Соленые острова готовились к празднику. Британское королевское судно «Виктория и Альберт II», колесный пароход длиной сто метров, царственно покачивалось на волнах пролива Святого Георга, которые мягко, словно пальцы ребенка по воздушному шару, постукивали в его борта. Саму королеву удобно устроили в одних из роскошных апартаментов дворца. Она записала в дневнике: «Атмосфера трудолюбия, заметно ощущающаяся в этом миниатюрном королевстве, кажется удивительно забавной. Глядя с балкона на бойкую торговлю внизу, чувствуешь себя почти как в Лилипутии Свифта».

Почти каждый клочок квадратного километра Большого Соленого был убран к празднику: южную оконечность острова украшали пики с ало-золотыми флагами; улицы Форта-на-Мысу раскрасили полосами тех же цветов. Каждый человек с молотком забивал, где мог, гвозди, а каждый человек без оного развешивал на этих гвоздях флаги. Даже боги погоды благоволили к этому дню, заливая маленькое королевство потоками солнечного света, рассыпающегося искрами на волнах. Южные утесы, обрамленные бахромой белой пены, утратили свою мрачность.

У представителей мировой прессы возникало ощущение, будто Королевство Соленых островов — оазис спокойствия среди политического ужаса Европы. Они посиживали в тавернах на берегу залива Фулмар, обжигая глотки традиционно острыми оладьями и тут же охлаждая их крепким ирландским пивом. Ни один журналист и ни один человек, могущий создать проблему, не был допущен на Малый Соленый.

Внешне преобладали счастье и довольство, но, как это часто бывает, сквозь поверхность проглядывало нечто совсем другое. Многие в королевстве были несчастливы. Налоги увеличивались, равно как и пошлины на импорт. Общественная деятельность была настолько урезана, что почти перестала существовать, и гражданство охотно предоставлялось самым разным сомнительным типам, которые потом получали высокие должности в армии Соленых островов и лучшие казармы тоже. В основном это были украшенные шрамами ветераны, высаживающиеся в порту с мешками, в которых бряцало оружие. Бонвилан расширял свои ряды за счет наемников, избавляясь от новобранцев. «Создает собственную армию», — поговаривали многие; хотя маршал утверждал, что просто защищает принцессу от революционеров.

Когда-то капитан Деклан Брокхарт страстно протестовал против политики Бонвилана, однако теперь его осаждали собственные демоны. Кэтрин Брокхарт тоже терзала печаль, хотя она таила ее в себе ради их полуторагодовалого сына Шона.

Горе Деклана было так велико, что буквально пожирало его изнутри, окутывало, словно плащ, лишало аппетита и сил, иссушало тело. Деклан Брокхарт быстро старился. Кэтрин уговаривала его не поддаваться мрачному настроению, всячески бороться с ним.

— Теперь у нас есть другой сын, Деклан. Маленькому Шону нужен отец.

Его ответ всегда представлял собой вариацию следующего:

— Никакой я не отец. Конор умер, исполняя долг, который должен был исполнить я. Моя жизнь кончена. Исчерпана. Я мертвец, который почему-то все еще дышит.

Деклан Брокхарт сторонился близких контактов, страстно желая быть наказанным за свою якобы провинность, и все больше замыкался в себе. Он вернулся к своим служебным обязанностям во дворце, но манера его поведения полностью изменилась. Если раньше люди служили ему из преданности, то теперь повиновались из страха. Он гонял их и в хвост и в гриву, часто и с легкостью карая достойных солдат, годами бывших на его стороне. Ни одно упущение, даже самое малое, не оставалось безнаказанным. Во мраке ночей Деклан бродил по Стене Соленых островов, выискивая нерадивых караульных. Понижал солдат в звании, урезал зарплату, а в одном случае караульный был уволен за то, что клевал носом в будке дозорных.

Это последнее событие произошло за три дня до коронации, когда Деклан чувствовал себя наиболее напряженно. Прошел слух, что наказанный караульный был до крайности измотан, поскольку имел новорожденных близнецов и все еще не встающую с постели жену, и Кэтрин надеялась, что, может, хоть это заставит ее мужа очнуться, однако Деклан Брокхарт, казалось, стал еще бесчувственнее.

Из спальни послышался плач маленького Шона, спавшего неспокойным дневным сном. Кэтрин вытерла глаза, чтобы малыш не увидел ее несчастной.

— Думаешь, Конор хотел бы этого? — спросила она мужа, предпринимая последнюю попытку. — Думаешь, наш маленький герой смотрит с небес и радуется тому, во что превратился его отец?

Деклан дрогнул, но не сломался.

— А во что я превратился, Кэтрин? Разве я по-прежнему не тот человек, который исполняет свои обязанности на пределе возможностей?

Все еще полные слез глаза Кэтрин вспыхнули.

— Как капитан Брокхарт — безусловно. Но как Деклан Брокхарт, муж и отец? Ты сам признался, что теперь пренебрегаешь своими обязанностями.

С этими словами Кэтрин ушла, оставив мужа в задумчивости. Удостоверившись, что она больше не может видеть его, он стиснул руками голову, как будто надеялся выдавить из нее боль. Деклан так и не оправился от предполагаемой смерти Конора, и, возможно, этого не произошло бы никогда, если бы в день коронации Изабеллы один за другим не случились два события. Каждое из них само по себе не могло вывести его из ступора, однако, дополнив друг друга, они разбили апатию Деклана вдребезги.

Первое было весьма заурядным и недолгим, из разряда тех, которые в семье обычно даже не рассматриваются как событие. Однако Деклану эти несколько мгновений согрели сердце и вывели его на путь восстановления. Позднее он часто задавался вопросом, не подстроила ли Кэтрин этот маленький инцидент и, если уж на то пошло, и второй тоже. Он не раз спрашивал ее об этом, но она не признавалась, хотя ничего и не отрицала.

Произошло же вот что.

Полуторагодовалый Шон вразвалку вышел из своей комнаты, покачиваясь на полненьких ножках. Когда Конор был в этом возрасте, Деклан называл его ноги толстыми сосисками, и они с сыном катались на ковре, точно пес со щенком; однако Шона он едва замечал, полностью переложив его воспитание на плечи Кэтрин.

— Папа, — сказал малыш, слегка разочарованный тем, что матери нигде не видно.

Папа проигнорировал его. Папа не являлся источником ни пищи, ни развлечений, поэтому маленький Шон заковылял к открытой двери на балкон, огражденный такими низкими металлическими перилами, которые вряд ли могли удержать любознательного мальчика.

— Кэтрин! — окликнул жену Деклан, но она не появилась.

Шон обошел кресло, слегка качнулся вправо и прямиком устремился к двери.

— Кэтрин! Мальчик. Он около двери на балкон.

По-прежнему никаких признаков Кэтрин, а между тем малыш Шон уже добрался до порога и поднял толстенькую ногу, чтобы перешагнуть его.

У Деклана не оставалось выбора. С раздраженным ворчанием он сделал два больших шага и потянулся к ребенку. Ничего выдающегося, если не считать того, что, возможно, это был пятый раз, когда Деклан Брокхарт вообще прикасался к сыну. В этот момент мальчик повернулся на пятке так, как это могут лишь очень маленькие дети, и пальцы Деклана задели его щечку. Их взгляды встретились. Мальчик вскинул руку и потянул Деклана за нижнюю губу.

Этот контакт произвел магическое действие. Деклан почувствовал, что сердце дрогнуло, поскольку это был первый раз, когда он воспринял Шона как такового, а не как тень его погибшего брата.

— Ох, сын мой… — Он поднял мальчика и прижал его к себе. — Нужно держаться подальше от этой двери, там опасно. Оставайся здесь, со мной.

Так началось возвращение Деклана к жизни. Возможно, оно продолжилось бы скачкообразно, со взлетами и падениями, — случайный обмен улыбками, рассказанная на ночь сказка, — но тут в переднюю дверь постучали. С силой постучали, несколько раз. По-королевски постучали.

Не успел Деклан толком осознать, что происходит, как дверь открылась, один из его людей вошел внутрь и широко распахнул ее для принцессы Изабеллы.

Деклан оказался захвачен в момент, когда стоял, нежно обнимая сына: поступок совершенно не в его духе. Он бросил хмурый взгляд сначала на солдата, предостерегая его хранить это зрелище исключительно в своей памяти, а потом на принцессу Изабеллу, уже полностью одетую для коронации — в ало-золотом шелке и атласе, выглядевшую прекраснее, чем ее отец мог мечтать. Что она здесь делает? Именно сегодня?

Изабелла раскрыла рот, собираясь заговорить. Она заранее все продумала. Деклан испросил разрешения нести службу на Стене во время церемонии, но она хотела, чтобы именно сегодня он находился рядом с ней. Она больше, чем когда-либо, скучала по Конору и своему отцу и могла выдержать церемонию, лишь если рядом будет находиться человек, которого она воспринимала как второго отца. И ей требовалось не только его физическое присутствие, но и душевная поддержка. Сегодня Деклан Брокхарт должен вспомнить, каким человеком был прежде.

Достойная речь: очевидно, из этой девушки должна получиться прекрасная королева. Однако Изабелла не произнесла ни единого заготовленного слова; в тот момент, когда она увидела Деклана, обнимающего сына, королева исчезла и возникшая на ее месте девушка с рыданиями бросилась ему на грудь. Деклану Брокхарту не оставалось ничего другого, как свободной рукой обнять плачущую принцессу.

— Ну все, все, — взволнованно проговорил он. — Вот так, вот так.

— Вы нужны мне, — рыдала Изабелла. — Вы должны быть рядом со мной. Всегда.

Деклан почувствовал на глазах слезы.

— Конечно, ваше величество.

Изабелла стукнула его кулачком в грудь.

— Мне нужны вы, Деклан. Вы.

— Да, Изабелла, — внезапно охрипшим голосом ответил Деклан. — Рядом с вами. Всегда.

И тут с балкона, словно она ожидала там этого момента, появилась Кэтрин Брокхарт и тоже обняла принцессу. Даже у охранника возникло искушение присоединиться к ним, но он преодолел его.

Коронация была многословным действом — с духовенством, льстивыми речами и латинскими песнопениями; всего этого было столько, что хватило бы любому монастырю на десятилетия. Для Деклана Брокхарта происходящее слилось в неясное пятно; он занял позицию на алтаре позади своей королевы и подбадривал ее улыбкой, когда она оглядывалась на него, что случалось часто.

Вскоре после того, как папский нунций увенчал ее голову короной, Деклан обратил внимание на платье жены.

— Новое платье? — прошептал он. — Я думал, мы не пойдем.

Кэтрин лукаво улыбнулась.

— Да, именно так ты и думал, правда?

Деклан ощутил в груди тепло, которое воспринял как оттенок забытого ощущения счастья. Горькая радость — без тени Конора за плечом.

Из собора Святого Кристофера в Форте-на-Мысу они ехали в королевской карете, хотя практически город теперь занимал почти весь остров. Народонаселение увеличивалось, вырастали новые дома и все теснее жались друг к другу. Этот сумбурный город напоминал Деклану Тропу великана, хаотическое скопление базальтовых колонн на севере Ирландии[83]. Правда, здешние «колонны» имели двери, окна и были покрашены в традиционные для Соленых островов цвета. Что касается островных обитателей, все они высыпали на улицы города и вместе с половиной Ирландии радостными криками приветствовали прекрасную юную королеву.

В карете с ними ехал маршал Бонвилан в полной церемониальной форме, включая свободно накинутую на плечи тогу рыцарей Святого Креста. Тамплиеры Соленых островов были единственным ответвлением этой организации, пережившим чистку, проведенную в четырнадцатом столетии Папой Клементом V. Ватикан не хотел, чтобы запасы алмазов попали неизвестно в чьи руки.

Воспользовавшись тем, что внимание новой королевы ненадолго отвлечено, Бонвилан наклонился к Деклану и прошептал:

— Как вы, Деклан? Я не ожидал увидеть вас здесь.

— Я и сам не ожидал, Хьюго, — ответил Деклан. — Я не собирался идти, но рад, что мои планы изменились.

Бонвилан улыбнулся.

— Я тоже рад. Хорошо, когда люди видят ваше лицо. Это заставляет их быть бдительнее.

Между прочим, вы правильно сделали, уволив того караульного. Спящие караульные — вот что нужно мятежникам. Они готовы пролезть сквозь любую брешь в Стене. И нет необходимости объяснять вам, какие неприятности они могут причинить.

Деклан кивнул, хотя в нынешние времена речь Бонвилана казалась не совсем искренней. Уже много месяцев активность мятежников практически свелась к нулю, а некоторые из произведенных маршалом арестов были сделаны на основании чрезвычайно шатких доказательств.

Бонвилан не упустил из виду выражение лица капитана.

— Вы не согласны, Деклан? Не может быть. После всего, что пришлось пережить Брокхартам?

Деклан почувствовал, как пальцы жены сжали его руку. Он как будто не заметил сияющего лица Изабеллы, он смотрел сквозь окно, над головами сотен островитян и дальше, на смутные очертания моря и неба.

— Дело не в несогласии, маршал. Просто сегодня мои мысли заняты еще кое-чем — моей женой, моей королевой. Они нуждаются во мне. Сегодня, по крайней мере.

— Конечно, — любезным тоном сказал Бонвилан.

Тем не менее взгляд его был холоден, а зубы крепко стиснуты. «Брокхарт приходит в себя, — думал он. — Его сомнения уже возвращаются. Много ли времени пройдет, прежде чем нес укусит своего хозяина?»

Отвечая на приветственные крики стоящих вдоль дороги граждан, Хьюго Бонвилан махал затянутой в перчатку рукой.

«Лучше не рисковать. Возможно, настало время для небольшого шантажа. Вряд ли Деклан Брокхарт переживет вторичную потерю старшего сына».

Малый Соленый

Конор был готов к полету. Он закончил с шитьем. Возможно, двойной шов был бы надежнее, но у него совсем не осталось ниток. Ну что получилось, то получилось. Со Стены Большого Соленого доносились звуки шумного веселья. Там пели, смеялись, топали ногами. Собралось множество народу; в свете ламп мелькали тысячи лиц. Конор представил себе огромную толпу, с нетерпением ожидающую начала фейерверка. Казалось, тюремные стены подрагивают, хотя пленников от пирующих отделяло пространство океана.

Возбуждение, связанное с коронацией, охватило и тюрьму; многие заключенные улюлюкали, высунувшись в окна, или протягивали маленькие чашки сквозь прутья решетки. Удивительно, но большинство пленников проявляли монархистские наклонности, несмотря на то что сидели здесь от имени и во благо ее величества. Нестройный хор, исполняющий «Защитим Стену» — государственный гимн Соленых островов, — эхом отдавался от стен и просачивался в камеру Конора. Незаметно для себя он и сам стал негромко подпевать. Было странно слышать вместо «король Николас» слова «королева Изабелла».

«Как ты могла поверить лживым выдумкам Бонвилана? Почему не послала за мной, Изабелла?»

От царящего вокруг беспорядка голова начала гореть, мозг затуманивался, ощущения путались, накладываясь одно на другое. Вид, прикосновения, запахи. Глубоко въевшаяся грязь на лбу. Казалось, дверь камеры сотрясается. Пот, сырость, дурные запахи. Он закрыл глаза, глубоко дыша через нос. Один из трюков Виктора, привезенный с Востока.

«Дыша холодным воздухом, ты прочищаешь мозги».

Конор отбросил всякие мысли об Изабелле. Сейчас нужно сосредоточиться. Снаружи послышались шаги Биллтоу. Итак, последняя проверка.

«Спина у меня грязная?»

Да. Засохшая грязь ощущалась даже под воротником. По крайней мере, хоть какая-то польза от влажных стен. «Всегда есть польза от всего, — говорил Виктор. — Даже от боли».

«Устройство надежно спрятано?»

Конор сунул руку под просторную куртку и потянул спрятанный на груди прямоугольный пакет. Потянул так сильно, что веревки затрещали. Они были самодельные — сплетенные из лоскутов и обрезков, скрученных вместе и пропитанных свечным воском, — и потому далеки от совершенства.

«Клинышек для наручников?»

У него в ладони. Неровно отломанный костяной конус, размеры которого подбирались путем подсовывания его со стороны ладони под наручники, когда Биллтоу снимал их. Этот клинышек — старый трюк цирковых артистов, срабатывающий только для наручников с одним запором и слегка расшатанными шурупами; однако наручники Биллтоу были настолько стары, что могли бы принадлежать Моисею, и Конор уже полгода расшатывал их шурупы. Теперь они держались достаточно свободно. Когда Биллтоу будет защелкивать наручники, Конор быстро вдвинет в отверстие костяной клинышек. «Собачка» замка не сработает, хотя наручники будут выглядеть запертыми.

«Грязь, устройство, клинышек! Безумный план».

План, которого никто и вообразить не может. Конор решительно отбросил всякие сомнения и колебания. На них больше не было времени. Он либо освободится, либо умрет, но и то и другое предпочтительнее долгих лет в этой проклятой камере.

Ключ Биллтоу заскрипел в старом замке — он поворачивался с трудом. Охранник, как всегда, с ворчанием открыл плечом дверь, не забывая держать руку на пистолете.

— Ангел, вот кто я такой! Вынужден заниматься вами, болванами, когда такого человека, как я, с радостью приняли бы в любом приличном обществе. Я мог бы быть принцем, знаешь ли, Финн. Или, осмелюсь сказать, императором. Но я торчу здесь, чтобы ты имел возможность сообщить мне, что мой двенадцатизарядный револьвер еще не готов.

— Он готов, — выпалил Конор, изображая волнение и страстное желание угодить своему тюремщику. — У меня есть чертеж.

Биллтоу был достаточно хитер, поэтому продолжал сохранять настороженность. Человек поглупее потерял бы голову, сначала в переносном, а потом и в прямом смысле проломленного камнем черепа, но у Артура Биллтоу был чрезвычайно силен инстинкт самосохранения.

— Где этот чертеж? Не надейся, что я наклонюсь или полезу куда-нибудь в темный угол.

— Нет. Он лежит на столе. Отдать его вам?

Биллтоу задумался, отхаркнув очередную порцию табака и освободив рот для новой.

— Нет, солдатик. Я предпочитаю, как обычно, надеть на тебя наручники, а уж потом поглядеть на чертеж.

Конор, выражая полную готовность подчиниться, вытянул перед собой руки.

— Но я получу свою прогулку, мистер Биллтоу? Вы обещали.

Биллтоу с улыбкой защелкнул наручники, одним глазом косясь на стол.

— От твоей бороды меня смех разбирает. Жалкая поросль. Рано еще тебе бороду отращивать. Нужно подстригать ее, тогда она будет гуще. «Убойные бараны» не станут подчиняться приказам недоросля с жиденькой бороденкой. Поговорим по дороге, после того как я рассмотрю чертеж.

Биллтоу двумя грязными пальцами взял со стола листок.

— Знаешь, я побеседовал кое с кем из своих товарищей. Похоже, немцы уже делают двенадцатизарядные револьверы.

Демонстрируя неудовольствие, он сплюнул табачный сок на плитки.

— Но маленького калибра, — возразил Конор. — Приноравливаясь к пулям. На этом чертеже цилиндр на самом деле представляет собой винт, и поэтому пули могут быть такого размера, как пожелаете, и вес распределяется более эффективно, поэтому система годится и для ружей.

Чертеж был абсурдный и абсолютно невыполнимый на практике, но на бумаге выглядел хорошо.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Биллтоу. — Винт, говоришь?

— Изготовьте один. Как с воздушными шарами. Чтобы испытать его.

Биллтоу небрежно сложил листок и сунул его в карман.

— Так я и сделаю, господин Финн. И если он окажется фантазией придурка, в следующий раз ты увидишь дневной свет, когда я сброшу тебя с южной стены.

Конор угрюмо кивнул, надеясь, что его волнение не сверкает в глазах, точно свет маяка. Биллтоу допустил ошибку. В своем стремлении лучше разглядеть чертеж револьвера, он не заметил ловких манипуляций Конора с наручниками, в результате которых тот отвел «собачку» замка в сторону. Теперь его руки были свободны, но время воспользоваться этим еще не пришло.

— Это не фантазии, мистер Биллтоу, это наше будущее. Вы сможете зарегистрировать патент на свое имя, а потом дать кому надо взятку, Чтобы вызволить меня отсюда.

Биллтоу изобразил крайнее негодование.

— Взятку! Взятку, ты говоришь. Я глубоко оскорблен.

Конор сглотнул — как человек, старающийся справиться с волнением.

— Давайте поговорим начистоту, мистер Биллтоу. Если вы не вытащите меня отсюда, я останусь в этой дыре на всю жизнь. Я не рассчитываю вырваться на свободу немедленно…

Биллтоу рассмеялся.

— Рад слышать это. Я уж подумал, что ты собираешься давить на меня. Немедленная свобода или никакой сделки. Но ты не рассчитываешь вырваться на свободу, значит, беспокоиться не о чем.

— Но мне хотелось бы перейти в камеру на поверхности. Или хотя бы чуть ближе к ней. Неплохо бы и товарища заиметь. Маларки, к примеру, подойдет.

— Спорю, что подойдет. Так отлично, так удобно — два «барана» вместе. Не умасливай меня сейчас, Финн. Сначала я закажу модель, и, если она не взорвется мне в лицо, тогда поговорим.

— Но, мистер…

Биллтоу вскинул руку.

— Нет. Ни слова больше, солдатик. Твои воздушные шары еще не взлетели. Может, утром я приду за тобой с фенианской[84] пикой.

Конор, как бы сдаваясь, повесил голову, от всей души надеясь, что не переигрывает. Вся затея с револьвером служила лишь для отвлечения внимания — хлеб насущный любого фокусника. Пока эта идея владела сознанием Биллтоу, он был меньше настроен на восприятие того, что разворачивается перед его глазами.

— Ну а теперь пошли, займемся делом. Ты займешься делом. Что касается твоих… моих… воздушных шаров, тут все зависит от тебя.

Конор бочком проскользнул в дверь мимо Биллтоу, стараясь, чтобы тот не заметил его измазанную грязью спину. Его план — карточный домик. Да что там! Целая карточная крепость. Один неудачный взгляд, и все строение рухнет.

«Сейчас не время думать об этом. Начинай отсчет».

Отсчет. Еще одна теоретически важная карта его крепости.

Конор давно обнаружил, что в коридоре между дверью его камеры и отделением, где находится водолазный колокол, имеется «слепое пятно». С полгода назад он вместе с остальными обитателями отделения безумцев направлялся на еженедельную речь начальника тюрьмы, и прямо перед ним шел человек, которого Биллтоу называл Счетчиком, маленький, с непропорционально большой головой и огромным лбом. Он получил свое прозвище потому, что внутри его странной головы все превращалось в математику, чистую науку. Он потоком извергал числа, а потом хохотал, как будто сидел на представлении в парижском кабаре.

В то утро полгода назад Конор видел, как этот человек вприпрыжку шагал перед ним, бормоча свои числа, считая свои шаги. На счете «четырнадцать» Счетчик отскочил в сторону — и исчез.

Нет. Не исчез вообще, но пропал из поля зрения. Он находился там, в густой черной тени, содрогаясь от удовольствия, которое доставила ему собственная шутка. Шутка, могущая стоить ему головы.

Счетчик оставался на том же месте, пока Пайк не заметил его отсутствие, а потом так же прыжком вернулся обратно.

— Четырнадцать! — визгливо прокаркал он, — Четырнадцать, восемьдесят пять, половина!

Пайк, не оценив шутки, несколько раз врезал Счетчику по уху. Это было единственное «представление», устроенное Счетчиком на глазах Конора, но юноша все схватывал на лету. Увидев этот трюк один раз, он тщательно проанализировал его.

«Как разгадать секрет фокусника? Понаблюдай за ним и проследи его действия в обратном порядке».

В этом коридоре существовало естественное «слепое пятно» — то, что фокусники и цирковые артисты, демонстрирующие умение освобождаться от цепей и прочее в том же духе, искусственно создают на сцене с помощью игры света, драпировок и зеркал. Маленькое пятно изолированной тьмы, окруженное отвлекающими взгляд раздражителями. Почти пятно невидимости. Внимательного осмотра оно не выдержит, но на мгновение, да еще в обстоятельствах паники, способно создать иллюзию.

На протяжении последующих нескольких недель Конор внимательно приглядывался к этому месту и анализировал услышанные числа. «Четырнадцать, восемьдесят пять, половина». Разгадать их оказалось несложно. Счетчик сделал четырнадцать шагов от камеры Конора и отпрыгнул на половину шага, под углом восемьдесят пять градусов вправо. И оказался точно посреди «пятна». Чтобы самому найти это место, Конору пришлось лишь добавить пять шагов.

Оказавшись там, он поразился тому, насколько все очевидно. Сгустившиеся тени — сюда не доходил свет фонаря, — плюс усиливающий затененность соскользнувший со своего места камень карниза, плюс засохший след пролитой темно-красной краски на плитах пола в полуметре слева. Можно сказать, цилиндр тьмы, на пересечение которого уходит не больше секунды. Но стоило оказаться внутри, и он облекал плащом невидимости, который кого угодно собьет с толку.

Биллтоу шагал рядом с ним, бормоча что-то о своем неуважении к вышестоящим.

Двенадцать.

— А начальник тюрьмы? Только не говори мне о начальнике тюрьмы! Этот человек принимает решения, от которых в голове мутится. Слишком много времени он провел под индийским солнцем, если тебя интересует мое мнение. Проклятая Калькутта выжгла ему мозги.

Пятнадцать.

— А сколько денег он тратит впустую! Наличных денег, заметь. У меня просто сердце разрывается. Я чувствую себя больным после одного только разговора об этом, даже с каким-то жалким Соленым.

Девятнадцать.

Биллтоу щелкнул пальцами, давая понять Конору: «Стой, где стоишь».

«Сейчас наступает решающий момент. Все нити сходятся в одну точку. Мгновение, которое определит: жизнь или смерть».

Биллтоу подошел к двери отделения и позвонил в звонок. Долгое время ничего не происходило, а потом из глазка наверху донесся знакомый насмешливый голос:

— А-а, Биллтоу? Выйти, что ли, хочешь? Из безумного отделения? Ты уверен, что это правильное решение?

Биллтоу окаменел. Эту шутку ему приходилось слушать больше десяти раз на дню.

— Ты не можешь просто открыть дверь, Мерфи? Поверни колесо и подними засов, больше от тебя ничего не требуется.

— Конечно, конечно, я понимаю, больше ничего не требуется, Артур. Остальное бесплатно, маленький ежедневный подарок. Я — всего лишь веселый эльф, роняющий крошки юмора на твою голову.

Колесо повернулось, засов пошел вверх. Дверь безумного отделения открылась.

— Если бы я смог выразить словами, как сильно ненавижу этого типа, — пробормотал Биллтоу и обернулся, — тогда сам Шекспир мог бы поцеловать меня в…

Последнее слово тирады Биллтоу застряло во внезапно пересохшем горле, поскольку его пленник исчез. Растворился в воздухе.

«Не мой пленник, — подумал Артур Биллтоу. — Пленник маршала Бонвилана. Я покойник».

Пока Биллтоу стоял, глядя в глазок, у Конора ноги словно приросли к полу. Он столько раз представлял себе этот момент, что сейчас он казался ему нереальным, абсолютно неосуществимым. Мысленным взором он видел себя, уверенно действующего в рамках тщательно разработанного плана, однако Конор Финн из плоти и крови застыл на месте. В полутора шагах влево от «слепого пятна».

Потом Биллтоу начал поворачиваться, и вся возможная будущая жизнь Конора промелькнула перед ним. Еще пять десятилетий во мраке и под водой, пока кожа не утратит всякий цвет, а глаза станут как у тоннельных крыс.

«Шевелись! — приказал он себе. — Это хороший план».

Что он и сделал, совершив серию многократно отработанных движений. Отступил на полтора шага вправо, повернулся измазанной грязью спиной к Биллтоу и швырнул наручники в отверстие ближайшего дымохода. Сопровождающий это последнее действие шум отвлек взгляд Биллтоу от «слепого пятна».

— Тупица! — простонал тот. — Он полез по дымоходам.

Охранник проскочил мимо Конора, съежившегося в своем «укрытии», которое на самом деле укрытием не было; измазанная грязью куртка по цвету сливалась со стенами коридора. Биллтоу злобно стукнул ногой по решетке, низко наклонился и заорал в дымоход:

— Возвращайся сейчас же, недоумок! Дымоходы запечатаны, все до одного. Ты там ничего не найдешь, кроме засохших скелетов других идиотов!

Ответа не было, но Биллтоу вообразил, будто слышит шелест.

— А-а-а! — закричал он. — Неповоротливость выдает тебя! Спускайся, Финн, или я буду стрелять. Можешь в этом не сомневаться.

Конор, словно бродячий кот, начал бочком прокрадываться к открытой двери отделения. Его ни в коем случае не должны заметить. План может удаться лишь в том случае, если никто не вычислит, что он сбежал. Если его увидят сейчас, конец известен: недолгое преследование, а потом очень долгое выздоровление после избиения охранниками. Он прошмыгнул ниже глазка, шаря взглядом в поисках лица. Его не было, только кончик сапога и нижний изгиб похожего на котел живота.

Конор скользил вдоль стены, близость свободы опьяняла его. Он почти добрался до наружной двери. Почти. Однако стоит один раз споткнуться, и ему конец. Близость свободы дразнила. Сейчас только темный кусок мореного дерева отделял его от наружного мира.

Дверь открылась, из нее вышли два охранника, смеясь по поводу какой-то очередной плоской шутки.

«Придется убить их, — решил Конор. — Это будет нетрудно. Выхватить у первого кинжал и заколоть обоих. Я должен добежать до воздушных шаров».

Он медленно согнул пальцы, готовясь нанести внезапный удар, но этого не потребовалось. Охранники попросту не заметили Конора; даже не взглянув в его сторону, они свернули в сторону горнодобывающего отделения.

«Я мог бы убить их, — осознал Конор. — Я готов был нанести удар».

Но даже эта мысль не могла сколько-нибудь задержать его. Охранников Малого Соленого нельзя было воспринимать как нормальных людей. Эти злобные тюремщики с радостью сбросили бы его с самой высокой орудийной башни прямо в пасть акулам, караулящим у сливных канализационных труб.

Конор действовал быстро, испытывая ощущение, что запас удачи убывает. Едва охранники свернули за угол, он выскользнул в наружную дверь и оказался у подножия узкой лестницы. Над головой виднелся квадрат усыпанного звездами неба. До открытого воздуха оставалось двенадцать ступеней.

Начиналась самая неопределенная часть его плана — отсюда и до шаров простиралась неизведанная территория. Кое-какие воспоминания о том, как его вели в тюрьму, сохранились, да и Маларки в этом смысле пополнил его знания чем смог; однако заключенные не поднимались по этим ступеням и не патрулировали стену. Придется положиться на собственную сообразительность — и ту удачу, которая еще оставалась.

«Я уж точно пропаду, если буду торчать здесь», — подумал он и начал подниматься, перепрыгивая через две ступеньки.

Когда он выбрался наружу, соленый морской воздух нахлынул на Конора, его острый запах едва не вырвал всхлип из груди. Конечно, в камере был воздух, но совсем другой, не такой, как этот: чистый, свежий, не пахнущий нечистотами и потом.

«Я забыл, насколько свеж морской воздух. Бонвилан отнял его у меня».

Он находился в двух ступеньках ниже уровня земли, от внутреннего двора его отгораживала низкая каменная стена. Двор казался меньше, чем ему запомнилось. В противоположном углу два мясника в фартуках трудились над висящей свиной тушей — отрезали полоски жирного мяса с ляжек и промывали их в ведре с водой; ручейки крови стекали с их локтей. Конор замер, словно зачарованный; зрелище, по которому он соскучился, даже не догадываясь об этом.

Над головой прогромыхал взрыв, и с неба дождем посыпались разноцветные искры. Конор низко пригнулся, но потом сообразил, что это тот самый взрыв, который он и придумал. Снайперы начали расстреливать воздушные шары.

«Слишком рано. Слишком рано. Еще недостаточно темно».

Один из мясников выругался от неожиданности, но потом справился с собой и обратил все в штуку.

— Хорошо, что эта свинья мертва. Она могла бы испугаться.

Второй, более щуплый, сдернул платок, которым был обвязан нос.

— Черт с ней, Том. Я хочу подняться на стену, и плевать мне на то, что скажет начальник тюрьмы.

Том стащил с носа платок.

— Знаешь что? Ты прав. Эта девчушка и наша королева тоже. Начальника тюрьмы не убудет, если мы выкроим полчаса для себя. Никакой спешки нет. У него и так запасено достаточно свиного жира.

Мясники расхохотались и повесили свои фартуки на столбик ограды. Взорвался второй воздушный шар, рассыпав рой пляшущих золотых искр.

— Ого! Снайперы Соленых островов отрабатывают свои денежки. Красиво.

Мясники начали подниматься по крутым каменным ступеням на зубчатую стену. Двор опустел — если не считать заключенного, затаившегося в лестничном колодце. Взорвался третий шар, отбросив от стены густую тень и осветив ночь, словно фотовспышка.

«Уже трех шаров нет, — подумал Конор. — Уже трех. Слишком рано».

Он поднялся во двор, на ходу импровизируя дальнейший план действий. Все, что он обдумывал месяцами, разваливалось прямо на глазах. Расчет времени — вот что было важно, и как раз с ним все пошло не так. Конор двинулся вдоль края зубчатой стены, украдкой поглядывая вверх. Неподалеку от него стояло несколько солдат, но большинство расположились на дальней стороне, явно получая удовольствие от спектакля. И укрываться под защитой стены стало легче — по контрасту со вспышками фейерверков тени заметно сгустились.

«Все, все не так, — думал Конор, сдергивая со столбика фартук мясника. — Предполагалось, что у меня будет по крайней мере час на выяснение того, где привязаны шары. Биллтоу считает, что я залез в дымоход. Значит, пока снаружи искать меня никто не станет. Не нужно проявлять излишней торопливости».

И все же он торопился, и бороться с собой у него просто не было времени. Каждая потраченная впустую секунда приближала его к тому, что еще одна нитроглицериновая пуля найдет свою цель.

В кармане фартука он нашел окровавленный носовой платок, повязал им лицо и, сунув руки в свиное брюхо, испачкал их в крови. Форменный мясник, с головы до пят.

Ближняя к нему лестница была та, по которой только что поднялись мясники, поэтому он проигнорировал ее и смело пересек двор, направляясь к западной стене. Шел медленно, имитируя походку кривоногого Тома. Никто не окликнул его, никто даже не заметил. У основания лестницы были деревянные ворота, запертые на простую щеколду, скорее чтобы они не хлопали, чем из соображений безопасности. Конор открыл их и начал подниматься по лестнице. Под ногами хрустели песок и соль.

Наверху, прямо на ступенях, стоял охранник, мягко покачиваясь в такт музыке, плывущей с Большого Соленого. Конор не мог пройти мимо, не потревожив его, что он и сделал, пробормотав извинения.

— Господи, с тебя кровь капает, Том, — сказал охранник. — Это коронация, а не поле битвы. Смотри, как бы начальник тюрьмы не унюхал эту вонь. У него жуть какой нежный желудок, хотя об этом трудно догадаться, судя по его комплекции.

Конор достаточно убедительно изобразил смешок и потопал дальше сквозь толчею охранников и служащих, столпившихся на зубчатой стене. Здесь были и женщины, принарядившиеся по случаю коронации. Все одетые по нынешней моде — жесткие корсажи и широкие у плеча, сужающиеся к запястью рукава.

«Слишком много людей. Начальник тюрьмы явно закатил вечеринку. Еще бы! Лучшие зрительские места на островах. На это я не рассчитывал. Из соображений безопасности стену должны были очистить. Я говорил Биллтоу. Я говорил ему».

Парапет Малого Соленого имел в ширину три метра и со стороны океана был огражден стеной высотой по грудь, а с другой стороны отвесно обрывался во двор. Вдоль этого края между столбами натянули веревку, чтобы не дать какому-нибудь чересчур перебравшему оступиться и упасть. Конор узнал нескольких охранников, разносящих спиртное и одетых, как заключенные, в чистые голубые саржевые комбинезоны. Очевидно, начальник тюрьмы рассчитывал таким образом опровергнуть слухи о безбожном обращении с пленниками. На самом деле с пленниками обращались прекрасно, им даже доверяли разносить шампанское и закуску за стенами камер. Буквально в каждом уголке стояли жаровни и вертела с креветками и раками для гостей. Беглому пленнику и приткнуться было негде, чтобы перевести дух.

Конор стер с лица приятную по ощущению соленую влагу. В воздухе висел создаваемый морскими брызгами туман. Туман. Он забыл и его тоже. Как может островитянин забыть про туман? Еще одна вещь на счету Бонвилана. Будет стоить нескольких алмазов, если, конечно, Конору дьявольски повезет и он сумеет выбраться с этого проклятого острова.

Новый воздушный шар взорвался, рассыпав по небу вперемешку золотые и алые искры. Цвета Соленых островов. Толпа была в восторге. Искры водопадом летели вниз и гасли в водах океана, а некоторые продолжали светиться даже тогда, когда волна накрывала их — словно ребенок, поймавший звезду. Несколько искр имели смелость приземлиться на стене, прожигая дорогие шелковые платья. Ужасная трагедия, если разобраться.

«Я предупреждал его, — думал Конор, огорченный тем, как развиваются события. — Здесь небезопасно».

Зрителей охватила паника. Бокалы с шампанским и тарелки с дарами моря полетели в океан, богатые гости бросились к лестницам, опасаясь, что низко летящие фейерверки могут превратить их в горящие факелы.

«Столпотворение. Хорошо».

Конор двинулся навстречу людскому потоку к следующему воздушному шару и потянул за прочную веревку, привязанную к медному кольцу на зубчатой стене. Судя по звукам, на Большом Соленом властвовали огни и музыка. Мелодии духового оркестра плыли по воде. Там было так много факелов и фонарей, что, казалось, весь остров в огне. Едва пальцы Конора коснулись веревки, как она провисла — это взорвался воздушный шар.

Конор выругался и ускорил шаг. Осталось всего шесть воздушных шаров. Он проталкивался сквозь толпу, не обращая внимания на сердитые взгляды. Если кто-то из этих джентльменов пожелает сразиться с ним на дуэли из-за того, что его грубо толкнули, придется ему потерпеть до другого раза. Вслед Конору неслись крики и протесты. Он начал привлекать внимание, но ничего не поделаешь. Это была уже настоящая гонка. Конор против снайперов Соленых островов. Оставалось надеяться, что отец не стоит там с ружьем, поскольку Деклан Брокхарт редко промахивался.

Следующий воздушный шар взорвался, и, казалось, сотрясся весь остров.

«Этот точно перегружен».

Четыре шара были наверху, а пятый находился на причале, под брезентом. Движущиеся цели. Парящие шары ярко сияли, словно луны какой-то далекой планеты. Они покачивались на ветру. Трудно попасть.

А вот и нет — еще два взорвались почти сразу друг за другом. Конор слышал, как на Большом Соленом зааплодировали. Действительно грандиозное зрелище. Он принял решение. Нет времени возиться с мечущимися на ветру шарами, нужно заняться тем шаром, что остался на берегу. Его, возможно, охраняют, но придется рискнуть. Это последний шанс нынче ночью, учитывая, что все его планы пошли вкривь и вкось.

Приняв решение, Конор побежал. Фартук мясника хлопал по ногам, запах свиной крови бил в ноздри. На пути у него возник охранник — не намеренно, просто стоял тут на посту. Мелькнула мысль с разбега сбросить его со стены, но в последнее мгновение Конор передумал и оттолкнул охранника к стене. Голова в синяках предпочтительнее разбитого черепа.

Сейчас стена более или менее опустела. Представители высшего общества могут двигаться удивительно быстро, если под угрозой оказываются их прекрасные наряды. От последнего воздушного шара Конора отделяли лишь веревка и второй охранник, который стоял, посасывая разожженную трубку.

«Горящая трубка рядом с наполненным водородом шаром!»

— Эй! — крикнул Конор. — Вы, там! Охранник!

Тот стоял, дремотно шаря взглядом по сторонам.

— Сэр. Да, сэр. Что я могу… Кто вы такой?

Не замедляя шага, Конор перепрыгнул через веревку и помчался к охраннику, стуча подошвами по неровному булыжнику. Причал на сотню метров уходил в пролив Святого Георга, служа одновременно и волнорезом, и семафорной станцией.

— Вы курите! — властным голосом закричал Конор. — А в воздушном шаре водород.

Охранник побелел и взвизгнул, когда в вихре разноцветных огней взорвался новый шар. Его веревка медленно провисала к земле, словно обезглавленная змея.

— Я… Я не знал… — запинаясь, пробормотал охранник и отшвырнул свою трубку с таким видом, как будто она могла укусить его. — Я никогда не думал…

Конор грубо оттолкнул охранника, сбив с него фуражку.

— Идиот! Шут! Я чувствую запах утечки. А на землю попадали искры из трубки.

Охраннику, конечно, даже в голову не пришло, что водород не имеет запаха.

— Нужно… Нужно бежать отсюда!

Он отшвырнул ружье, царапнув штыком по мостовой, что вызвало новый сноп искр.

— Болван! — сказал Конор.

— Я ведь отказывался от штыка, — захныкал охранник. — Это все ради церемонии.

— Нужно отпустить шар лететь, — сказал Конор.

— Давай сам! А я потом засвидетельствую, что ты достоин медали.

И с этими словами охранник спрыгнул вниз, молотя ногами по воздуху, пока не рухнул на группу богатых зевак. Большинство из них повалились на землю, словно кегли.

На несколько мгновений Конор остался один на один с воздушным шаром, но по ступеням уже поднимались более сообразительные охранники, возможно, спрашивая себя, с какой стати мясник раздает тут приказы. Конор свинтил с ружья штык и стянул грязный брезент, под которым, окутанный рыбацкой сетью, был укрыт светящийся воздушный шар, привязанный к нескольким горшкам с омарами. Удерживая шар левой рукой, правой Конор начал перерезать веревки, изо всех сил стараясь не проткнуть сам шар.

— Том! — окликнули его сзади. — Что ты тут затеял, Том? Этот шар — гвоздь программы.

— Он порвался! — крикнул в ответ Конор. — И искра попала в запал. Я слышу жужжание. Не подходите!

Охранники, которым платили меньше, чем среднему уличному торговцу, проявили благоразумие и остановились — пока не поняли: не происходит ничего, кроме того, что мясник перерезает веревки.

— Эй, Том! На этих штуках двухсекундные запалы. Тебя уже должно было размазать в вонючее пятно.

— О господи! — закричал Конор через плечо, стремясь посеять панику. — Господи, помоги нам!

Среди охранников находился Пайк. Хорошо понимая, что Биллтоу свалит на него ответственность за этот шар, он протиснулся мимо других охранников.

— Что ты делаешь, мясник? Прекрати сейчас же! — закричал он голосом, дрожащим от страха и вынужденной смелости. — А не то я размажу твои кишки по мостовой!

Последняя веревка лопнула, и воздушный шар устремился к небесам, чуть не выдернув левую руку Конора из суставной ямки. И он упустил бы его, если бы не запутался в сети по локоть.

— Помогите! — завопил он, понимая, что они ни за что не успеют. — Спасите!

У Пайка мелькнула мысль выстрелить в шар, но он отказался от нее. Если пуля воспламенит фейерверки, могут погибнуть как он сам, так и несколько европейских придворных. Разлететься на клочки — не самый приятный способ покинуть этот мир. Даже если он уцелеет во время взрыва, Биллтоу заставит его головой полировать себе сапоги.

Разумнее выстрелить, но промахнуться. Он вскинул ружье и не слишком тщательно прицелился.

— Я тебя предупреждал, мясник! — закричал он и спустил курок.

К несчастью, Пайк был из рук вон скверный стрелок и, даже стремясь промахнуться, оторвал каблук от сапога Конора.

— Дурак! — закричал Конор, но тут порыв восточного ветра подхватил шар и унес его.

Охранники смотрели, как Конор улетает, отвесив челюсти и ничего не понимая. Случившееся не вызывало сомнений, но как именно все произошло? И почему? Человек украл шар или шар унес человека?

Пайка потрясла странная красота этого зрелища.

— Вы только гляньте, — вздохнул он. — Прямо как эльф, повисший на луне. — Потом он вспомнил о Биллтоу. — Ну и тупица этот мясник.

Большой Соленый

Обитатели Большого Соленого искренне радовались. Теперь, когда дочь Доброго Короля Ника заняла его место на троне, все может вернуться к тому, как было прежде. Королева Изабелла уладит все проблемы. Она хорошая девочка, добрая девочка — разве она не демонстрировала это сотни раз? Отправляла запасы продовольствия ирландским беднякам. Посылала в город дворцовых каменщиков, чтобы они помогали горожанам с ремонтом домов. Эта девочка помнила имена всех, с кем встречалась, и часто посещала больницу, с радостью приветствуя новорожденных малышей.

Правда, она заметно притихла после убийства отца, а потеря Конора Брокхарта лишь усугубила ее страдания. Ни отца, ни плеча, на котором можно выплакаться. Однако сейчас горести ушли, и за ее плечом встал гордый этой честью капитан Деклан Брокхарт. Что заметил весь остров.

Это был праздничный день, никаких сомнений. Единственный, кто на всем его протяжении сохранял кислое выражение лица, был старый козел Бонвилан, но он не улыбался на людях с тех пор, как канцлер Бисмарк[85] во время государственного визита в поздних семидесятых споткнулся на церковных ступенях.

Изабелла теперь королева, а капитан Деклан Брокхарт снова стал самим собой. Вскоре не будет новых налогов, и невинных людей перестанут отсылать на Малый Соленый по сфабрикованным обвинениям. И наемники с жестокими глазами не будут больше высаживаться на пристани со своими гремящими оружием вещмешками.

Церемония коронации протекала гладко. Изабелла настояла, чтобы за праздничным столом в последний момент нашли место для Брокхартов. Это вызвало недовольное выражение на лицах некоторых придворных, но ведь нельзя не считаться с молодой королевой, верно? Деклан и Кэтрин весь день сидели по левую руку от нее, а королева Виктория по правую. Маршалу Бонвилану пришлось переместиться за первый стол, что его отнюдь не обрадовало. И дело не в том, что его хоть сколько-нибудь беспокоило, где он сидит. Просто Кэтрин Брокхарт весь день нашептывала что-то Изабелле на ухо, а ему никогда не нравилась эта женщина. Слишком часто сует нос в политику, себе же во вред. Бонвилан дулся на протяжении всей трапезы, жаловался, что вино тепловатое, суп пересолен, а скорлупа раков слишком хрупкая.

Даже Султан Ариф, турецкий наемник, который был с Бонвиланом уже больше пятнадцати лет и дослужился до капитана, вскинул бровь, услышав последнее замечание своего патрона.

— Тамплиера волнует состояние поданных ему раков? — спросил он. — Вы слишком долго пробыли при дворе, маршал.

Бонвилан взял себя в руки. Султан больше кого бы то ни было приближался к тому, что маршал вкладывал в понятие «друг», хотя в случае необходимости он убил бы его без сожаления. Ариф был единственным человеком в королевстве, у которого хватало смелости говорить откровенно.

— Дело вовсе не в раках, — сказал Бонвилан и кивнул на Деклана Брокхарта.

— А-а, да. Комнатный песик вспоминает, что на самом деле он волк.

— Вот именно.

Образное сравнение понравилось Бонвилану.

Султан бросил на тарелку обглоданную куриную кость.

— В Турции, если сторожевой пес изменяет хозяину, ему вспарывают брюхо.

Эта идея вызвала улыбку на лице Бонвилана.

— Ты всегда умеешь поднять мне настроение, капитан. Однако именно этот пес чрезвычайно популярен, как и его жена. Нужно очень тщательно подойти к проблеме.

Султан кивнул.

— Не отказываясь и от моего решения.

Провозгласили тост за новую королеву, и Бонвилан встал, шепнув Султану:

— Нет, я никогда не отказываюсь от того, чтобы вспороть кому-то брюхо.

Султан улыбнулся, но в глазах его стыл холод. Каждый год он обещал себе, что бросит этого сумасшедшего и вернется домой. Теперь Бонвилан вряд ли оставался человеком. Он превратился в дьявола А дьявол рано или поздно уничтожает все, до чего может дотянуться. Такова его природа.

После обеда началось официальное празднование, хотя для трех тысяч островитян и более чем шести тысяч гостей кульминацией стал тот момент, когда папский нунций возложил на голову Изабеллы корону, отделанную горностаем.

На улицах ощущалось присутствие военных. Ни один человек званием ниже лейтенанта не получил увольнительную, чтобы как обычный гражданин принять участие в празднествах. Более того, Бонвилан позаимствовал на время воинское подразделение у дислоцировавшегося в Дублине английского генерала Юстаса Фицморриса, выложив за это изрядную сумму. Дополнительные сто тридцать солдат получили инструкции не допускать словесных оскорблений, публичного пьянства и в особенности присматривать за французами, если их действия вызовут хоть малейшие подозрения!

Когда королевы Изабелла и Виктория поднялись на помост перед дворцом, вокруг царила праздничная атмосфера. Граждане, собравшиеся на площади перед помостом, восхищенно слушали, как новая королева произносит свою первую речь. Бонвилан, конечно, не упустил из виду, что при этом она для поддержания духа сжимала руку Кэтрин Брокхарт.

Султан наклонился к нему.

— Прекрасная речь. В особенности мне понравились пассажи о «пересмотре налогов» и «политической амнистии».

Бонвилан не отвечал. У него мелькнула мысль: может, это было ошибкой — сохранить Изабелле жизнь? Он полагал, что ею будет легко манипулировать, и до сих пор так оно и было. Кроме того, ему требовался на троне человек, чье право занимать его не подвергается сомнению. Было бы много хлопот, если бы дюжина алчущих претендентов высадились в гавани, каждый со скатанным генеалогическим древом под мышкой и собственными планами касательно алмазов Соленых островов.

Великобритания и, конечно, Франция порадовались бы политической нестабильности на Соленых островах — это дало бы им повод вмешаться для поддержания порядка. Да, это было королевство Бонвилана, но, чтобы его власть оставалась незыблемой, требовался номинальный глава.

«Нет, — решил Хьюго Бонвилан. — Пусть Изабелла живет — по крайней мере, пока не произведет на свет наследника. Потом с ней может произойти несчастный случай. Возможно, на королевской яхте».

Султан снова заговорил:

— О, вы улыбаетесь. На людях, заметьте.

— Своим приятным мыслям, — ответил Бонвилан, в радостном возбуждении махнув рукой в сторону Деклана Брокхарта.

Деклан Брокхарт и сам был на грани того, чтобы испытывать чувство радости, хотя всякий раз, когда улыбка трогала его губы, он испытывал чувство вины, вспоминая умершего сына.

«Что ты делал во дворце, Конор? Как я мог доверить тебя попечению такого человека?»

До сих пор не укладывалось в голове, с какой легкостью Виктор Вигни обвел их всех вокруг пальца.

Кэтрин до тех пор отказывалась верить, что Вигни был шпионом и убийцей, пока в результате обыска его квартиры не обнаружили сундук с оружием и ядами, детальные планы оборонительных сооружений Соленых островов и письмо безымянного автора, угрожающего убить семью Вигни, если он не будет исполнять его приказы.

Кэтрин заметила, что взгляд мужа затуманился, и поняла, что он снова затерялся в своих воспоминаниях.

— Разве это не чудесно, Деклан? — Она погладила его руку. — Изабелла — королева. Великий день для островов.

— Хм… Эти английские солдаты — просто позор. Головорезы, все до одного. Я не удивился бы, узнав, что Фицморрис по этому случаю очистил свои тюрьмы. Только глянь на них: небритые, никчемные бездельники.

— Зато твои снайперы выглядят очень хорошо.

— Это да.

Деклана охватило чувство гордости. Дюжина его людей стояла на Стене напротив площади, на одном уровне с верхней ступенькой помоста. Аккуратно причесанные, в отполированных до блеска сапогах и ладно сидящей парадной форме с золотыми эполетами, поблескивающими в свете фонарей. Издалека они выглядели как игрушечные солдатики, с одной лишь разницей: каждый имел свое особенное, отличное от других оружие. У большинства винтовки Шарпса, но были и несколько ремингтонов, энфилдов и даже модифицированных ружей. Снайперы являлись лучшими стрелками на островах, и, согласно армейскому обычаю, им всегда позволялось самим выбирать себе оружие.

Одна из гувернанток Изабеллы передала Деклану сложенную записку. Он быстро прочел ее и облегченно вздохнул, поскольку речь не шла о чем-то чрезвычайном.

— Королева Виктория устала, — объяснил он жене. — Но она хотела бы посмотреть воздушные шары, прежде чем удалиться на отдых на королевскую яхту.

Кэтрин улыбнулась.

— Все хотят посмотреть эти воздушные шары, Деклан. Воздушные шары с фейерверками, какая оригинальная идея. Пули нитроглицериновые, надо полагать.

— Ты, как обычно, права, — ответил Деклан и подумал, что Конор был бы в восторге. Да что там — он сам вполне мог бы предложить такого рода «шутейное» изобретение. — Для полного эффекта еще чуть-чуть рано. Не совсем темно.

Кэтрин сжала его плечо.

— Иди к своим людям, муж мой. Сегодня не стоит расстраивать королев.

— И жен тоже, если уж на то пошло.

На лице Деклана мелькнула столь редкая для него улыбка. Он упругой походкой пересек площадь. Даже самые заядлые гуляки и пьяницы расступались перед ним. Никому не пришло бы в голову шутить шутки с офицером Стены, да еще с эмблемой снайперов на плече. В особенности с Декланом Брокхартом, не слишком дорожившим своей жизнью с тех пор, как мятежник лишил его сына.

Его люди расхаживали по Стене, их лица над жесткими воротничками и под еще более жесткими фуражками блестели от пота.

— Уже недолго ждать, парни. — Деклану стоило определенного усилия найти в глубине души родник чувства товарищества, когда-то свободно струившийся. — Пол-литра «Гиннесса»[86] каждому, кто попадет в цель. — Он устремил взгляд на светящиеся воздушные шары, покачивающиеся на привязи почти на расстоянии километра. — Нет, лучше литр «Гиннесса».

— Посмотрим, что вы потом скажете, — пробормотал храбрый лейтенант, худощавый человек из Килмора, чей отец раньше тоже служил на Стене.

Капитан Брокхарт усмехнулся.

— Все в твоих руках, Бейтс.

Бейтс оперся прикладом модифицированного винчестера о зубчатую стену и прицелился.

— Сам поработал над стволом? — спросил капитан.

— Да, сэр. Рассверлил его и удлинил на семь сантиметров. Пуля летит по прямой на расстояние около двухсот метров.

Эти слова произвели на Деклана впечатление.

— Умно, очень умно. Где ты только этому научился?

— У вас, сэр.

Бейтс спустил курок. Пуля летела долго, но в конце концов попала точно в цель. Светящийся шар рассыпался яркими китайскими искрами.

— Литр мой, — усмехнулся Бейтс.

Деклан уныло вздохнул.

— К утру я буду разорен.

Он повернулся и помахал Кэтрин. Она аплодировала, стоя, как и все на помосте, включая обычно мрачноватую королеву Викторию. Изабелла, которая еще не испытывала на себе тяжести королевского этикета, громко выражала восхищение.

Деклан повернулся к своим людям.

— Похоже, вы, парни, станете героями этой ночи. Ну, кто следующий хочет получить пиво?

Мгновенно защелкали курки дюжины ружей.

Конор взлетал так быстро, что появилось ощущение, будто он падает. Никакие расчеты не могли подготовить его к непредсказуемости этого полета. Он хотел подниматься быстро, но спокойно и ровно, имея время, чтобы собраться с мыслями и оглядеться. Короче, быть хозяином положения.

На деле же все обернулось кошмаром наяву. Контроль над ситуацией принадлежал кому угодно, только не Конору. Ветер бил в лицо, давя на веки, затыкая уши. Конор оглох и почти ослеп. Руки были вытянуты до предела, и в конце концов, с особенно сильным порывом ветра, стихия вывихнула ему плечо. Боль, словно удар раскаленного добела молота, растеклась по верхней части груди.

«Все пропало. Живым мне не выбраться. Скорее бы потерять сознание и очнуться уже в раю».

Такого рода безнадежные мысли не были характерны для Конора, но сейчас он оказался в запредельных обстоятельствах. Казалось, у него вот-вот оторвет руки.

Этого, однако, не случилось, и постепенно он, сквозь туман боли, стал воспринимать происходящее. Шар продолжал подниматься, но его ускорение уменьшилось, на высоте воздушные течения стали спокойнее. Конор понял, что нужно воспользоваться временным затишьем, чтобы оглядеться.

Какая высота? Возможно, метров пятьсот. Шар сносит к Большому Соленому. Острова сияют внизу, словно алмазы в море. Сотни ламп покачиваются на палубах гостевых судов, стоящих на якоре в гавани. Звезды над головой, звезды внизу.

Теперь пора отсоединиться от шара. Конор находился ниже, чем хотелось бы, но ветер уносил его в море быстрее, чем он рассчитывал, и теперь, с поврежденным плечом, Конору предстояло плыть неизвестно сколько времени. Требовалось как можно быстрее высвободить руку из сети, однако выяснилось, что даже такая простая вещь, как нащупать одну руку другой, в этой ситуации невозможна. Боль, потеря ориентации и давление ветра обернулись бы вызовом даже для человека на пике своего физического состояния, а что уж говорить об измотанном каторжнике с вывихнутым плечом?

Он не мог управлять суставами и пальцами, и сейчас казалось, что боль исходит от сердца. Штык он выронил; оставалось дергать сеть онемевшими пальцами. Ничего не получалось. Рука застряла в сети прочнее, чем индейка в холодильнике. Конора Финна несло в океан. Приходилось надеяться лишь на то, что шар сделан плохо и через минуту-другую лопнет по шву.

Под ним взорвался второй из двух последних шаров, и черное небо ненадолго запылало золотым и красным.

«Отлично, — улыбаясь онемевшими губами, подумал Конор. — Все работает просто отлично. Фейерверки высшего класса. Горят несколько секунд. Жаль, что я повис не на том шаре и теперь мотаюсь тут, в ночном небе».

Согласно первоначальному плану, он рассчитывал полететь на шаре, который очень быстро подстрелят снайперы. От шара требовалось лишь унести его из тюрьмы, а потом пуля должна была вернуть его на землю.

Мелькнула мысль, не первый ли он человек в мире, наблюдающий фейерверк сверху. Скорее всего, нет. Можно не сомневаться, какой-нибудь бесстрашный аэронавт уже поднимался на воздушном шаре в аналогичных обстоятельствах.

Внезапно Конора осенило.

«Я лечу так, как ни один человек прежде. Ни корзины, ни балласта. Просто человек и его воздушный шар».

И, несмотря на отчаянную ситуацию, эта мысль в какой-то мере утешила его. Он был один в небесах, единственный человек здесь. Дышит разреженным воздухом, во все стороны раскинулся черно-голубой простор. Никаких стен. Никаких тюремных дверей.

«Где меня найдут? В Уэльсе? Во Франции? Или, если ветер изменится, в Ирландии? Поймут ли, что за устройство спрятано у меня на груди? В чем суть моего изобретения?»

У Конора даже возникло некоторое ощущение триумфа.

«Я нанес тебе поражение, Бонвилан. Ты не сможешь больше использовать меня и мучить, держа на привязи. Я свободен».

Пришло и сожаление.

«Мама. Отец. Никогда не будет возможности объясниться».

Однако даже сейчас, в тисках смертельной опасности, в душе вспыхнуло чувство горечи.

«Как ты мог поверить Бонвилану, отец? Почему не спас меня?»

Воздушные шары пользовались грандиозным успехом, вызывая шквал аплодисментов каждый раз, когда взрывались. Снайперы обеспечили зрителям великолепное зрелище, лишь — один Киверс промазал и то потому, что его нитроглицериновая пуля взорвалась прямо в стволе, согнув ружье, словно соломинку.

С этими фейерверками все продумано очень хитроумно, вынужден был признать Деклан. Каждый последующий шар создавал взрыв больше предыдущего, в точной последовательности. От финального взрыва задрожала даже сама Стена. Королева Изабелла могла бы потерять корону, если бы не проявила осторожность.

Кэтрин этой ночью выглядела прекрасно, стоя на помосте рядом с королевой. Вообще-то она выглядела прекрасно всегда, но Деклан некоторое время не замечал этого. Фактически два года.

«Конор хотел бы, чтобы его мать была счастлива, возможно, и отец тоже».

— Прошу прощения, сэр.

Это был Бейтс. Без сомнения, жаждет пива.

— Минуточку, Бейтс. У меня сейчас очень важный момент. Думаю о своей жене. И ты попробуй делать то же самое, вместо того чтобы надоедать вышестоящему офицеру со своим пивом.

— Нет, сэр, дело не в «Гиннессе», хотя я не забыл о нем.

— Тогда в чем же? — спросил Деклан, изо всех сил стараясь удержать снизошедшее на него хорошее настроение.

— Движущаяся цель. Самый большой последний шар, сэр. Его отпустили слишком рано. Я тут ни при чем. Попасть в такую цель невозможно. Расстояние больше километра, и шар уносит морской бриз.

Деклан бросил взгляд через площадь на Кэтрин. Она сияла, и он понимал почему. Наконец-то ее муж возвращается домой. Нужно подать ей знак.

— Дай мне твое ружье, — сказал он и протянул к Бейтсу руку.

Едва пальцы Деклана сомкнулись на стволе, он почувствовал, что попадет. Это судьба. Сегодня его ночь.

— Оно заряжено?

— Да, сэр. Единственная пуля. Отдача немного велика, но, надеюсь, ваше плечо выдержит. Вы же капитан и все такое прочее.

Деклан заворчал. Бейтс опять распускает с ним язык. В любую другую ночь молодой лейтенант в результате выносил бы помои.

— Цель?

— Большой светящийся шар в небе, сэр.

— По-моему, инстинкт самосохранения отказывает тебе, Бейтс.

Бейтс откашлялся.

— Да, сэр. В смысле, цель. Одиннадцать часов вверх и вправо, сэр капитан[87].

Деклан поймал шар в прицел. Сейчас он был не больше пятнышка. Бледная луна в море звезд.

«Святой Боже! — подумал он. — Надеюсь, это ружье хорошо пристрелено».

Но он знал Бейтса и знал, что тот не только остер на язык, но и прекрасный стрелок.

Деклан на несколько сантиметров приподнял дуло ружья с учетом снижения, а потом перевел его чуть-чуть влево, чтобы компенсировать боковой ветер. Меткой стрельбе можно научиться — до определенного уровня, — однако дальнейшие успехи зависят лишь от природного таланта.

«Воздушный шар и ружье, — подумал Деклан. — Точно как тогда, в Париже, когда ты появился на свет, Конор. Однако в тот раз вместе с шаром вниз полетел ты».

Деклан почувствовал, что перед глазами все расплывается, и сморгнул, очищая поле зрения; сейчас не время лить слезы.

«Конор, сын мой, твоя мать и брат нуждаются во мне, но я никогда не забуду тебя и то, что ты сделал для Соленых островов. Посмотри с небес вниз. Я посылаю тебе это как знак».

Деклан вдохнул, задержал воздух и мягким движением спустил курок, перенеся вес на правую ногу, чтобы смягчить отдачу. Нитроглицериновая пуля вырвалась из рассверленного ствола и понеслась к цели.

«Это для тебя, Конор», — подумал он, и последний воздушный шар взорвался, так ярко, что его наверняка можно было разглядеть с небес.

За спиной Деклана весь остров взревел в знак одобрения — за исключением Бонвилана, который, казалось, потерялся в своих мыслях, что никогда не доводило до добра тех, о ком он думал.

Деклан бросил ружье Бейтсу.

— Прекрасное оружие, лейтенант; почти такое же опасное, как твой язык.

Даже на Бейтса произвела впечатление эта немыслимая точность стрельбы.

— Да, сэр. Спасибо, сэр. Это исторический выстрел, капитан. Ну, так что там насчет моего пива?

Однако Деклан не слушал его; его взгляд был устремлен на Кэтрин, по ту сторону площади, поверх голов ликующей толпы. Их взгляды встретились; собственно, он только и мог видеть, что ее глаза, потому что она прикрывала руками рот и нос. И в оранжевом мерцании электрических огней он разглядел, что жена плачет.

Ее муж вернулся домой.

Воздушный шар взорвался, и огонь воспламенил упаковку фейерверков еще до того, как сработал фитиль. От сотрясения барабанная перепонка в одном ухе Конора прорвалась, и множество искр ужалили кожу, словно миллион пчел. Его засосало в кокон безумствующего пламени, которое поглотило одежду и опалило волосы на руках и ногах. Пострадала и борода — от нее практически ничего не осталось. Повреждения были достаточно серьезны, и все же Конор ожидал гораздо худшего.

Потом гравитация взяла верх, и он полетел к земле, притягиваемый невидимыми нитями. Шок был настолько силен, что он даже не закричал. Ничего этого не было в его плане. Предполагалось, что между ним и шаром будет десять морских саженей[88] веревки: опасно, конечно, но несравненно в меньшей степени, чем лететь сцепленным с самим шаром.

Он должен сделать что-то еще. Ах да, конечно! Его устройство!

Сопротивляясь встречному потоку воздуха, Конор вытянул вниз здоровую руку и сдернул тлеющие остатки куртки.

«Господи! На устройство попали искры!»

Устройство, конечно, представляло собой парашют. Аэронавты с большим или меньшим успехом прыгали с воздушных шаров уже на протяжении почти столетия. В Америке во время Гражданской войны стало популярным бросать с воздушных шаров животных. Однако прыжки совершались исключительно в качестве развлекательного мероприятия и в идеальных погодных условиях. Редко ночью, едва ли с высоты больше двух тысяч метров, и никогда — на горящем парашюте.

Конор нащупал веревку, раскрывающую парашют, и потянул за нее. Ему пришлось тщательно упаковать парашют в мешок из-под муки и пристегнуть его к груди. Оставалось лишь молиться, чтобы, разворачиваясь, стропы не запутались; хуже того, парашют мог вообще не раскрыться.

Конор находился уже так низко, что у парашюта просто могло не хватить времени, чтобы развернуться. Тогда он превратится в саван для водяной могилы Конора.

Веревка была пришита к верхушке крошечного парашюта, очень похожего на тот, который Виктор с Конором использовали, чтобы пускать по ветру деревянные манекены с орудийных башен замка.

Теоретически, если вытащить этот парашют, он сам должен потянуть за собой больший. Это была одна из множества новых идей, выцарапанных Конором на грязи в глубине камеры. Он надеялся тогда, что его изобретениям не придется проходить проверку в столь ужасающих обстоятельствах.

Хотя Конор не видел, как это произошло, маленький парашют исполнил свою роль идеально, выскользнув из углубления, где он находился, словно младенец кенгуру из сумки. Мгновение он подрагивал на ветру, а потом поймал воздух и полностью раскрылся. Его собственное падение тут же замедлилось, чего нельзя было сказать о Коноре. Напряжение, ставшее результатом раскрытия маленького парашюта, вытянуло в ночной воздух парашют большего размера. Расправляемый ветром шелк прошелестел мимо лица Конора.

«Только бы стропы не запутались. Только бы складки ни за что не зацепились. Пожалуйста, Господи».

Его молитвы были услышаны, и белый шелк парашюта полностью раскрылся с громким хлопком, похожим на выстрел. Оттого что спуск происходил очень быстро, стропы с силой ударили Конора по спине, оставив на ней ожог в форме буквы «X», след от которого ему предстояло носить всю оставшуюся жизнь.

Конор был сейчас не в том состоянии, чтобы мыслить рационально, поэтому лишь удивился тому, что луна упорно следует за ним. К тому же казалось, будто она горит. Оранжевые искры злобно выгрызали целые секции, так что сквозь дыры были видны звезды.

«Это не луна. Это мой парашют».

Возникло мимолетное ощущение, будто Конор все еще в камере, строит планы и воображение подбрасывает ему всевозможные проблемы.

«Если искры от воздушного шара попадут на парашютный шелк, последствия могут быть очень скверными. Если именно так и произошло, остается лишь надеяться, что моя скорость все-таки уменьшится и я смогу уцелеть при приводнении».

Теперь спуск протекал более или менее ровно, и Конор мог отличить море от неба. Острова быстро летели ему навстречу. Он видел дворец Изабеллы и, конечно, стену Большого Соленого с ее рядами электрических фонарей, описанных в «Нью-Йорк тайме» как первое чудо индустриального мира.

«Если бы я мог управлять своим движением, — осознал Конор, — то мог бы ориентироваться на эти огни».

Под ним в водовороте света кружились суда. Вскоре самое большое из них заполнило все поле зрения, и он понял, что приземлится туда. Уклониться от него не было никакой возможности. Оно проступало из черных глубин, словно огромная биоэлектрическая медуза.

Конор не почувствовал по этому поводу особой печали; скорее разочарование ученого по поводу того, что эксперимент не удался.

«На три метра левее, и я мог бы уцелеть, — подумал он. — Наука и впрямь раба природы».

Однако этой ночью невероятных событий капризная судьба припасла в рукаве еще одну в высшей степени необычную карту.

За мгновение до того, как его парашют рассыпался на почерневшие угольки, Конор рухнул на палубу королевской яхты «Виктория и Альберт II» на скорости около семидесяти километров в час.

Он упал на третью по правому борту спасательную шлюпку, пробив в голубом брезенте ровную дыру, которую никто не замечал на протяжении двух дней. Под этой дырой лежали пробковые спасательные жилеты, помещенные сюда на время, до тех пор пока не будут вбиты крюки, на которые их предстояло повесить.

Двумя днями раньше затребованных жилетов еще не было бы на борту, а тремя днями позже их уже распределили бы по всей яхте.

Несмотря на парашют и брезент, скорость и масса Конора были таковы, что он пробил пробковые жилеты до палубы, сильно ударившись об нее вывихнутым плечом, снова подскочил и только после этого окончательно остановился.

«В трюме, наверное, чисто, — мелькнула у него смутная мысль. — Пахнет лишь деревом и краской».

И потом:

«Вот бы удар вправил мне плечо. Какова вероятность этого? Астрономически мала».

Такова была его последняя мысль, перед тем как нахлынуло забвение. Всю оставшуюся часть ночи Конор Брокхарт не пошевелил ни рукой ни ногой. Ему снились яркие, живые сны, но почему-то исключительно в двух цветах: алом и золотом.