— Нѣтъ, вы скажите, для какой надобности устроено охранное отдѣленіе?

Мой вопрошатель былъ сухопарый человѣкъ въ очкахъ, съ сѣрымъ лицомъ, въ сѣромъ пальто, очень похожій на народнаго учителя. Только руки у него были другія — большія, корявыя, въ шрамахъ и трещинахъ; со знаками отъ ожоговъ и слѣдами черной копоти въ каждой складкѣ кожи, онѣ свидѣтельствовали о постоянномъ обращеніи съ желѣзомъ, напилкомъ и колесомъ станка.

Я, впрочемъ, предпочелъ уклониться отъ отвѣта.

— Охранное отдѣленіе, — сказалъ мой собесѣдникъ, — устроено для того, чтобы икскреннымъ образомъ надзирать за исполненіемъ законовъ.

— Искреннимъ образомъ?

— Не искреннимъ, а икскреннымъ.

Я понялъ, что онъ хочетъ сказать экстреннымъ.

Въ видѣ отвѣта я покачалъ головой, потомъ сказалъ:

— Сумлѣваюсь штопъ…

— А я не сумлѣваюсь, — возразилъ мой собесѣдникъ. — Я такъ и дѣлаю. Пишите: старшій никкелировщикъ Петръ Семеновъ Молотковъ экскренно хочетъ блюсти законы черезъ охранное отдѣленіе. Запишите мое имя. Пусть всѣ знаютъ. Я не боюсь.

Должно быть, мысли мои было не трудно прочесть на моемъ лицѣ.

Мой собесѣдникъ нахмурился.

— Конечно, — сказалъ онъ угрюмымъ тономъ. — Я знаю, бываютъ разные случаи. Не безъ того. Напримѣръ, на самую Троицу такъ случилось. Пришли въ заводъ агенты за обыскомъ и стали рыть въ подвалѣ и вырыли желѣзное ведро. Въ ведрѣ двѣ бомбы и двѣ оболочки. Сейчасъ сторожа за бока. — Кто клалъ? — «Знать не знаю». Забрали его и еще двухъ рабочихъ по верховымъ догадкамъ. Стали находку смотрѣть. Бомбы, какъ бомбы, никакихъ знаковъ особенныхъ. Потомъ взялись ведро въ разныя стороны вертѣть. На днѣ отыскали марку: 00 — два нуля. Стали придумывать, къ чему же эти два нуля. Одинъ говоритъ: мука крупчатка бываетъ на два нуля высшаго сорта. Другой говоритъ: — Машинки бываютъ для стрижки самыя короткія въ два нуля. Третій говоритъ: — Еще въ уборныхъ на дверяхъ пишутся два нуля… Еще одинъ молчалъ — молчалъ, думалъ — думалъ и говоритъ: «А можетъ быть, это и не нули, а просто буквы: О. О…» Вотъ вѣдь какъ сдѣлали!.. Свое собственное ведро въ землю закопали и даже знаковъ не уничтожили. Безъ приказанія, сами… Двое агентовъ… Пришлось поневолѣ прекратить дознаніе.

— Ну вотъ, видите, — сказалъ я.

— Не безъ того, — повторилъ онъ, — но ежели я гражданинъ, я стану добиваться, чтобы было по иному.

Я опять ничего не сказалъ.

Мнѣ вспомнился Зубатовъ, отецъ Георгій Гапонъ, 9-е января.

Видно, тоже мочало, — начинай опять сначала.

— Вы думаете, это Зубатовъ, — сказалъ мой собесѣдникъ какъ будто въ отвѣтъ… Ничуть не Зубатовъ. Здѣсь дѣло иное. Ежели вы слыхали, дѣло о «бракѣ Шатунскомъ»?

— Слыхалъ.

Онъ говорилъ объ извѣстной исторіи съ бракованными шрапнелями, которая недавно обошла всѣ газеты. Казенный пріемщикъ, капитанъ Шатунскій ставилъ на нихъ свой обычный знакъ: Б. Ш. — «Бракъ, Шатунскій». Но чья-то невѣдомая рука искусно замѣняла букву Б буквой Г. И такимъ образомъ получался другой знакъ: Г. Ш. — «Годенъ, Шатунскій». Шрапнели поступали въ пріемку, но въ пробной стрѣльбѣ ихъ негодность выступала еще ярче прежняго. Капитанъ Шатунскій сталъ задумываться и довольно скоро дошелъ до самоубійства.

Конечно, неизвѣстная рука, передѣлывавшая знаки, была не одна. За ней стояла цѣлая техническая организація во славу благополучной пріемки казеннаго заказа.

— Когда убился капитанъ Шатунскій, — продолжалъ Молотковъ, — слѣдствіе назначили. Потомъ слышимъ — слѣдствіе кончилось. Все благополучно. Тутъ я подумалъ: не будетъ такъ… Мы написали заявленіе и подписались въ свидѣтели двѣнадцать человѣкъ, потомъ въ газетѣ напечатали. Но заводъ намъ ничего не отвѣтилъ.

— Да вы увѣрены, что эти шрапнели передѣлывались на заводѣ?.. — спросилъ я.

— Какъ же не увѣрены! Ежели мы сами надъ ними работали, — отвѣтилъ онъ съ классической простотой.

— А что, вы соціалъ-демократъ? — спросилъ я неожиданно. Рабочіе на этомъ большомъ заводѣ отличались лѣвымъ настроеніемъ, и во время оно соціалъ-демократы имѣли въ ихъ средѣ наиболѣе успѣха.

Молотковъ покачалъ головой.

— Я не партійный. Конечно, и я тоже книжки читалъ и около кружковъ состоялъ, но партіи, — это не мое дѣло. Вотъ когда за расцѣнки спорили, — я всегда впередъ выступалъ. Оттого они озлобились. «Мы тебѣ удѣлаемъ». Пока я работалъ, хорошо относились. Потомъ со службы погнали. Теперь не хотятъ принимать обратно.

Всѣ рабочіе завода были расчитаны, и теперь шла обратная пріемка съ большимъ «разборомъ». За послѣдніе три года это происходитъ, кажется, въ третій разъ.

— А обыски у васъ были?

Молотковъ покачалъ головой.

— Я человѣкъ трезвый. Какіе обыски? Веду себя хорошо. Обыски больше всего изъ-за казенки выходятъ.

— Какъ такъ?

Это была совсѣмъ новая теорія.

— Которые ведутъ себя неаккуратно, — сказалъ Молотковъ. — Бываютъ грабители, экс-про-прі-аторы, — онъ произнесъ это длинное слово раздѣльно, слогъ за слогомъ, — подлые люди, я ихъ презираю. Пьяные напьются, такъ ихъ пьяныхъ и забираютъ.

Впрочемъ, онъ поспѣшилъ вернуться къ занимавшему его вопросу.

— Не то, что они доведутъ меня до обыску, — похвасталъ онъ, — я ихъ самихъ еще скорѣе доведу… Они думаютъ: «Голодомъ сморимъ. Пусть поклонится». Да ни подъ какимъ видомъ. Какъ началъ дѣло, такъ дойду до конца.

— Разскажите, что вы сдѣлали, — предложилъ я.

— По мытарствамъ пошелъ, — сказалъ Молотковъ съ блѣдной улыбкой. Сперва къ прокурору. Прокуроръ говоритъ: «Это военное дѣло и мнѣ оно не подсудно». Потомъ къ начальству высшему. Начальство говоритъ: «Позвольте васъ спросить, вамъ какое дѣло?» — «А какъ же, — говорю. — Я защищаю интересъ Его Императорскаго Величества, морского министерства». — «Знаемъ мы васъ. Вы да кадеты, какъ можете защищать». Я не сробѣлъ: «Какъ, молъ, угодно, а я разсказалъ чистую правду». — «Да-съ, правду. Вотъ вы написали въ газетахъ замѣтку. А заводъ будетъ подъ подозрѣніемъ. Казенные заказы ему не дадутся. Вотъ вамъ и почва для волненій. Вамъ того и надо. Идите отсюда». Сталъ я думать, куда теперь идти. Тутъ я придумалъ: въ охранное отдѣленіе. И такъ рѣшилъ. Теперь ни за что не отстану. Пусть меня забираютъ, либо пусть составятъ протоколъ по всей формѣ…

Я заинтересовался. Это не была зубатовщина. Это былъ какой-то новый оттѣнокъ. Зубатовщина шла сверху внизъ и стремилась полонить рабочихъ. Эта затѣя шла снизу вверхъ и, въ свою очередь, стремилась полонить казенную марку «въ два нуля».

— «Пришелъ я въ охрану, звоню, — продолжалъ Молотковъ. — Дверь пріоткрылась. Такой бравый мужчина высунулъ голову, оглядѣлъ меня съ ногъ до головы:

— Что вамъ угодно?

— Начальника мнѣ.

— Самого начальника?

— Да, самого.

— А ежели секретаря?

— Ну, ладно, давайте хоть секретаря.

Тутъ провели меня къ начальнику. — „Такъ и такъ, молъ. Составьте протоколъ!“ Они очень удивились. — „У насъ, говорятъ, и формы такой нѣтъ. Это въ первый разъ въ Россіи приходятъ съ такимъ дѣломъ въ охрану“. А я говорю: „Въ первый, такъ можетъ не въ послѣдній. Если зовется охрана, то пусть охраняетъ законъ“. Тутъ начальникъ перечиталъ протоколъ и говоритъ: „Вы, кажется, тутъ наврали. По слѣдствію у насъ оказалось, что капитанъ Шатунскій покончилъ себя отъ сифилиса, въ припадкѣ помѣшательства“… А я говорю: „Ничего я не навралъ. Мы знаемъ всѣ факты. И кто знаки заколачивалъ, и кто приказывалъ, и кто новые знаки ставилъ. И свидѣтели у насъ есть. Ежели бы вы знали факты, то не говорили бы такъ“.

Они согласились со мной. Ласково отнеслись, я имъ имена назвалъ. „Хорошо, — говорятъ, — приходите на той недѣлѣ въ среду“.

Вышелъ я. Думаю: надо еще крѣпче сдѣлать. Пошелъ въ жандармское управленіе. „Я, молъ, изъ охраны къ вамъ. Составьте протоколъ“. Послѣ того я пошелъ домой».

— А теперь что же?

— Теперь наше дѣло въ ходъ пойдетъ, — сказалъ онъ съ увѣреннымъ видомъ. — Должны обратить вниманіе. Главное дѣло было довести до свѣдѣнія.

Мнѣ стало даже завидно на эту увѣренность. Послѣ всего, что было въ Россіи и даже именно здѣсь, на этомъ самомъ заводѣ… «Главное дѣло довести до свѣдѣнія». Впрочемъ, быть можетъ, разборчивость намъ не къ лицу. Жизнь не можетъ стоять на мѣстѣ и пробуетъ всѣ пути, даже и тупики.

— А какъ вы живете? — спросилъ я Молоткова.

— Надо бы жить хорошо, — сказалъ онъ, — а живу плохо. Работы нѣтъ. Заводы почти стоятъ. Заказовъ не попадаетъ. Развѣ для Амурской дороги дадутъ новые заказы! Мнѣ у Пьянкова обѣщали дать мѣстечко…

Я былъ на заводѣ Пьянкова въ то самое утро. Пьянковъ былъ заводчикъ новаго смѣшаннаго типа. Онъ смолоду былъ скупщикъ, скупалъ желѣзныя цѣпи кустарнаго издѣлія. Потомъ понемногу разбогатѣлъ и поставилъ небольшой заводъ. Дѣло стало шириться. Пьянковъ завелъ переписку съ Англіей о новыхъ машинахъ. Лѣтъ семь тому назадъ Пьянковъ съѣздилъ въ Англію и, не зная ни слова по-англійски, тѣмъ не менѣе внимательно осмотрѣлъ все производство цѣпей и металлическихъ скрѣпъ. Потомъ вернулся домой и оборудовалъ свой заводъ согласно всѣмъ послѣднимъ усовершенствованіямъ. Производство выросло, и явилась новая забота: заказовъ не хватаетъ… Пьянковъ человѣкъ упрямый, но очень толковый и по-своему честный.

Между прочимъ онъ разсказывалъ: — Съ мѣсяцъ тому назадъ явилась ко мнѣ въ контору дама, истинно-русская дама… — «Я, говоритъ, хочу имѣть съ вами частный разговоръ. Можно получить огромный заказъ на цѣпи и скрѣпы за столько-то процентовъ». — А я говорю: «Если обходнымъ путемъ, то я не согласенъ». Она помялась, ушла. На другой день присылаетъ письмо: «Нѣтъ ли у васъ подъ руками заложеннаго имѣнія? Можно еще получить по двадцати рублей за десятину». — Вотъ какія дѣла…

Я не былъ вполнѣ увѣренъ, дѣйствительно ли заводчикъ Пьянковъ проявилъ на дѣлѣ столько безкорыстія. Но все-таки разсчеты Молоткова «получить мѣстечко» показались мнѣ довольно проблематичны.

— Я химію знаю, — говорилъ Молотковъ, — электрическій элементъ. Могу всякую кислоту составить. Я отъ студента научился на практической работѣ.

— А вы кто, крестьянинъ?

— Да, городской крестьянинъ заштатнаго города Починки. Землю бросили обществу. Можетъ, подъ старость годится. Выдѣлить землю у насъ трудно. Одинъ захотѣлъ выдѣлиться, фотографіей живетъ. Заклевали его. На сходѣ кричатъ: «Не надо, не хотимъ!» Кто антихристомъ его называетъ, а кто анархистомъ. — «Думаешь, помѣщикомъ будешь, — такимъ же мужикомъ!».. Чертъ съ ними.

— Теперь совсѣмъ безъ мѣста сижу, — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Была телеграмма изъ Оренбурга, товарищъ мѣсто сулилъ. Изъ-за этого дѣла не уѣхалъ. Остался ждать.

Онъ тяжело вздохнулъ.

— Ежели долго отвѣта не будетъ, придется попуститься, — сказалъ онъ негромко. — Богъ съ ними, пусть дѣлаютъ, какъ знаютъ. У меня семейство…

Теперь я понималъ его ближе. Это былъ обыкновенный россійскій обыватель, который уже отказался отъ своего новоявленнаго гражданскаго долга и думалъ о своемъ семействѣ и о кускѣ хлѣба.

— Должны же они обратить вниманіе, — выкрикнулъ Молотковъ высокимъ, почти истерическимъ звукомъ. — Изъ-за этого дѣла человѣкъ убился…

Да, должны же.