В своих мемуарах литературовед Виктор Шкловский писал:

В 1921-м разрешили свободную торговлю, и сразу открылись кафе, тысячи кафе. Ни в одном городе мира нет такого количества кафе, как в Петербурге. Еще вчера людям нечего было есть, а сегодня на каждом углу продают пирожные. Оказалось, что в послереволюционной России больше всего нужны были именно пирожные.

Светская жизнь понемногу возрождается. К середине 1920-х в городе имелось уже сорок шесть ресторанов. Самый роскошный располагался на Невском, слева от лютеранского собора Святого Петра. Первые годы после революции тут квартировала агитационная контора, выпускавшая революционные плакаты «Окна РОСТА». А теперь плакаты убрали и в здании снова открыли ресторан с дореволюционным названием «Доминик».

Одна из газет так описывала местную атмосферу:

Сразу меня оглушил оркестр. Кабак тут был в полной форме. Тысяча и один столик, за которыми невероятные личности, то идиотски рыгочущие, то мрачно пропойного вида. Шум, кавардак стоял отчаянный. Это заведение разместилось в нескольких залах. Но всюду одно и то же. Между столиками шлялись всякие барышни, которые продают пирожки или себя, по желанию.

От прежних хозяев в новом советском «Доминике» сохранился только ковер, по которому стадами скакали блохи. Но ресторан сразу стал считаться роскошным. Нэпманы приводили сюда молодых девушек, напивались и орали, чтобы девушки станцевали им канкан. Те стеснялись, но ножки все же задирали. Танцевать канкан тогда считалось верхом раскрепощенности.

Еще одно модное местечко располагалось на Владимирском проспекте, там, где в советские времена находился знаменитый пивбар «Жигули».

Отвратительный мутный дым стоял в этой зале. От него тускнел яркий свет электричества. И физическая, и психическая атмосфера этой комнаты была нестерпима. Вокруг карточных столов (их было штук десять, больших и малых) сидели люди с характерными выражениями. В четыре часа утра, в двенадцать дня, в шесть вечера — всегда одно и то же: все те же морды, все тот же воздух…

Мы вышли в соседнюю залу и у журчащего фонтана слушали баритонов и теноров и смотрели на пляшущих барышень, воображавших себя балеринами…

А если не хочется напиваться, можно было пойти в киношку. Их открылась целая куча — больше сорока мест. На Невском, где хозяева были побогаче, играть перед сеансами нанимали целые оркестры. В заведениях попроще ограничивались тапером. Именно с треньканья на пианино начинал в те годы молодой очкарик Митя Шостакович. Пленка во время сеансов постоянно рвалась, и зрители бурно выражали возмущение. Позже Шостакович вспоминал, что главным в его работе было вовремя увернуться, когда посетители начинали кидаться в сторону экрана мусором и бутылками.

Цирк Чинизелли на набережной Фонтанки все предыдущие годы простоял заколоченным. В 1919-м, когда к городу подходил Юденич, из него пытались сделать неприступный рубеж обороны: завалили снаружи мешками с песком, в каждом окне устроили по пулеметной точке. А теперь все это разобрали и заново стали проводить на арене рукопашные бои с денежными ставками. Каждый вечер перед кассами выстраивались многокилометровые очереди.

Именно в этом цирке, кстати, прошел и самый первый в СССР джазовый концерт. В 1923-м в молодую Республику Советов пригласили из Америки диксиленд в составе чуть ли не сорока чернокожих музыкантов. О джазе тогда мало кто слышал не то что в Европе, но даже и в самих США. То, что они играли, считалось в те годы очень прогрессивной музыкой угнетаемого в Америке меньшинства. Непонятно было даже, как произносить по-русски само название этой музыки. По крайней мере на афишах слово «jazz» в тот раз было транскрибировано как «жац», что, согласитесь, логично, ведь pizza мы же не читаем как «пизза», не правда ли?

А если не манят духовные утехи, можно предаться утехам плотским. Район Старо-Невского и Лиговского проспектов тогда был известен как центр торговли кокаином. Крышевал этот бизнес некий Вольман. Тут же, рядом с драгдилерами, тусовались и несовершеннолетние проститутки.

В 1924 году журналист «Красной газеты» писал:

На Невском прогуливается полуребенок. Шляпа, пальто, высокие ботинки. Все как у настоящей «девицы». И даже пудра, размокшая на дожде, так же жалко сползает на подбородок.

— Сколько тебе лет? Двенадцать? А не врешь? Идем…

Покупается просто, как коробка папирос. На одном углу Пушкинской папиросы, на другом — они. Это их биржа. Здесь котируются их детские души и покупаются тела.

Здесь же их ловят.

— Манька, агент!

Брызгают в разные стороны, спотыкаясь и скользя на непривычно высоких каблуках, придерживая чертовски модные шляпы, теряя перчатки — и клиентов.

Доход малолетней проститутки с Лиговки во времена НЭПа составлял 50 — 100 рублей в месяц. Для сравнения: работница фабрики зарабатывала 18–24 рубля. Так что нимфетки могли позволить себе и походы в кино, и покупку шоколада. Одна из малолетних проституток рассказывала милицейскому врачу:

— Ничего нет в этом худого. Пью все сладкое да вкусное. А платья у меня какие!

Жили малолетние феи и их кавалеры-карманники здесь же, на чердаках по Лиговскому проспекту. После какой-то из облав милиционеры тщательно переписали в протокол их кликухи: Старуха, Цыганок, Корявый, Цыпленок, Малышка, Сынок-Шмурат. Один из задержанных (возраст 12 лет) рассказывал:

Мы собираемся, сносим краденое, играем в карты, пьянствуем. Собирается иногда человек 50–60. После выпивки с девочками мы имеем половые сношения друг у друга на глазах. Иногда одну использует человек по 10, даже очередь стоит.

Днем девочки на рынке продают краденое. Все они проститутки, ходят постоянно по ресторанам.