показывался на этомъ обыкновенно столь оживленномъ перекресткѣ. Я обратился съ вопросомъ къ одинокому старику, который медленно переходилъ съ одного угла на другой, но вмѣсто отвѣта онъ неодобрительно покачалъ головой.
— Мы въ Канадѣ всѣ любимъ отдыхать, — сказалъ онъ, наконецъ, въ видѣ объясненія, — и мы очень довольны этимъ!
Я пересталъ дожидаться трамвая и пошелъ по тротуару рядомъ со старикомъ.
— Вы съ Востока? — спросилъ онъ, глядя на мои сапоги.
Я отвѣчалъ утвердительно. По дорогѣ, въ Монреалѣ, я купилъ себѣ сапоги, и, вѣроятно, они были слишкомъ новы для моего остального костюма.
— Господь Богъ создалъ воскресенье для всѣхъ, — строго продолжалъ старикъ, — а въ томъ числѣ и для машинистовъ на трамваѣ.
Это было все-таки, по англо-саксонской мѣркѣ, необыкновенное проявленіе общительности, ибо старикъ обращался ко мнѣ уже въ третій разъ, но насъ было только двое на улицѣ, и ему, видимо, хотѣлось завязать приличный разговоръ въ благочестивомъ воскресномъ стилѣ.
У меня, однако, не было никакого желанія возражать своему новому собесѣднику. Я всегда держался того мнѣнія, что если палестинская «черта осѣдлости» съ ея неугомоннымъ религіознымъ горниломъ дѣйствительно сдѣлала человѣчеству серьезный и цѣнный подарокъ, то этимъ подаркомъ является еженедѣльный субботній юбилей. Господь Богъ въ своей неизреченной благости трудился надъ созиданіемъ міра только шесть дней, въ седьмой же день почилъ отъ трудовъ; «князья земли сей» волей-неволей должны были послѣдовать примѣру Господа и разрѣшить своимъ бѣлымъ, желтымъ и чернымъ рабамъ эту столь безразсудно-непроизводительную затрату седьмой части всего рабочаго времени. Еженедѣльный отдыхъ есть лучшее наслѣдство, которое досталось современному человѣчеству отъ сѣдой древности, и для того, чтобы закрѣпить его, понадобились синайскій громъ и двѣ пары каменныхъ Скрижалей. Я вполнѣ убѣжденъ, что безъ прямого приказанія свыше самая идея о немъ даже теперь, въ началѣ двадцатаго вѣка, показалась бы современнымъ жрецамъ и архонтамъ соблазнительной и волнующей умы. Въ лучшемъ случаѣ ее пришлось бы поставить въ программѣ minimum прежде восьмичасоваго рабочаго дня, и исторія была бы еще на нѣсколько вѣковъ сзади.
Улица свернула влѣво и привела насъ на берегъ рѣки къ огромному парку, составляющему лучшее украшеніе города Виннипега. Это былъ первобытный лѣсъ, почти не тронутый и только слегка подчищенный въ самыхъ глухихъ мѣстахъ, такъ, чтобы не испортить его растрепанной и небрежной красоты. Я прошелъ по узкой дорожкѣ, протоптанной въ толстомъ слоѣ опавшихъ листьевъ, и вышелъ на рѣку. Она катилась широко и красиво, и какъ-то не хотѣлось вѣрить, что эта живая сила уходитъ на сѣверъ къ заброшенному озеру и къ вѣчно окруженному льдами заливу Полярнаго моря.
Здѣсь, вблизи городской черты, въ предѣлахъ этого прекраснаго естественнаго парка рѣка Ассинобоинъ дышала мирнымъ оживленіемъ. У каждой стрѣлки были привязаны лодки, увѣшанныя разнообразными снарядами любительской рыбной ловли, оставленными съ вечера; мелкіе островки, лѣпившіеся у береговъ, были какъ будто привязаны къ нимъ линіями узкихъ мостковъ съ деревянными перилами и даже съ проволокой телефона, переброшенной взадъ и впередъ. Я взглянулъ впередъ и сталъ понимать, почему городъ Виннипегъ выглядѣлъ такъ безлюдно въ это воскресное утро. По всей безконечной полосѣ прибрежнаго парка были разбросаны палатки, вперемежку съ утлыми избушками, сколоченными изъ барочныхъ досокъ. Это былъ настоящій дачный городъ, населенный рабочими, приказчиками и другими мелкими людьми. Они вели здѣсь идиллическую жизнь, выбирая себѣ на городской землѣ облюбованный участокъ и устраиваясь на немъ по собственному благоусмотрѣнію.
Нѣкоторые изъ дачниковъ, видимо, старались устроиться поудобнѣе. Деревянныя стѣны ихъ жилищъ были окружены кокетливыми полотняными навѣсами. Впереди, на расчищенной площадкѣ, стояла чугунная плита американскаго образца со всѣми новѣйшими ухищреніями и добавочными приспособленіями, и ея высокая труба, поднимавшаяся среди деревьевъ прямо подъ открытомъ небомъ, напоминала фабрику, уменьшенную до удобопереносимыхъ размѣровъ и приспособленную для домашнихъ удобствъ. Около печки помѣщалась полѣнница сосновыхъ дровъ, даже груда угля; цвѣтные гамаки висѣли на деревьяхъ, и на самомъ видномъ мѣстѣ красовался Union Jack, а въ русскомъ вольномъ переводѣ — Союзный Ванька, — національный флагъ, безъ котораго не обходится въ Америкѣ ни одна порядочная усадьба.
Большая часть дачниковъ предпочитала, однако, первобытную жизнь лѣтняго кочевника, столь распространенную во всѣхъ предѣлахъ американскаго континента. Просторныя палатки были укрѣплены на грубо отесанныхъ кольяхъ. Предъ входомъ было мѣсто для костра, съ деревяннымъ треногомъ для котла, какъ устраиваетъ его до сихъ поръ индійскій охотникъ, и даже топливо состояло изъ груды хвороста, котораго до сихъ поръ было много въ этомъ прибрежномъ лѣсу.
Двѣ линіи желѣзныхъ рельсовъ проходили сквозь этотъ полотняный поселокъ, и жители его могли съ удобствомъ ѣздить въ Виннипегъ для работы и покупокъ. Впрочемъ, въ дачномъ городѣ были собственныя лавки и даже первобытный театръ, передѣланный изъ стараго сарая. Здѣсь упражнялись по субботамъ мѣстные любители, разыгрывая героическія сцены изъ послѣдней бурской войны, въ которой Канада принимала такое живое участіе.
Дачный городъ раскинулся такъ широко, что я предпочелъ вернуться съ полдороги и отправился обратно въ Виннипегъ вдоль того же рѣчного берега. Населеніе стало просыпаться. Въ одномъ углу мужчина рубилъ дрова, а женщина раскатывала на желѣзномъ листѣ тѣсто для лепешекъ. Въ другомъ углу жарили шашлыкъ, пекли картофель въ золѣ, перепекали сухой маисъ на чугунной сковородкѣ. На берегу рѣки веселая компанія пекла на палочкахъ мелкую, повидимому только-что пойманную рыбу. Стаи ребятишекъ купались или возились на пескѣ, устраивая послѣ утренней ванны атлетическія игры; другая веселая компанія, вся безъ сюртуковъ и жилетовъ, уже пила пиво на открытомъ воздухѣ, черпая его ковшикомъ изъ деревяннаго боченка. Всѣ эти люди, очевидно, умышленно старались жить попроще и послѣ прозаической недѣльной работы въ пыльныхъ мастерскихъ и конторахъ находили особенное удовольствіе разыгрывать сельскихъ Робинзоновъ на мирномъ лонѣ подгородной природы.
Паркъ заканчивался широкимъ пустыремъ, на которомъ паслись лошади и коровы. Дальше начинался желѣзнодорожный лабиринтъ, заставленный ненужными вагонами, заваленный заржавленными частями какихъ-то разнообразныхъ машинъ, старымъ желѣзомъ и тому подобнымъ хламомъ. Я перешелъ по мосту черезъ Ассинобоинъ. Внизу, подъ откосомъ на небольшой площадкѣ, поросшей чахлою травой, бѣлѣло еще нѣсколько палатокъ. Передъ ними тоже теплились костры, возились люди, приготовляя пищу. Я спустился внизъ, чтобы посмотрѣть поближе на этотъ новый дачный поселокъ, умудрившійся прилѣпиться чуть не подъ самымъ мостомъ, въ центрѣ желѣзнодорожнаго хаоса.
Это была духоборская молодежь, занятая въ Виннипегѣ на лѣтнихъ заработкахъ. Ихъ было около пятидесяти человѣкъ, и вмѣсто того чтобы ютиться въ городѣ по англійскимъ харчевнямъ, они предпочли послѣдовать примѣру дачниковъ и отабориться всѣмъ вмѣстѣ на вольномъ воздухѣ. Они выбрали себѣ мѣсто вблизи своихъ работъ, не желая тратить ежедневно по гривеннику на трамвай.
Это была вторая группа русскихъ людей, которую я встрѣтилъ въ Виннипегѣ, но они рѣзко отличались отъ хохлацкихъ земляковъ, бѣжавшихъ очертя голову изъ утѣсненной полтавщины и запачканныхъ до самой шеи въ канадскую глину. Здѣсь все были молодцы на подборъ, красивые, крѣпкіе, одѣтые въ чистое платье цивилизованнаго покроя и похожіе скорѣе на какое-то новое племя, которое еще не родилось, но должно родиться на Руси, провѣяться на элеваторѣ, который перетряхаетъ русскую сырую рожь до самаго дна мѣшковъ и обдуваетъ ее со всѣхъ сторонъ теплымъ и вольнымъ воздухомъ. Послѣ трехлѣтняго пребыванія въ Канадѣ они уже выглядѣли совсѣмъ старожилами и хлопотали вокругъ своего лагеря подъ мостомъ съ такою увѣренностью, какъ будто это мѣсто было занято еще ихъ дѣдами и отцами. Палатки у нихъ были такія же бѣлыя и большія, какъ и у англійскихъ дачниковъ. Внутри земля была подкопана, умощена досками и укрыта одѣялами и простынями, такъ что образовались довольно удобныя кровати.
Завтракъ былъ готовъ. Духоборы немедленно усадили меня за столъ и сунули мнѣ въ руки точеную деревянную ложку издѣлія собственныхъ мастерскихъ Канадской Духоборіи.
Я попробовалъ отговориться, но долженъ былъ уступить гостепріимству моихъ новыхъ знакомыхъ.
— Поѣшь съ нами борща! — настойчиво говорили они. — Полно тебѣ англійскимъ прѣснымъ хлёбовомъ брюхо ополаскивать.
Духоборскій борщъ былъ горячій и густой, биткомъ набитый различными овощами и обильно заправленный коровьимъ масломъ. Я свелъ съ нимъ потомъ близкое знакомство во время своихъ странствованій по духоборскимъ селамъ.
— Чѣмъ намъ жить у англиковъ да платить по полудоляру на день, лучше же намъ варить себѣ по-своему, — говорили духоборьі. — Наше брюхо требуетъ другую пищу, — борщъ, квасъ, кашу, крутой хлѣбъ, все кислое да прочное.
Это была русская національная стихія, которая не хотѣла идти на компромиссъ съ американскимъ сладкимъ картофелемъ и слоенымъ пирогомъ изъ тыквы.
— Бѣда! — жаловались мнѣ потомъ члены духоборскаго комитета. — Приходится намъ по общественнымъ дѣламъ переѣзжать изъ города въ городъ. Конечно, заѣзжаемъ въ гостиницу; между прочимъ ѣда ихняя очень для насъ неподходящая. Мяса мы не ѣдимъ, одинъ хлѣбъ да картошку. Только деньги переводимъ зря. Пробовали мы уговаривать ихъ. Берите съ насъ только за ночлегъ, а объ ѣдѣ нашей не пекитесь. Мы себѣ будемъ свой борщъ варить, хоть въ полѣ на таганѣ. Не хотятъ ни за что. Подавай имъ по два доляра въ день съ каждаго человѣка. Теперь стали мы знакомцевъ заводить по городамъ. Такъ много легче!..
Мы разговорились съ духоборами, какъ будто старые пріятели, знающіе другъ друга уже Богъ знаетъ сколько лѣтъ.
Отъ этой группы русской простонародной молодежи, закинутой на другую сторону земного шара, на меня пахнуло яркимъ и простымъ очарованіемъ, какъ отъ полевыхъ цвѣтовъ, растущихъ среди преріи, которая открыла для нихъ свои гостепріимные предѣлы. Они дѣйствительно походили на цвѣты или на молодые плоды, еще покрытые первымъ дѣвственнымъ пушкомъ. Всѣ они были такіе славные, чистые, прозрачные, какъ стекло. Никто изъ нихъ не пилъ водки и не курилъ табаку. Уста ихъ не раскрывались для крѣпкихъ словъ, которыя считаются традиціонной принадлежностью русской народной рѣчи, даже въ полуофиціальномъ обиходѣ. За три года ни одинъ изъ нихъ не имѣлъ столкновенія съ канадской полиціей, не сидѣлъ въ участкѣ, не судился у мирового судьи, однимъ словомъ, не продѣлывалъ всѣхъ тѣхъ прелестей, которыми такъ богата наша широкая всероссійская улица. Зато эти мужицкія дѣти, таскавшія землю и ворочавшія бревна въ канадскомъ городѣ, живо напомнили мнѣ нашу университетскую молодежь. У нихъ были такіе же чуткіе ко всему, интеллигентные души и умы, хотя около половины изъ нихъ были малограмотны, а другіе тоже не пошли дальше хрестоматіи и «Родного Слова». Но учиться и мыслить можно не только по старымъ книжкамъ или даже по новѣйшимъ литографированнымъ лекціямъ.
Эти духоборскіе юноши выросли въ критическую эпоху, на поворотѣ жизни своего небольшого міра. Они скитались вмѣстѣ со своими отцами по холоднымъ грузинскимъ ауламъ, потомъ переѣзжали черезъ океанъ. Исторія выбросила ихъ вмѣстѣ со всей общиной прямо на безлюдную степь, гдѣ не было ничего, кромѣ сусликовъ и комаровъ, и въ минувшіе три года они работали больше и тяжелѣе всѣхъ, создавая матеріалъ для новаго жизнестроительства. Вмѣстѣ со всей общиной эти молодые люди участвовали въ выработкѣ своеобразныхъ идеаловъ, которая совершается въ оригинальномъ русско-канадскомъ околоткѣ, изо дня въ день и изъ мѣсяца въ мѣсяцъ путемъ безконечныхъ бесѣдъ и съѣздовъ и непрерывной проповѣди, и неудивительно, что, вырастая на такой почвѣ, они привыкли къ каждому явленію подходить съ вопросомъ: зачѣмъ?
Они разсказали мнѣ много любопытнаго про устройство духоборской жизни. Сорокъ семь селъ Іорктонскаго округа соединились всѣ въ одну большую общину, составили общую кассу и одно огромное хозяйство и для управленія имъ выбрали комитетъ изъ трехъ лицъ съ Петромъ Веригинымъ во главѣ. У новой общины были самые широкіе планы насчетъ покупки машинъ и племеннаго скота, устройства общественныхъ складовъ, мастерскихъ и даже фабрикъ. Многое было уже осуществлено или на пути къ осуществленію. Главною помѣхой служилъ недостатокъ въ наличныхъ средствахъ для основного и оборотнаго капитала, ибо духоборы не привезли съ собой въ Канаду ничего, кромѣ долговъ. Чтобы сколько-нибудь пополнить свои нужды, община рѣшила отправитъ на заработки двѣ трети своего взрослаго мужского населенія, что составляло больше тысячи человѣкъ. Остальная треть вмѣстѣ съ женщинами взяла на себя всѣ домашнія и полевыя работы. Часть отхожаго контингента работала на подрядѣ, который община сняла на постройкѣ желѣзной дороги отъ Лебяжьей Рѣки къ городу Принцъ-Альберту. Другіе разошлись по ближайшимъ округамъ на три сотни миль въ окружности, занимаясь земляными работами, выдѣлкой кирпичей, постройкой домовъ, а въ страдную пору — также уборкой хлѣбовъ. Всѣ деньги поступали въ общую кассу, — и соединенная сумма заработковъ къ осени должна была достигнуть до ста тысячъ долларов. Эти юные подвижники именно затѣмъ и жили въ палаткахъ, сами варили себѣ щи и разсчитывали каждый центъ, чтобы сдѣлать свой взносъ по возможности побольше. Однако обязательности никакой не было. Кто хотѣлъ и считалъ нужнымъ, покупалъ себѣ платье, часы, даже гостинцы домашнимъ. Никто никого не усчитывалъ, но единодушіе было поразительное, и общій результатъ превосходилъ всякое вѣроятіе. Единственное соперничество, которое существовало, состояло въ томъ, кто кого обгонитъ заработкомъ. Надо сказать, что оживленное время для заработковъ въ Канадѣ — весна и лѣто. Зимою все замираетъ, даже желѣзная дорога перестаетъ строиться. Молодые духоборы со вздохомъ разсказывали, что за всѣ четыре года они ни разу не видали, какъ растетъ трава на ихъ деревенскихъ поляхъ.
— Уйдемъ — черно и придемъ — черно! — жаловались они, — какъ-будто и не росло ничего, — или же бѣло. Наши деревенскіе уже стали кой-которую картошку и рѣпу въ землѣ оставлять до нашего прихода. Потѣшьтесь, говорятъ, вы, свѣжій овощъ выдерните изъ гряды своими руками.
— Хорошо у насъ по деревнямъ! — мечтательно вспоминали молодые духоборы. — Теперь капуста уже завилась, дѣвки сѣно гребутъ, поютъ, должно быть. Такъ поютъ у насъ, — прибавляли они, — поле вздымается, небо на землю хочетъ упасть. Вотъ поѣдешь, самъ услышишь!..
Несмотря на эту меланхолію, они были настроены радостно и возбужденно и надѣялись, что благосостояніе общины скоро встанетъ на прочную основу.
— Ничего! — утѣшали они сами себя, — только бы это лѣто намъ дотерпѣть. Сей годъ у насъ такіе посѣвы, что, если, дастъ Богъ, создастся урожай, на будущую весну перестанемъ уходить, станемъ лучше прибавлять свое поле.
Я спросилъ у молодыхъ людей, въ которомъ часу долженъ пріѣхать Веригинъ.
— А вотъ кончимъ завтракъ и пойдемъ вмѣстѣ! — сказали они. — Пожалуй, что они уже пріѣхали, квартира-то ихняя на другомъ концѣ города. Молокане тутъ есть Казабовы, изъ армянъ, Петюшка къ нимъ всегда заѣзжаютъ!
Они говорили о своемъ руководителѣ во множественномъ числѣ, но въ то же время называли его уменьшительнымъ ласкательнымъ именемъ. Впрочемъ они относились и другъ къ другу съ такими же ласкательными обращеніями. Черезъ полчаса они передѣлали соотвѣтственно и мое имя и стали называть меня Володя и братецъ. О Веригинѣ они отзывались съ такой любовью, что ласкательное имя его получало въ ихъ устахъ совсѣмъ особенный характеръ.
— Какой человѣкъ, — неустанно повторяли они. — Ласковый, учительный, словоохотливый, ко всякому съ привѣтомъ, для всякаго съ помощью. Такого другого нѣту во всѣхъ духоборахъ.
Мы взобрались на верхъ и пошли по той же широкой главной улицѣ, сокращая время непрерывнымъ разговоромъ.
Больше всѣхъ говорилъ Миша Казаковъ, стройный, бѣлокурый, съ вьющимися кудрями и румянцемъ во всю щеку, поминутно вспыхивавшимъ и пропадавшимъ безъ всякой причины. Ему не могло быть больше восемнадцати или девятнадцати лѣтъ, и онъ походилъ на дѣвушку, переодѣтую мальчикомъ. Тѣмъ не менѣе, Миша завѣдывалъ паровиками на большомъ кирпичномъ заводѣ и зарабатывалъ больше ста долларовъ въ мѣсяцъ.
— И въ Канадѣ-то не все ровное! — говорилъ Миша. — Есть одно хорошее, а другое — худое… Вотъ, къ примѣру, англики нарекаютъ на насъ, что мы хотимъ жить селами на обчинѣ. По-ихнему, каждый человѣкъ долженъ жить на своемъ участкѣ. А по-нашему, это — самое звѣрство. Потому что живетъ человѣкъ въ пустынномъ мѣстѣ одинъ въ родѣ звѣря… Еще другое. Семьистому человѣку поодиночкѣ жить не бѣда, а малосемейнымъ — худо. Захвораетъ если, никто, пожалуй, и не навѣдается.
— Вотъ я вамъ случай разскажу, — продолжалъ онъ. — Здѣсь фермы нарастаютъ въ родѣ какъ пчелиный сотъ, рядышкомъ одна подлѣ другой. Кто позже всѣхъ пришелъ, тотъ садится съ краю, а дальше, конечно, лѣсъ, либо степь. Въ прошломъ году выѣхалъ англикъ одинъ тоже на ферму, бѣдненькій такой, маломочный, жена у него молодая и одинъ ребеночекъ грудной. Денегъ у нихъ нѣту, надо на работу идти. Вотъ онъ побился недѣли три, уладилъ для нихъ хибарку, изъ хвороста плетеную, самъ ушелъ на дорогу копать землю. Близко работу не нашелъ, послали его за триста миль на сторону. Написалъ домой письмо, отвѣта нѣтъ. Думаетъ: видно къ моему участку еще почта не прошла. А заработокъ хорошій. А дома у него тѣмъ временемъ хозяйка захворала или попритчилось чего. Никому, конечно, и горя нѣтъ, что вотъ не показывается человѣкъ. Да и не знаетъ никто. Этакъ недѣли черезъ три индѣи мимо шли ассинобойскіе, одна индѣйка зашла хлѣба вымѣнять. Перье они утиное собираютъ да на печеный хлѣбъ мѣняютъ, индѣи эти. Смотрятъ, а хозяйка-то ужъ холодная лежитъ, да и ребенокъ холодный, съ голоду видно замеръ…
Вотъ какъ выходитъ, ежели въ степѣ поодиночкѣ жить, — закончилъ Миша. — Наши живутъ гуртомъ, цѣпляются другъ за дружку, какъ репешочки.
— И въ городахъ у нихъ по-всякому, — продолжалъ Миша.
Съ непорочной высоты своихъ девятнадцати лѣтъ онъ подвергалъ окружающій міръ самой безпощадной критикѣ.
— Лучше, конечно, чѣмъ тамъ, а выходитъ одно на одно. Я же еще тамошняго не помню хорошо, — вставилъ онъ, — больше слыхалъ отъ старшихъ… А про здѣшнее скажу: если у кого денегъ нѣтъ, того считаютъ хуже грязи. А компанейщикъ Сипіаровъ всю округу въ рукахъ держитъ.
— Какой Сипіаровъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.
— S. Р. R. Company, — объяснилъ Миша по-англійски.
Первыя три буквы обозначаютъ Canadian Pacific Railway (Канадская Тихоокеанская дорога) и произносится по-англійски си пи аръ. Духоборы безцеремонно передѣлали эти безличныя акціонерныя буквы въ жадное олицетвореніе канадскаго капитала, подъ именемъ компанейщика Сипіарова. Я сталъ разспрашивать духоборскихъ юношей о городскихъ увеселеніяхъ и диковинахъ, въ которыхъ нѣтъ недостатка въ бойкой столицѣ Западной Канады. Обыкновенно первобытные умы прежде всего вовлекаются именно въ орбиту этихъ грязныхъ и грубо раскрашенныхъ приманокъ, и мнѣ было любопытно узнать, насколько эта свѣжая молодежь поддается такому непосредственному зрительно-слуховому влеченію.
Миша однако встрѣтилъ мои разспросы тѣмъ же самымъ, непримиримымъ осужденіемъ.
— Театры? — говорилъ онъ, — а что въ нихъ смотрѣть? Мы пробовали, ходили. Только одна срамота. Парни да дѣвки ломаются. Безстыдники! — заключилъ онъ совсѣмъ по-дѣтски, и его румянецъ снова вспыхнулъ до самыхъ ушей. Повидимому, онъ вспомнилъ подробности своего личнаго опыта въ посѣщеніи какого-нибудь изъ виннипегскихъ кафе-шантановъ.
— Не говори! — вмѣшался другой духоборскій критикъ, по виду совсѣмъ подростокъ, еще моложе Миши. У него были веселые сѣрые глаза и пріятный, слегка картавый голосъ.
— Театры бываютъ разные. Вотъ я зимуся видѣлъ въ Менодозѣ, одинъ драмъ давали, какъ его, «Отеллу», сочиненіе Шекспира, — сколь хорошо!.. Даже въ книжкахъ столь хорошо не пишутъ. Главный игральщикъ тамъ нигро, черенъ арапъ по-нашему, свою жену удушаетъ на сценѣ.
— Что же хорошаго! — угрюмо возразилъ Миша. — Значитъ, онъ убивецъ…
— Онъ не виноватъ! — горячо возразилъ защитникъ драмы. — Его злой человѣкъ подбилъ. Онъ потомъ съ горя самъ зарѣзался. Вѣрите, я ревма-ревѣлъ отъ жалости! — простодушно признался онъ, обращаясь ко мнѣ.
Меня, однако, занимала совсѣмъ другая идея.
— Вы, значитъ, понимаете англійскій театръ? — спросилъ я молодого театрала.
— Понимаю! — скромно отвѣтилъ мальчикъ. — Я въ школѣ учился двѣ зимы, а кой-чему занялся отъ англійскихъ ребятъ.
Лица его товарищей покрылись улыбками.
— Ты говоришь по-англійски? — обращались они ко мнѣ наперерывъ.
— А ну, поговори-ка съ нимъ!
Мы заговорили по-англійски.
— И съ Мишенькой Казаковымъ! — поощряла публика. — Мишенька, ты чего!
Миша тоже вмѣшался въ разговоръ. Къ моему великому изумленію и даже стыду, эти духоборскіе ребятки, прожившіе въ Канадѣ неполныхъ четыре года, имѣли надо мной рѣшительное преимущество. Они употребляли болѣе правильные обороты, и въ особенности произношеніе ихъ было гораздо чище и ближе къ англо-саксонскому образцу.
— Видишь, какъ вы говорите, — не удержался я, — гдѣ это вы набрались?
— Отъ чего же намъ не говорить? — просто возразилъ Миша. — Англійскіе же ребята говорятъ.
Онъ, видимо, не понималъ моего удивленія. Но другой изъ его товарищей, высокій худощавый брюнетъ, съ энергичнымъ лицомъ смуглаго кавказскаго типа, понялъ.
— Правда, — сказалъ онъ, — есть изъ духоборскихъ ребятъ такіе, что имѣютъ умъ липкій. Охотятся учиться. Что увидятъ или услышатъ, перенимаютъ до разу.
— Мы что! — возразилъ Миша очень просто и скромно. — Мы всегда съ англиками, имѣемъ случай. А вотъ по селеніямъ есть тоже шустрые ребятенки, ухъ азартные учиться. Зимой придемъ домой, какъ они начнутъ приставать, даже плачутъ иные. Учите насъ, чему сами знаете.
— Вотъ поѣдешь, увидишь самъ! — прибавилъ онъ въ заключеніе.
Я слышалъ эту фразу уже въ десятый разъ, и она стала раздражать мое любопытство. Мнѣ захотѣлось поскорѣе попасть въ этотъ своеобразный міръ, гдѣ, повидимому, складывалась совсѣмъ новая русско-канадская жизнь.
Мальчикъ, защищавшій «Отелло», неожиданно вернулся къ вопросу о зрѣлищахъ.
— Есть тутъ еще представленіе, — заговорилъ онъ, — Salvation-армія (армія спасенія)… Ходятъ по улицамъ въ мундирахъ, съ бубнами, съ музыкой. Потомъ станутъ на перекресткѣ, одинъ выйдетъ впередъ, начинаетъ проповѣдь:
«Не ходите въ кабакъ, не пейте водку, отступитесь отъ своихъ грѣховъ. Спасеніе — простая штука. Богъ вамъ поможетъ. Я, говоритъ, тоже грѣшилъ, а потомъ пересталъ. Такъ и вы перестаньте!»…
Онъ пересказывалъ съ такимъ добродушнымъ и наивнымъ видомъ, что я не могъ разобрать его собственнаго отношенія къ проповѣди простого спасенія. Но слушатели разсмѣялись, и мое сомнѣніе исчезло.
— Намъ не очень нравитъ, — сказалъ Миша. — Эти мундиры, барабаны, флаги, зачѣмъ это? И проповѣдь ихняя: не разберешь, то ли они балагурятъ, то ли о дѣлѣ говорятъ. Опять же, гдѣ ни станутъ, сейчасъ послѣ проповѣди деньги собираютъ въ шапку, а то въ бубенъ. И такъ назойно пристаютъ. «Намъ, говорятъ, надо на бѣдныхъ». Будто безъ этихъ денегъ нельзя людямъ помогать.
— Съ вѣтру они говорятъ! — сказалъ брюнетъ. — Не пей водку, не грѣши. Кто же этого не знаетъ? А ты самъ загори, тогда и другаго обожжетъ.
Взглядъ его вспыхнулъ, голосъ сталъ глуше и проникновеннѣе, какъ-будто онъ собирался тотчасъ же осуществить свой вызовъ и сдѣлать попытку «глаголомъ жечь сердца людей» въ стилѣ пушкинскаго «Пророка».
Это была живая иллюстрація къ описанію такъ-называемаго крестоваго похода духоборовъ, которое обошло всѣ американскія газеты осенью 1902 года. Огонь духоборскаго ученія, очевидно, еще горѣлъ пламенемъ, раскаленнымъ до-бѣла, если даже эти зеленые юноши, пришедшіе сюда на заработки и таскавшіе глину на плечахъ въ шесть дней недѣли, на седьмой день вмѣсто отдыха загорались жаждой проповѣди при каждомъ случайномъ поводѣ. Но въ этой кучкѣ молодыхъ духоборскихъ рабочихъ, несмотря на ихъ общинное единодушіе, было все-таки нѣсколько различныхъ теченій, какъ въ каждой группѣ людей, существующей на землѣ.