Лет пятнадцать назад я как-то пытался приударить за девушкой, которая потом стала довольно известной телеведущей. В Петербурге шел дождь (разумеется, шел). Девушка была москвичкой. Оба мы были здорово пьяны, но все же не настолько, чтобы взять да и броситься, наконец, друг дружке в объятия. Мы болтались по набережным, заходили в каждую дверь под призывно горящими вывесками, из последних денег я покупал ей дорогущий алкоголь, а девушка только хихикала и говорила, что хочет зайти еще куда-то, и мы снова перлись под дождем в очередное душное и дорогое место.

Часа в три ночи я обнаружил себя на углу улицы Пестеля и Литейного проспекта. Девушка показывала пальцем на дом Мурузи и трясла меня за рукав:

— Смотри, какое красивое здание. Ты не знаешь, что это такое?

— Разумеется, знаю. Это дом Мурузи. Когда-то тут жил Бродский.

— Бродский? Кто это?

— С ума сошла? Ты не знаешь поэта Иосифа Бродского?

— Никогда не слышала. А что он написал?

— Он последним из русских авторов получил Нобелевскую премию.

— Да? Здорово! Может, заскочим к нему? Стрельнем денег еще на алкоголь, а?

— Бродский умер.

Мне расхотелось с ней спать. Мне захотелось треснуть ей по лицу и уйти домой. Но вместо этого я зачем-то стал читать ей стихотворение последнего русского лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского. То самое, которое заканчивалось словами насчет того, что умереть он хотел бы на Васильевском острове.

Я был пьян и несколько раз забывал слова. Но с грехом пополам доковылял-таки до конца последней строки. Москвичка постояла молча, а потом как-то очень трезво вдруг сказала:

— Ну да. Жить-то в этом твоем городе все равно невозможно. Единственное, на что он годится, — это красиво сдохнуть тут на вымокших декорациях.