Я встрѣтилъ его въ первый разъ три года тому назадъ, въ Нижнемъ. Онъ стоялъ на площади передъ толпой, заложивъ полы кафтана за поясъ, и говорилъ рѣчь. Шла забастовка извозчиковъ, въ началѣ іюля предъ ярмаркой, далеко до октябрскаго разлива.
Онъ говорилъ вещи, нынѣ всѣмъ извѣстныя, о бюрократіи, и о городской управѣ, и о новой таксѣ на проѣздъ, о пьяныхъ сѣдокахъ, о Портъ-Артурѣ и и о мордобоѣ въ участкахъ.
— Надо бы намъ немножко полегчить свое положеніе!..
И послѣ каждаго пункта прибавлялъ, подобно Гапону: «Не правда ли, братцы?»
И братцы ревѣли въ отвѣтъ: «правда!» и даже кричали «ура».
Окончивъ рѣчь, онъ повернулся въ нашу сторону и сказалъ: «Ну, на сегодня довольно. Я имъ преподнесъ хорошую зажигалку».
Черезъ полчаса мы сидѣли въ трактирѣ. Насъ было шестеро. Три интеллигента и три извозчика изъ забастовочнаго комитета. Онъ былъ главный.
На столѣ появилась водка. Но онъ не пилъ. Онъ былъ пьянъ своимъ возбужденіемъ, неистощимымъ краснорѣчіемъ и множествомъ мыслей, которыя внезапно проснулись въ его головѣ. И онъ говорилъ, не умолкая, не давалъ другимъ слова сказать.
Я смотрѣлъ на него и слушалъ съ безмолвнымъ удивленіемъ. Это былъ для меня новый, невиданный типъ. Все въ немъ было кудрявое, волоса, рѣчи и жесты рукъ, и всѣ движенія. Карманы его были набиты бумагами. Тутъ были копіи прошеній, таблицы старыхъ таксъ и примѣрный образецъ новой таксы, какая-то книжонка о берлинскихъ извозчикахъ. И въ рѣчи своей онъ поминутно цитировалъ стихи и прозу, Некрасова и псалтирь Давида, Дрожжина и и Печерскій Патерикъ и новую тогда книжку Мускатблита «О народномъ представительствѣ» ростовскаго изданія.
Помню, я написалъ о немъ потомъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ», и газеты подхватили. Кажется Альбовъ въ «Нашей Жизни» заговорилъ объ этомъ новомъ кудрявомъ типѣ русскаго народа и сравнивалъ его съ деревомъ, которое распускаетъ весною новыя кудрявыя почки.
Кстати сказать, забастовка окончилась полной побѣдой. То было особенное время. Интеллигенція помогала, и весь обыватель былъ «на сторонѣ справедливости». И даже городская управа, та самая, которую обличали ораторы, «шла навстрѣчу разумнымъ требованіямъ»; а господинъ полицеймейстеръ «ничего не имѣлъ противъ» и разрѣшалъ сходки на площади. Городовые стояли и слушали и никого не тащили въ участокъ. Однимъ словомъ, всѣ были за и никто не былъ противъ. И если на той же недѣлѣ въ Тихомъ переулкѣ произошелъ довольно бурный погромъ студентовъ и евреевъ, и забастовщиковъ, то его произвели какіе-то никому невѣдомые хулиганы. Они свалились прямо съ неба, проломили съ десятокъ головъ и провалились сквозь землю. Полиція не знала ничего и была невинна, какъ новорожденный младенецъ.
Таково было наше первое знакомство. А теперь я встрѣтилъ его случайно въ городской управѣ, среди просителей. Взглянулъ и узналъ, и подумалъ: «Вотъ человѣкъ, кому революція пошла на пользу». Онъ раздобрѣлъ и похорошѣлъ, ставъ шире въ плечахъ, и какъ будто выросъ. И движенія его утратили прежнюю юркость и стали плавныя, какъ у профессора.
Кафтана на немъ не было. Онъ былъ въ картузѣ и обычной мѣщанской одеждѣ, потертой, но чистой. Карманы его были попрежнему набиты бумагами.
Черезъ полчаса мы сидѣли въ томъ же трактирѣ. Но теперь насъ было только двое. Другіе интеллигенты изъ прежней компаніи были далеко. Присяжный повѣренный Жемчуговъ былъ высланъ въ Вологду, попалъ въ глухое село и былъ тяжко боленъ. Газетный репортеръ Улановъ попалъ въ Сибирь. Помню: онъ жилъ на площади какъ разъ напротивъ острога.
— Чтобъ ближе было садиться, — объяснялъ онъ совершенно серьезно. Сажали его чуть ли не каждые три мѣсяца, но потомъ выпускали.
Два другіе извозчика, члены тогдашняго комитета, были, должно быть, на биржѣ, съ лошадьми.
— Разсказывайте, что съ вами было.
— «Много было. — Онъ даже глаза закрылъ. — Горы и ухабы… Всего и не припомню…
Первую-то забастовку, вы знаете, мы выиграли; въ скорости составили союзъ, юрисконсульта своего поимѣли, того же господина Жемчугова, а я предсѣдателемъ былъ. Есть чего добромъ помянуть, два года жили вольготно, дышали, не стѣсняясь. Не было штрафовъ, и полиція насъ не касалась.
Отъ города имѣли обязательныя правила. Если согрѣшишь, ступай къ мировому судьѣ. На день, на два посадитъ, а то оправдаетъ.
Веселое было время. Дай Богъ еще разъ…
Судьи гуманно относились къ извозчикамъ. Кайзеръ судья знаменитый. Онъ нипочемъ не судилъ извозчиковъ, все оправдывалъ. Иные хулиганы пользовались и лишку брали, но мы слѣдили, чтобы вывести этотъ позоръ. Знаете, наша извозчичья тактика вырабатывалась вѣками, — запрашивать, какъ можно больше. Полтинникъ или рубль, — если сѣдокъ поддается.
Теперь опять стали насъ подтягивать безъ всякой милости… Пусть бы и такъ, да не черезъ мѣру строго. Шкуру дерутъ, у насъ шкура тонкая, скоро не нарастетъ.
Союзъ нашъ былъ скромный, профессіональный. Намъ велѣли закрыться. Мы основали профессіональное общество. Подъ конецъ и это закрыли, взяли насъ, извозчиковъ, подъ чрезвычайную охрану. Такъ мы воротились къ разбитому корыту. Бѣжали-бѣжали, оттуль шагомъ пошли».
— А можетъ и вовсе встали, — замѣтилъ я.
— Встать не встали, — задумчиво сказалъ извозчикъ.
«Я вамъ могу объяснить. Народу очень много. Разное племя, русскіе, татары, чуваши…
Но какъ сказано у Беранже:
Въ ногу, ребята, идите.
Полно, не вѣшать ружья.
Трудно такому множеству нога въ ногу идти… Полтораста милліоновъ. Надо поднять полтораста милліоновъ правыхъ ногъ и поставить на землю, потомъ полтораста милліоновъ лѣвыхъ ногъ… Триста милліоновъ ногъ поднять, оторопь беретъ… А подвинутся на одинъ шагъ…».
Мы помолчали.
— Я вамъ это изъ практики скажу, — началъ опять извозчикъ, — не такъ теоретично въ кабинетѣ, какъ Майнъ-Ридъ или Жюль-Вернъ. Тупого народа болѣе, чѣмъ остраго. Ораторамъ правда другое привидѣлось, глазообманъ вышелъ.
— Какой глазообманъ?
— Такой, наглядный… Есть книга физика. По физикѣ выходитъ: насыпь бѣлыхъ бобовъ на широкое блюдо. Прибавь горсть цвѣтныхъ, тряхни хорошенько. Что выйдетъ? Выйдетъ, какъ будто на всемъ блюдѣ цвѣтные бобы. А ихъ горстка. Это глазообманъ.
— Экъ вы поумнѣли!
Я не выдержалъ и вставилъ свое слово. Теперь, какъ извѣстно, такихъ поумнѣвшихъ сколько хочешь, съ обществѣ и въ народѣ. Всѣ одумались и, главное дѣло, нашли виноватыхъ. Виноваты «ораторы» въ возрастѣ до восемнадцати лѣтъ и ниже.
Мы всѣ правы. Они же кстати утверждены въ этомъ званіи судомъ и законопачены подъ спудъ…
Извозчикъ усмѣхнулся.
— Да, поумнѣли. Узнали, гдѣ раки зимуютъ. Зналъ бы, гдѣ упалъ, соломки подостлалъ бы…
Онъ былъ искреннѣе, чѣмъ многіе интеллигенты.
— Какъ же вы теперь живете? — спросилъ я.
— Пришлось въ деревню уѣхать, — сказалъ извозчикъ, — за добра ума, пока изъ полиціи не выслали. Наше Мартышкино село. Три десятины земли, а платежей сходитъ четыре рубля тридцать-семь копеекъ за полугодіе. Сбавляли намъ, сбавляли, а ихъ еще много.
— Какъ это много?
— Волостныхъ рубль тридцать, деревенскихъ рубль, уѣздныхъ рубль тридцать-восемь, губернскихъ семьдесятъ-девять копеекъ. Еще есть пожарные да пастушьи. Богъ съ ними, всѣхъ и не перечтешь… Бѣдное наше село, а земли не укупишь. Графъ сосѣдъ. Онъ зачѣмъ продастъ?.. Рядомъ деревня Худобино, генерала Козлова, облегающія земли. А мужичонки-то вышли на даровой надѣлъ. Притѣсненные до самой смерти. У самихъ неудобица, пески. Только арендой и дышутъ.
— Вамъ-то, все-таки, съ виду не худо живется.
— Я не жалуюсь. Я человѣкъ оборотистый. Семья маленькая. Хватаетъ хлѣба. Работаешь, работаешь, ѣсть нечего…
Я посмотрѣлъ на его цвѣтущее лицо и невольно усмѣхнулся. Онъ покачалъ головой.
— «Это я самъ отъ себя подобрѣлъ. Отъ характера легкаго. Скучно въ деревнѣ, я въ городъ пріѣду. Живу скитаючи, гдѣ у пріятеля добрую землю найду, тамъ и ночую.
Не за дѣломъ, за бездѣльемъ
Я хожу вездѣ съ весельемъ.
Богатства не нажилъ, а ума прибавилось. Вотъ добрые люди говорятъ: Мы трактиръ откроемъ, тебя за стойку поставимъ».
Я посмотрѣлъ на него опять. Конечно, изъ него выйдетъ прекрасный трактирщикъ, ловкій и услужливый, пріятный себѣ самому и людямъ.
Мы помолчали.
— Что же теперь въ деревнѣ дѣлается? — спросилъ я.
— Землю дѣлимъ, — сказалъ извозчикъ.
— Какъ же это? Изъ вашей губерніи не было такихъ сообщеній.
— Не дѣлимъ, но дѣлить хотимъ. Старики все присматриваются, думаютъ: не было бы какого худа съ этимъ раздѣломъ… — Бываетъ, господишки новый обманъ выдумали.
— А по-вашему какъ?..
— А кто его знаетъ! — сказалъ извозчикъ задумчиво. — Умному человѣку подмога, а глупому разоръ.
— А политика какъ?
— «Политика попрежнему. На двѣ партіи… Волостной старшина монархистъ, тяжелый человѣкъ. Богатый, гордый. Жизни крестьянской не знаетъ, мелкихъ людей ни во что не считаетъ. Ручку и то не всякому подастъ. Не старшина, министръ. Я его Юпитеромъ зову. Съ земскимъ начальникомъ хлѣбъ-соль водитъ, и земскій начальникъ по его дудкѣ пляшетъ.
Не страшатъ его громы небесные,
А земные онъ держитъ въ рукахъ…
Имѣетъ четыре медали. Былъ на двухъ коронаціяхъ. Самъ и разсказываетъ: Ходилъ по грановитымъ палатамъ. Сзади дама идетъ: — „Фи, зачѣмъ мужиковъ пускаютъ“? А еще сзади флигель-адъютантъ говоритъ: „Мужикъ, да разрѣшенный“. Вотъ чѣмъ гордится.
Противъ него крестьяне озлоблены. А земскій начальникъ велѣлъ ему прибавить сто рублей жалованья. Пріятели. Не переборешь ихъ…
Волостной писарь тоже гордый. Каковъ попъ, таковъ и приходъ.
— Нашей партіи тоже есть… Сельскій писарь, парень съ большимъ сердцемъ, изъ штрафованныхъ солдатъ. Пьянистъ немного, водку хлыщетъ. Учитель хорошій. Бережетъ литературу…
Главное дѣло, грамотныхъ людей мало. Училище у насъ второй годъ. Я и подзыкалъ. Сами кирпичъ возили. Мой отецъ питейнымъ сидѣльцемъ былъ, оттого я грамотный.
Время стало такое, трудно жить. Сторожко надо держаться. Урядникъ былъ хорошій. Зачѣмъ мало крамолы?.. Уволили его.
Надѣлали параграфовъ. За малое слово на два мѣсяца арестъ. Каждый день штрафы. Думать объ этомъ и то страшно. Легка бѣда, чей бы ни былъ доносъ, все утверждаютъ. Лавировать приходится. Повернули круто назадъ и застопорили.
Гдѣ больше школъ, тамъ народъ иной. Вонъ уѣздъ Нижегородскій, повыше нашего Макарьевскаго. Село Полканово, старая школа. Ни на что не обращаютъ вниманія. Тамъ на стражниковъ ужъ не надѣются, призываютъ чеченцевъ. Такіе сознательные, ухъ, — правленіе сожгли. Разбойный народъ. Мы считали: зауголъ село, а они дальше нашего ушли. Старшину и десять человѣкъ въ Архангельскъ выслали… Эхъ, кабы и нашего идола туда выслали. Я былъ бы, можетъ, на его мѣстѣ».
— Вишь, куда вы мѣтите! — сказалъ я.
— «Очень просто. Мы куражу не теряемъ. Грамотные люди. Безъ насъ въ деревнѣ тоже никуда. Счетчиковъ взять или судей. Теперь дѣла путанныя.
Одною ихнею палкой много не наработаешь. Только народъ изувѣчишь. Вонъ Полкановцы порѣзче нашего. Есть солдаты заслуженные, съ медалями. Духомъ не упадаютъ. По вечерамъ марсельезу задуваютъ. Урядникъ вылѣзать боится. Артелью поютъ… кто, какъ, нельзя узнать…
Село Анютки тоже, сундучный промыселъ, фабричные люди, другихъ взглядовъ. Ко Кресту Животворящему пять человѣкъ выходятъ. — „Грѣхъ“, — скажутъ имъ. „А ты его видѣлъ? Покажите намъ, какой онъ, мохнатый или голоспинный?“ Такіе озорники…
Весь Нижегородскій край давно въ училищахъ, а нашъ только теперь починается…
Этотъ народъ теперешній — послѣдышъ. Надо имъ дать умереть въ ихнихъ рамкахъ. Молодежь, гдѣ книжку прочтутъ, гдѣ изъ газетъ вычерпнутъ, смотришь, у нихъ по иному выходитъ.
Словъ нѣтъ, въ народѣ есть перемѣна. На фабрикахъ весь народъ молодой. Мало осталось додѣлать. Крестьянство заскорбло. Безработица теперь. Молодые домой придутъ, отцовскій хлѣбъ ѣдятъ, а раньше много зарабатывалъ. Вотъ и начнутъ старики пилою пилить: „Что, мало было? Испортили все. Отцовское ѣдите!“. — Они напротивъ скажутъ, склока пойдетъ.
Мы тоже дѣлаемъ, что можемъ. Я книжки читать даю, Щедрина соціалистическія сказки: „Какъ пропала совѣсть“, „Дикарь помѣщикъ“. Говорить станешь, частью духовенство задѣнешь, о религіи пустишь волынку. Они приходятъ въ столбнякъ. Отецъ говоритъ: „Какъ можно въ постъ пить чай съ молокомъ? Ты Бога не признаешь“. — „Сами себя не ѣшьте, говорю. — А я вотъ ѣсть разрѣшаю“… Писаніе приведу, текста изъ псалмовъ: „Заповѣдь Христа короткая: Любите ближняго. А мы дѣлаемъ заповѣди съ постомъ, съ масломъ“… Пущу имъ философію Льва Толстого…
О правительствѣ зайдетъ. Крестьяне говорятъ: „Ничего не сдѣлать, начальства не осилимъ. А безъ начальства тоже нельзя.“ Скажешь имъ: „Что жъ намъ съ урядниками легче?“ Такъ оно вотъ и катится помаленьку.
Вотъ грамотность продвинется, черное по бѣлому. Поймутъ, легче будетъ.
При мирномъ ходѣ лѣтъ двадцать. Мы плавали поверху съ жиромъ, теперь сѣли на дно, въ холодную воду. Хоть близокъ локоть, да не скоро укусишь…»