22

Тревайз, объятый чувством, похожим на наркотический дурман, гадал, сколько же прошло времени.

Рядом с ним лежала Мица Лайзалор, Министр Транспорта, на животе, повернув голову набок, с открытым ртом и громко храпела. Тревайз с облегчением понял, что ока спит, и как только проснется, надеялся он, поймет, что спала.

Тревайз хотел еще поспать, но понимал, как важно отказаться от этого удовольствия. Проснувшись, она не должна увидеть его спящим. Мица должна поверить, что, когда она погрузилась в бессознательный транс, он еще бодрствовал. Ей и следовало ожидать такой прыти от терминусского распутника, и, пожалуй, лучше ее не разочаровывать.

Между прочим, он был на высоте. Он верно угадал, что Лайзалор, обладающая такими формами и силой, и политической властью, презирающая компореллонских мужчин, с которыми ей случалось быть в связи, и в то же время завороженная кошмарными историями (что же она слышала? – недоумевал Тревайз) о сексуальных подвигах развратников с Терминуса, будет стремиться доминировать. Скорее всего, она этого и ждала.

Тревайз пошел, на всякий случай, ей навстречу и, к счастью, оказался прав. («Тревайз-который-никогда-не-ошибается» – поддразнил он себя.) Это доставило Мице удовольствие, а Тревайзу дало возможность сберегать силы, пока она истощала свои.

Ему пришлось нелегко. У министерши оказалось изумительное тело (сорок шесть, сказала она, но за такое не стыдно было бы двадцатипятилетней гимнастке) и поистине неисчерпаемый запас энергии – энергии, уступавшей только той беззаботности, с которой она ее тратила.

«Честное слово, – думал Тревайз, – если ее немного обуздать, обучить (правда, останусь ли я жив после таких сеансов?), дать ей понять, чего она стоит и, что еще более важно, чего стою я, она могла бы стать неплохой любовницей».

Храп внезапно прекратился, и Лайзалор пошевелилась. Тревайз коснулся ее плеча и ласково погладил. Глаза Мицы открылись. Тревайз приподнялся на одном локте и постарался принять вид полного сил и энергии мужчины.

– Я рад, что ты поспала, дорогая, – сказал он. – Тебе нужно было отдохнуть.

Она сонно улыбнулась, и на мгновение Тревайз ужаснулся: вдруг Лайзалор захочет вернуться к прерванному занятию, но она лишь вяло приподнялась и перевернулась на спину, сказав нежным и довольным голосом:

– Я не ошиблась в тебе. Ты – король секса.

Тревайз попытался состроить из себя скромника.

– Наверное, я перестарался.

– Нет, ты был то, что нужно. Я боялась, что ты обманул меня и все-таки был близок с этой женщиной, но ты доказал мне, что я зря боялась. Это правда, скажи?

Разве я был похож на полупресыщенного любовника?

– Нет, что ты! – И она громко рассмеялась.

– Ты все еще думаешь о психозондировании?

– Ты что, с ума сошел? – вновь рассмеялась она. – Могу же я думать о том, чтобы потерять тебя теперь?

– Знаешь, для тебя, пожалуй, было бы даже лучше терять меня время от времени…

– Что! – выдохнула Лайзалор.

– Если я буду торчать здесь все время, моя… моя прелесть, сколько пройдет времени, прежде чем глаза увидят, а рты зашепчут? Если же я продолжу свою миссию, я буду время от времени возвращаться для доклада, и будет только естественно, что мы будем какое-то время проводить наедине. Пойми, моя миссия на самом деле исключительно важна.

Она задумалась, рассеянно поглаживая крутое бедро, и наконец сказала:

– Наверное, ты прав, Мне не хочется думать об этом, но… Наверное, ты прав.

– И не бойся, что я не вернусь, – сказал Тревайз. – Я не такой дурак, чтобы забыть, что ожидает меня здесь.

Мица улыбнулась ему, нежно коснулась его щеки и спросила, глядя в глаза:

– Тебе было хорошо, любовь моя?

– Больше, чем хорошо, моя прелесть.

– А ведь ты – мужчина в расцвете сил с самого Терминуса. Ты, должно быть, знавал самых разных женщин, истинных мастериц своего дела.

– Но ни одной – ни одной – похожей на тебя, – произнес Тревайз убежденно и легко, ведь в конце концов он говорил чистую правду.

– Хорошо, если ты меня не обманываешь, – благодушно проворковала Лайзалор. – Но все-таки старые привычки отмирают нелегко, и я не думаю, что смогу заставить себя доверять тебе на слово, просто так. Ты и твой друг Пелорат сможете продолжить вашу миссию, как только я ознакомлюсь с ней и сочту возможным одобрить, но задержу вашу спутницу здесь. Не волнуйся, с ней будут хорошо обходиться, но думаю, твой друг будет скучать по ней, а значит, захочет чаще возвращаться на Компореллон, чтобы увидеться с ней, даже если ты с головой уйдешь в дела.

– Но, Лайзалор, это невозможно.

– Неужели? – подозрительно прищурилась она. – Почему же невозможно? Зачем тебе нужна эта женщина?

– Не для секса. Я не лгал тебе и сейчас не лгу. Она не принадлежит Пелорату, и я ею не интересуюсь. С другой стороны, я уверен, что она просто сломается, если попытается проделать то, что вытворяла ты.

Лайзалор готова была улыбнуться, но, сдержав улыбку, строго спросила:

– Что же тогда тебе горевать из-за того, что она останется на Компореллоне?

– Потому что она – не последнее звено в успехе нашего дела. Мы обязательно должны взять ее с собой.

– Ну, тогда скажи наконец, в чем заключается ваша миссия? По-моему, пора бы открыться.

Тревайз ответил не сразу. Отвечать надо было честно. Он не мог придумать более эффектной лжи.

– Послушай, – сказал он. – Компореллон – древний мир, даже один из древнейших, но он не может быть самым древним. Человеческая жизнь зародилась не здесь. Первые человеческие существа пришли сюда из какого-то другого мира, и, возможно, жизнь человеческая зародилась даже не там, но была принесена с еще одной, более древней планеты. Очевидно, впрочем, что эта ретроспектива должна где-то оборваться, и мы должны в конце концов добраться до самого первого мира, мира, где появился человек. Я ищу Землю.

Перемена, внезапно произошедшая с Мицей Лайзалор, сильно смутила Тревайза.

Она выпучила глаза, задышала тяжело и неровно, каждый ее мускул, казалось, напрягся, хотя она лежала по-прежнему на спине. Она резко взмахнула руками и скрестила на обеих указательный и средний пальцы.

– Ты произнес ее имя, – хрипло прошептала она.

23

Больше она ничего не сказала, даже не взглянула на него. Ее руки медленно опустились, ноги скользнули к краю постели. Мица села спиной к Тревайзу. Он застыл, не шевелясь.

Тревайзу казалось, будто он отчетливо слышит слова Мунна Ли Компора, произнесенные им в безлюдном туристском центре на Сейшелле. Тот говорил о планете своих предков – той самой, на которой Тревайз находился сейчас. «У компореллонцев полно предрассудков насчет Земли. Всякий раз, когда при них или они сами упоминают это слово, они вскидывают обе руки с перекрещенными пальцами, чтобы отвести беду». Увы, вспомнил он о словах Компора поздновато.

– Что я такого сказал, Мица? – пробормотал он. Она покачала головой, встала и пошла в ванную.

Спустя мгновение раздалось журчание воды.

Оставалось только ждать. И Тревайз ждал, гадая, не пойти ли за Мицей в ванную. Подумав, он окончательно решил, что этого делать не стоит. Но как только решил, так ему сразу нестерпимо захотелось попасть туда.

Мица наконец вышла и молча принялась одеваться.

– Ты не возражаешь, если я… – робко показал на душевую Тревайз.

Она промолчала, и он принял молчание за согласие.

Тревайзу хотелось пройти по комнате гордо и высокомерно, но чувствовал он себя почти так, как в те далекие дни, когда мать, обиженная каким-нибудь его проступком, наказывала не иначе, как молчанием, заставляя съеживаться от стыда.

Он оглядел изнутри кабину с голыми стенами. Тревайз присмотрелся внимательнее – ничего, то есть совсем ничего.

Он приоткрыл дверь, высунулся и спросил:

– Слушай, а как у тебя душ включается?

Она отставила дезодорант (по крайней мере, Тревайз предположил, что она пользовалась именно дезодорантом), прошествовала в душевую и, все еще не глядя на него, ткнула пальцем. Тревайз посмотрел в ту сторону и заметил пятнышко на стене – круглое, бледно-розовое, едва заметное, словно дизайнер был сердит на то, что вынужден нарушить совершенную белизну стен из-за столь пустяковой причины.

Тревайз недоуменно пожал плечами, дотянулся до стены и коснулся пальцами пятна. Вероятно, это и надлежало сделать с самого начала, так как моментально поток тонких струй ледяной воды обрушился на него со всех сторон. Сдержав вопль, он вновь прикоснулся к розовому кружку, и душ выключился.

Он снова приоткрыл дверь, понимая, что выглядит теперь еще более жалко, так как сильно дрожал и даже не мог внятно выговаривать слова. Он только сумел проквакать:

– А как же включается горячая вода?

Мица наконец удостоила его взглядом. Вид Тревайза был настолько жалок, что она не выдержала – прыснула и громко расхохоталась.

– Какая горячая вода? – отсмеявшись, спросила она. – Не думаешь ли ты, что мы будем тратить энергию на то, чтобы греть воду для мытья? Вода теплая, то есть не очень холодная. Чего еще тебе надо? Ах ты, неженка! Ну-ка иди мойся!

Тревайз замялся, но ненадолго, так как выбора у него не было.

Он неохотно коснулся розового кружка и попытался мысленно подготовить свое тело к готовым хлынуть ледяным струям. Теплая вода? Он почувствовал, как кожа покрывается мыльной пеной, и поспешно стал тереть себя с ног до головы, решив, что тут, скорее всего, существует некий заданный цикл подачи воды и, судя по всему, не особенно длинный.

Затем начался цикл ополаскивания. Теплая – ну, если не теплая, то все-таки не такая холодная вода омыла его совершенно промерзшее тело.

Стоило Тревайзу подумать о том, чтобы опять нажать на розовый кружочек, дабы выключить воду, и удивиться, как это могла Лайзалор выйти из ванной сухой – ведь здесь не было ни полотенца, ни чего-либо, хотя бы смутно его напоминающего, – вода перестала литься. А потом подуло, да так, что вполне могло бы сбить с ног, если бы не дуло со всех сторон сразу.

Воздух, в отличие от воды, оказался горячим, слишком горячим. Тревайз решил, что это потому, что для нагрева воздуха необходимо гораздо меньше затрат энергии, чем для нагрева воды. Горячий воздух испарил с него воду, и через несколько минут он вышел таким же сухим, словно никогда в своей жизни близко не подходил к воде.

Лайзалор на вид совершенно пришла в себя.

– Как себя чувствуешь?

– Здорово, – ответил Тревайз. Он и в самом деле чувствовал себя поразительно – бодро и свежо. – Мне нужно было только морально подготовиться к такой температуре. Ты ведь меня не предупредила…

– Неженка, – презрительно фыркнула Лайзалор.

Тревайз побрызгался ее дезодорантом и начал одеваться, внутренне страдая от того, что у него нет чистого белья.

– Как я должен называть… эту планету? – осторожно спросил он.

– Мы называем ее «Старейшая».

– Откуда я мог знать, что произнесенное мной название запрещено? Разве ты мне сказала?

– Разве ты спросил?

– Откуда мне знать, что нужно спрашивать?

– Зато теперь знаешь.

– Я могу и забыть.

– Лучше не забывать.

– Но в чем крамола? – Тревайз почувствовал, как разгорается в душе азарт спорщика. – Это же просто слово, сочетание звуков.

– Есть слова, которые не произносят, – угрюмо проговорила Лайзалор. – Разве ты произносишь все слова, какие знаешь, при любых обстоятельствах?

– Некоторые слова вульгарны, некоторые неподходящи, другие в какой-то ситуации могут оказаться жестокими. К каким из них относится слово, которое я произнес?

– Это слово печальное и торжественное. Оно обозначает планету, являющуюся прародиной для всех нас и более не существующую. Это трагично, и мы чувствуем это особенно, потому что она недалеко от нас. Мы предпочитаем не говорить о ней, а если вынуждены говорить, не произносим ее названия.

– А перекрещивание пальцев? Это что – облегчает боль и печаль?

Лайзалор вспыхнула.

– Это бессознательная реакция, и я не скажу тебе спасибо за то, что ты принудил меня к ней. Есть люди, которые верят, что это слово, даже произнесенное мысленно, приносит несчастье, а этим жестом они отводят его.

– Ты тоже веришь, что скрещивание пальцев помогает избежать несчастья?

– Нет… Или да, иногда. Мне будет не по себе, если я не сделаю этого. – Она отвела взгляд. Потом, словно стремясь сменить тему, быстро спросила: – И какое же значение имеет эта черноволосая женщина для успеха вашей миссии – достижения… той планеты, которую ты упомянул?

– Говори «Старейшей». Или ты предпочитаешь не говорить о ней даже так?

– Я предпочла бы не обсуждать это совсем, но я задала тебе вопрос.

– Видишь ли, у ее народа есть кое-какие традиции, которые, как она говорит, являются ключом к пониманию Старейшей, но только если мы доберемся до нее и сможем изучить тамошние записи.

– Она лжет.

– Возможно, но мы обязаны проверить это.

– Хорошо, у вас есть эта женщина с ее проблематичными, на мой взгляд, знаниями, и вы хотите попасть на Старейшую с ней. Почему вы очутились на Компореллоне?

– Для того, чтобы узнать местоположение Старейшей. У меня был один приятель… он, как и я, гражданин Академии. Предки его, однако, происходили с Компореллона, и он уверял, что многое из истории Старейшей было хорошо известно здесь.

– Неужели? А рассказывал он тебе что-нибудь из этой истории?

– Да, – сказал Тревайз, вновь возвращаясь к честности. – Он сказал, что Старейшая – мертвая планета с сильнейшей радиацией. Он не знал, откуда она взялась, но думал, что это могло быть результатом ядерных взрывов. Во время войны, вероятно.

– Нет! – воскликнула Лайзалор импульсивно.

– Нет – войны не было? Или нет – Старейшая не радиоактивна?

– Она радиоактивна, но войны никакой не было.

– Тогда как же она стала такой? Она не могла быть радиоактивна изначально, так как жизнь людей началась на Старейшей. В этом случае на ней никогда не смогла бы возникнуть жизнь.

Казалось, Лайзалор впала в замешательство. Она стояла, выпрямившись, и глубоко дышала, словно ей не хватало воздуха.

– Это в наказание, – сказала она наконец. – На этой планете пользовались роботами. Ты знаешь, что такое роботы?

– Да.

– У людей там были роботы, и за это они были наказаны. Каждый мир, имевший роботов, наказан и больше не существует.

– Кто наказал их, Лайзалор?

– Тот-Кто-Наказывает. Силы истории. Я не знаю, – она отвела взгляд, словно чувствуя себя неловко, затем тихо проговорила: – Спроси других.

– Я бы хотел, но кого я должен спросить? Есть ли на Компореллоне люди, которые изучают древнюю историю?

– Есть. Они не популярны среди нас – средних компореллонцев. Но Академия, ваша Академия, призывает к интеллектуальной свободе, как они это называют.

– Неплохой призыв, на мой взгляд, – заметил Тревайз.

– Все плохо, что навязывается извне, – парировала Лайзалор.

Тревайз пожал плечами. Спорить не имело смысла.

– Мой друг доктор Пелорат изучает древнюю историю. Он был бы рад, я уверен, познакомиться со своими компореллонскими коллегами. Можешь устроить, Лайзалор?

– Есть такой историк, Бэзил Дениадор. Он работает в Университете, здесь, в городе, – кивнула она. – Он уже не преподает, но, возможно, сумеет тебе помочь.

– А почему он не преподает?

– Не то чтобы ему запрещают, просто студенты не хотят изучать его курс.

– Я полагаю, – сказал Тревайз, стараясь, чтобы в его словах не прозвучал сарказм, – что студентов подбивают не изучать его.

– Зачем он им нужен? Он скептик. У нас такие попадаются, знаешь ли. Гордецы, противопоставляющие свой образ мыслей общепринятому, высокомерные, думают, что только они правы, а все остальные ошибаются.

– Разве не может быть так, что они действительно правы кое в чем?

– Никогда! – огрызнулась Лайзалор с такой твердой уверенностью, что стало ясно: дальше спорить – пустое дело. – Но, несмотря на весь свой скептицизм, он будет вынужден сказать тебе то же самое, что и любой компореллонец.

– И что же?

– А то, что, если ты ищешь Старейшую, ты не найдешь ее.

24

Пелорат задумчиво выслушал Тревайза, при этом его вытянутое серьезное лицо оставалось бесстрастным. И лишь после того, как Тревайз закончил, он сказал:

– Бэзил Дениадор? Что-то не припомню. Правда, возможно, вернувшись на корабль, я смогу найти его статьи в моей библиотеке.

– Ты уверен, что не слышал о нем? Подумай!

– Нет, не слышал. По крайней мере, сейчас вспомнить не могу, но, вообще говоря, дружочек дорогой, существуют сотни достойных уважения ученых, о которых я и слыхом не слыхивал, а если слышал, то не могу вспомнить.

– Значит, он не из разряда светил, иначе ты бы знал о нем.

– Изучение Земли…

– Лучше говорить «Старейшей», Джен. В противном случае ты сильно осложнишь себе жизнь.

– Изучение… Старейшей, – продолжил Джейнов, – неблагодарное занятие, так что первоклассные ученые, даже в области первобытной истории, не стремятся найти призвание в нем. Или, говоря другими словами, те, кто уже занимается Землей, не сделают себе такого громкого имени, чтобы равнодушный мир признал их светилами, даже если они таковы. Любой скажет, что бывают специалисты и получше меня, я уверен.

– Я бы сказала, что ты самый лучший, – нежно произнесла Блисс.

– Да, конечно, ты бы так сказала, моя дорогая, – отозвался Пелорат, мило улыбнувшись, – но ты не можешь судить обо мне как об ученом.

Судя по времени, приближалась ночь, и Тревайз чувствовал, как терпение оставляет его. Это происходило с ним всегда, когда Блисс и Пелорат начинали говорить друг другу всякие нежности.

– Я попытаюсь организовать встречу с этим Дениадором завтра, – сказал он, – но если он знает о том, что нас интересует, столько же, сколько Министр, мы не продвинемся вперед ни на йоту.

– Возможно, он направит нас к кому-нибудь, кто окажется более полезен, – предположил Пелорат.

– Сомневаюсь. Отношение этой планеты к Земле – нет, я лучше закреплю привычку – отношение этой планеты к Старейшей – глупость и суеверие. – Он отвернулся. – Но день был трудный, и нам пора подумать об ужине, если мы сможем переварить их сомнительную стряпню, и потом надо будет подумать о том, как бы немного поспать. Вы уже познакомились со здешним душем?

– Дружочек, – ответил Пелорат, – с нами обходились очень вежливо. Мы выслушали уйму всевозможных наставлений, большинство из которых нам не пригодилось.

– Послушай, Тревайз, – сказала Блисс, – а что с кораблем?

– А что?

– Компореллонское правительство конфисковало его?

– Нет, я не думаю, что они осмелятся это сделать.

– О, очень приятно. А почему?

– Потому что я убедил Министершу изменить ее планы.

– Удивительно, – сказал Пелорат. – Мне она не показалась такой уж сговорчивой дамой.

– Я не знаю, – сказала Блисс. – Из структуры ее сознания стало ясно, что Тревайз будет подходящей кандидатурой в любовники.

Тревайз ошеломленно глянул на Блисс.

– Так это ты подстроила все это, Блисс?

– Ты о чем, Тревайз?

– Я имею в виду вмешательство в ее…

– Я не вмешивалась, Однако, когда я заметила, что ее влечет к тебе, я не могла удержаться, чтобы не снять кое-какие психологические барьеры. Они рухнули бы в любом случае, но мне показалось важным увериться в том, что она исполнена добрых чувств к тебе.

– Добрых чувств? Более чем исполнена! Она смягчилась, да, но уже потом, после того, как…

– Наверняка ты не хочешь сказать, дружочек…

– Почему бы и нет? – вопросом ответил Тревайз. – Она не первой молодости, но зато с опытом. Министерша не новичок, уверяю тебя. Не мог же я разыгрывать джентльмена и отказывать даме. Это была ее идея, но я и сам не устоял бы. Слушай, Джен, не гляди на меня как пуританин. Прошли месяцы с тех пор, как у меня была подобная возможность. У тебя… – И он неопределенно махнул рукой в сторону Блисс.

– Поверь мне, Голан, – сказал Пелорат смущенно, – если ты думаешь, что я осуждаю тебя, ты ошибаешься. Я совсем, совсем не против. Какой я пуританин?

– Но она пуританка, – сказала Блисс. – То есть я не предполагала пробудить в ней добрые чувства к тебе посредством пароксизма страсти.

– Но именно этого ты и добилась, маленькая, во все вмешивающаяся Блисс, – сказал Тревайз. – Министерше необходимо играть пуританку на публике, но если так, это, похоже, только подлило масла в огонь.

– Но если так, значит, она, разжигаемая страстью, способна предать Академию…

– Она должна была это сделать в любом случае, – ухмыльнулся Тревайз. – Она хотела получить корабль… – Он запнулся и спросил шепотом: – Нас не подслушивают?

– Нет!

– Ты уверена?

– Совершенно. Нельзя повлиять на сознание Геи любым недозволенным образом без того, чтобы Гея не заметила этого.

– В нашем случае Компореллон желает заполучить корабль для себя как ценную прибавку к своему флоту.

– Но Академия наверняка не позволит этого.

– Компореллон не горит желанием сообщать об этом Академии.

– В этом все вы, изоляты, – вздохнула Блисс. – Министерша готова предать Академию во имя Компореллона, но, отдавшись Тревайзу, незамедлительно предала также и Компореллон. А Тревайз, он рад продать свои мужские услуги, чтобы спровоцировать предательство. Что за беспорядок повсюду в вашей Галактике? Что за хаос?!

– Ты ошибаешься, девочка… – холодно сказал Тревайз.

– То, что я только что сказала, я сказала не как девочка, а как Гея. Я – вся Гея.

– Значит, ты ошибаешься, Гея. Я не продавал своих услуг. Я дарил ей радость. Я осчастливил ее и никому не принес вреда. Что касается последствий, то они оказались удачными для меня и я принял их. И если Компореллон жаждет получить корабль для своих собственных целей, как тут решить – кто прав, кто неправ? Корабль принадлежит Академии, а мне предоставлен для поисков Земли. Следовательно, он мой, пока я не завершу поиски. Стало быть, Академия неправа, отменяя свое же распоряжение. Что же до Компореллона, он не желает быть доминионом Академии и мечтает о независимости. По-своему он прав, поступая так и обманывая Академию, поскольку для него это не государственная измена, а проявление патриотизма. Кому судить?

– Точно. Кому судить? В Галактике, где царит анархия, можно ли отличить разумные поступки от неразумных? Как решить; что правильно, а что нет, что добро, а что зло, как отличить правосудие от преступления, полезное от бесполезного? А как объяснить предательство Министром своего собственного правительства, когда она позволяет тебе оставить корабль? Тоской по собственной независимости в мире, где независимость угнетается? Предательница она или просто человек, просто женщина, отстаивающая право быть самой собой?

– По правде говоря, – сказал Тревайз, – я не уверен, что она решила оставить мне корабль только из благодарности за доставленное удовольствие. И вообще, у меня сильное подозрение, что она приняла это решение только после того, как я сказал ей, что ищу Старейшую. Эта планета – для нее знак, а значит, и мы, и корабль, на котором мы странствуем в поисках ее, тоже несут отпечаток этого знака. Ей, вероятно, кажется, что, пытаясь добыть этот корабль, она навлекает несчастье на себя и свой мир, и теперь она с ужасом думает обо всем, и ей кажется, что, отпустив нас вместе с кораблем на все четыре стороны, она отведет от Компореллона беду, а это, по ее понятиям, проявление патриотизма.

– Если бы все так и было, в чем я лично сомневаюсь, Тревайз, источником этого решения оказался предрассудок. Ты согласен?

– Согласен не согласен – какая разница? Предрассудки обычно правят людьми при отсутствии достоверных знаний. Академия верит в План Селдона, хотя никто в нашем мире не может ни понять его, ни вникнуть в его детали, ни воспользоваться им для предсказаний. Мы следуем ему слепо, полагаясь только на веру. Разве это не предрассудок?

– Да, возможно, так оно и есть.

– А Гея что? Вы уверены, что я вынес правильное решение, объявив, что Гея должна поглотить Галактику и переродиться в один огромный организм, но вы не знаете, почему я прав и насколько безопасны для вас последствия моего решения. Вы стремитесь пойти по этому пути, отметая все мои попытки найти факты, которые рассеяли бы неведение и помогли бы обойтись без слепой веры. Разве это не предрассудок?

– Мне кажется, он положил тебя на лопатки, Блисс, – заметил Пелорат.

– Вовсе нет, – сказала Блисс. – Эти поиски либо вовсе ни к чему не приведут, либо Тревайз найдет что-нибудь такое, что укрепит его в верности принятого решения.

– Опять одно и то же – смесь невежества и веры. Предрассудок, как ни крути.

25

Бэзил Дениадор оказался человеком маленького роста, с мелкими чертами лица и имел обыкновение смотреть на всех исподлобья, не поднимая головы. Все это, в сочетании с мимолетной улыбкой, время от времени освещавшей его лицо, создавало впечатление, что он молча посмеивается над всем и всеми на свете.

Его кабинет оказался длинным и узким, от пола до потолка забитым лентами с какими-то записями. Казалось, они находятся в диком беспорядке, но это была лишь иллюзия, так как ленты всего-навсего стояли в своих нишах, придавая полкам вид челюстей, владельцу которых, мягко говоря, не помешало бы обратиться к ортодонту. Три кресла, на которые ученый указал своим посетителям, принадлежали разным гарнитурам и носили следы недавней, но не очень тщательной чистки от пыли.

– Джен Пелорат, Голан Тревайз и Блисс… – я не знаю вашей фамилии, мадам, – сказал он.

– Блисс, – сказала она, садясь в кресло, – чаще меня зовут так, и этого достаточно.

– Я думаю, этого вполне достаточно, – поклонившись ей, резюмировал Дениадор. – Вы достаточно привлекательны, чтобы вовсе не иметь имени.

Все рассмеялись.

– Я слышал о вас, доктор Пелорат, хотя мы никогда не переписывались, – продолжил Дениадор. – Вы из Академии, не так ли? С Терминуса?

– Да, доктор Дениадор.

– А вы – Советник Тревайз. Я, вроде бы, слыхал, что недавно вас исключили из Совета и выслали. Правда, я не понял и вряд ли пойму, почему.

– Не исключили, сэр. Я все еще член Совета, хотя и не знаю, когда смогу вернуться к своим обязанностям. Меня не выслали, а послали с миссией, касательно которой мы хотели бы проконсультироваться с вами.

– Чем смогу – помогу, – улыбнулся Дениадор. – А божественная леди? Она тоже с Терминуса?

– Неважно, откуда она, доктор, – быстро вмешался Тревайз.

– О, как, наверное, прекрасен этот мир – «Неважно-откуда», если все там так красивы. Но так как двое из вас из столицы Академии, Терминуса, а третья – хорошенькая женщина, невесть откуда, как случилось, что Мица Лайзалор, известная своей нелюбовью к чужеземцам, так радушно препоручила вас моим заботам?

– Думаю, – сказал Тревайз, – это была попытка избавиться от нас. Чем скорее вы поможете нам, тем раньше мы покинем Компореллон.

Дениадор с интересом уставился на Тревайза, просияв улыбкой, и сказал:

– Конечно, энергичный молодой человек, такой, как вы, например, мог привлечь ее, откуда бы ни был родом. Ей неплохо удается роль холодной весталки, но играет она все же с толикой фальши.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – холодно промолвил Тревайз.

– Тем лучше. При посторонних, по крайней мере. Но я – скептик и профессионально не расположен верить в то, что лежит на поверхности. Вернемся к делу, Советник. В чем состоит ваша миссия? Позвольте мне узнать, смогу ли я помочь вам?

– Это вопрос к доктору Пелорату.

– У меня нет никаких возражений. Итак, доктор Пелорат?

– Если говорить откровенно, уважаемый доктор, – начал Пелорат, – я всю сознательную жизнь пытался подобраться как можно ближе к основному ядру утверждений, касающихся планеты, где возник род человеческий; и меня послали в путь с моим добрым другом Голаном Тревайзом – хотя, если быть точным до конца, мы тогда были едва знакомы, – чтобы найти, если удастся… э-э… Старейшую, как я полагаю, вы называете ее.

– Старейшую? – переспросил Дениадор. – Я так понимаю, вы имеете в виду Землю?

У Пелората просто-таки отвисла челюсть. Затем он сказал, слегка заикаясь:

– У меня создалось впечатление… то есть мне дали понять… что никто не…

Он довольно беспомощно оглянулся на Тревайза.

– Министр Лайзалор сказала мне, что этим словом не пользуются на Компореллоне, – пояснил Тревайз.

– Вы хотите сказать, что она изобразила вот это? – Рот Дениадора скривился, нос сморщился, и доктор, энергично выбросив руки вперед, скрестил по два пальца на каждой руке.

– Да, – подтвердил Тревайз. – Именно это я хотел сказать.

Дениадор откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

– Ерунда, джентльмены. Мы делаем это по привычке; в глубине сознания, правда, кто-то может воспринимать это серьезно, но: в общем, это не имеет значения. Я не знаю ни одного компореллонца, кто не мог бы сказать «Земля» с досады или в испуге. Это наиболее распространенное ругательство.

– Ругательство? – почти шепотом переспросил Пелорат.

– Бранное слово, если вам так больше нравится.

– Тем не менее, – сказал Тревайз, – Министр очень расстроилась, когда я произнес это слово.

– Ну да, она же горянка, это понятно.

– Что это значит, сэр?

– То и значит: Мица Лайзалор родом с Центрального Горного Хребта. Дети из тех мест воспитываются в так называемом «старом добром духе», что означает; какое бы блестящее образование они ни получили, вы никогда не сможете отбить у них привычку скрещивать пальцы.

– А вас слово «Земля» совсем не задевает, не так ли, доктор? – поинтересовалась Блисс.

– Не совсем так, милочка. Я – скептик, только и всего.

– Я знаю, что означает слово «скептик» на галактическом стандарте, – сказал Тревайз, – но что понимаете под ним вы?

– То же самое, что и вы, Советник. Я принимаю только то, что вынужден, если имеются разумные и достоверные доказательства, и все принятое на веру служит для меня истиной до появления новых доказательств. Такое мировоззрение не придает нам, скептикам, популярности.

– Почему же? – спросил Тревайз.

– Мы обречены на непопулярность. Вы можете представить себе мир, где люди не предпочитают удобную, приятную и твердую веру, пусть нелогичную, холодным, пронизывающим ветрам неуверенности? Не нужно далеко ходить, ведь вы же верите в План Селдона? Ведь верите – без доказательств?

– Да, – сказал Тревайз, рассматривая кончики своих пальцев, – я тоже привел этот довод вчера в качестве примера.

– Могу я вернуться к предмету разговора, дружочек? – вмешался Пелорат и обратился к Дениадору: – Что известно о Земле такого, что может принять скептик на веру?

– Очень мало, – сказал Дениадор. – Мы можем предположить, что существует единственная планета, на которой развился род человеческий. Ведь совершенно невероятно, что существа, настолько похожие, что могут давать потомство друг от друга, могли независимо развиться на разных планетах или хотя бы на двух. Эту планету-праматерь мы называем Землей, На Компореллоне общепринято убеждение, что Земля находится в нашем секторе Галактики, поскольку миры здесь необычайно древние, и, похоже, издревле заселенные миры были, скорее, ближе к Земле, чем удалены от нее.

– А имела ли Земля какие-либо уникальные особенности, кроме того, что была планетой-праматерью? – спросил Пелорат нетерпеливо.

– У вас есть какая-то догадка? – задал встречный вопрос Дениадор, улыбнувшись.

– Я думаю о ее спутнике, который некоторые называют Луной. Должно быть, он необычен, не правда ли?

– Это основной вопрос, доктор Пелорат. Вы словно читаете мои мысли.

– Я не сказал, из-за чего именно Луна необычна.

– Из-за размеров, конечно. Я прав? Да, я вижу, что это так. Все легенды о Земле повествуют об огромном разнообразии фауны на ней и о ее гигантском спутнике – не то три тысячи, не то три с половиной тысячи километров в диаметре. Огромное разнообразие жизни легко объяснить следствием длительной биологической эволюции, если то, что мы знаем об этом процессе, верно. Гигантский же спутник вообразить гораздо труднее. Ни у одной обитаемой планеты в Галактике нет такого спутника. Большие спутники неизменно сопутствуют необитаемым газовым гигантам. Следовательно, как скептик я предпочитаю не верить в существование Луны.

– Если Земля уникальна обладанием миллионами видов жизни, разве не может она быть уникальна и своим гигантским спутником? Одна уникальность могла породить другую.

– Я не понимаю, – продолжал улыбаться Дениадор, – как существование миллионов видов на Земле могло сотворить гигантский спутник из ничего.

– А вы взгляните с другой стороны – возможно, гигантский спутник мог поспособствовать зарождению этих миллионов видов.

– Все равно не понимаю, как это возможно.

– А что вы скажете относительно истории о радиоактивности Земли? – спросил Тревайз.

– Это общеизвестно: все об этом говорят и все в это верят.

– Но Земля не могла быть настолько радиоактивной, чтобы помешать зарождению жизни и ее поддержанию в течение миллиардов лет. Как же она стала радиоактивной? Ядерная война?

– Это наиболее распространенная гипотеза, Советник Тревайз.

– По тону, каким вы это сказали, можно предположить, что вы в это не верите.

– Нет доказательств, что такая война была. Общая вера, даже тотальная, сама по себе – не доказательство.

– Что же еще могло случиться?

– Нет доказательств, что вообще что-либо случилось. Радиоактивность может быть такой же ни на чем не основанной легендой, как и огромный спутник.

– Такова общепринятая версия, – кивнул Пелорат. – Я собрал множество легенд о происхождении человечества. Многие из них связаны с планетой под названием «Земля». Но у меня нет ни одной компореллонской – ничего, кроме туманного намека на Бенбэли, который явился ниоткуда, – вот и все, что говорят компореллонские легенды.

– Неудивительно: мы обычно стремимся не распространять наши легенды, и я поражен, что вы нашли записи о Бенбэли. Все те же суеверия.

– Но вы не суеверны и вы не отказались бы поговорить об этом, а?

– Это верно, – сказал историк-коротышка, взглянув на Пелората. – Если я так поступлю, это не добавит мне непопулярности; но вы скоро покидаете Компореллон, и я расскажу вам все, что знаю, если вы никогда не проговоритесь, что информация поступила от меня.

– Мы даем вам честное слово, – быстро произнес Пелорат.

– Тогда вкратце о том, что, по предположениям, произошло, если очистить эту историю от всякой мистики и моралите. На протяжении неопределенного периода времени Земля была единственной планетой, населенной людьми, а затем, примерно двадцать – двадцать пять тысяч лет назад, люди начали межзвездные путешествия с помощью гиперпространственных Прыжков и колонизировали несколько планет. Поселенцы на этих планетах стали использовать роботов, которые первоначально были придуманы на Земле до внедрения гиперпространственных перелетов, и… знаете ли вы, кстати, что собой представляют роботы?

– Да, – сказал Тревайз. – Нас не раз спрашивали об этом. Мы знаем, что такое роботы.

– Поселенцы, чье общество было чрезвычайно роботизировано, развили высокую технологию, добились необычайной продолжительности жизни и презирали мир своих предков. Согласно более драматической версии, они даже взяли власть над ним и держали его в повиновении. В конце концов Земля выслала новую группу поселенцев, которым было запрещено пользоваться роботами. Компореллон был одной из первых планет, которые они заселили. Наши патриоты настаивают, что он был самым первым, но этому нет доказательств, какие могли бы убедить скептика. Первая партия поселенцев вымерла и…

– Почему первая партия вымерла, доктор Дениадор? – спросил Тревайз.

– Почему? Как правило, наши романтики объясняют, что они были наказаны за неповиновение «Тем, Кто Наказывает», хотя ни один не позаботился уточнить, почему «Он» ждал так долго. Но принимать всерьез подобные сказочки не стоит. Легко доказать, что общество, зависящее во всем от роботов, становится слабым, изнеженным, сокращается и вымирает от скуки или, что точнее, от потери воли к жизни.

Вторая волна поселенцев, не имеющая роботов, выжила, и люди рассеялись по всей Галактике, но Земля стала радиоактивной и постепенно потеряла свое значение. Причина, приводимая для объяснения этого, обычно следующая: на Земле тоже были роботы, так как первая волна получила их там.

Блисс, которая все это время внимательно следила за беседой, вмешалась:

– Хорошо, доктор Дениадор, была ли радиоактивность или нет и сколь бы ни было волн поселенцев, но вопрос остается: где именно расположена Земля? Каковы ее координаты?

– Ответ прост: я не знаю, – признался Дениадор. – А не пора ли перекусить? Мы сможем еще поговорить о Земле за едой.

– Вы не знаете?! – удивился Тревайз нарочито громко.

– Вообще-то, насколько мне известно, этого не знает никто.

– Но это невозможно!

– Советник, – сказал Дениадор, вздохнув, – если вы хотите называть правду невозможной – это ваше право, но это вам ничего не дает.