Каждый разъ, когда я подъѣзжаю къ Финляндскому вокзалу, мнѣ становится жутко.

Что изъ того, что со мной нѣтъ никакой контрабанды?

Вотъ въ бумажномъ кулькѣ десятокъ апельсинъ, самые простые апельсины, безъ всякой крамольной аллегоріи, куплены въ фруктовомъ магазинѣ у Соловьева. Апельсины, впрочемъ, скверные и я не ручаюсь, что они не поддѣланы изъ желтой кожи и губки.

Подмышкой сѣрая масса, завернутая въ тряпку, мягкая и жирная на ощупь. Ей Богу, это не динамитъ. Это только замазка для оконныхъ рамъ. На зимней дачѣ дуетъ и каждый день приходится замазывать щели.

Замазка вещь невинная, но какъ мнѣ обнаружить «въ случаѣ чего», что я тоже невиненъ?..

Какъ доказать по нынѣшнимъ временамъ, что я не верблюдъ, а всего только заяцъ, по снисхожденію начальства еще не подкованный?

Были другіе, доказывали: — торговецъ масломъ изъ Валикалы, одинъ адвокатъ, два инженера и три декадентскихъ поэта, — да, цѣлыхъ трое и одинъ изъ нихъ даже дважды въ теченіе недѣли. Должно быть «въ сферахъ» не одобряютъ декадентскаго направленія. Они доказывали, но не могли доказать; ѣхали домой, и попали въ участокъ.

Торговецъ масломъ, кажется, до сихъ поръ ждетъ рѣшенія своей участи и, чтобъ доказать свою благонамѣренность, съ утра до вечера поетъ: «Коль славенъ».

Попался одинъ такой, что вспомнилъ о благодѣтельной гласности.

— Я въ газеты напишу.

— Какія газеты, нечего тамъ, разувайся!..

Во всемъ этомъ радости мало. Отберутъ всѣ деньги до послѣдняго двугривеннаго. Поди потомъ, получай ихъ обратно. А между тѣмъ деньги стали рѣдки въ природѣ.

Ищутъ какого-то рыжаго, съ гладкоостриженной головой, плотнаго, съ быстрыми глазами. По примѣрамъ выходитъ Пуришкевичъ. Кстати онъ недавно сдѣлался конституціоналистомъ и скрылся изъ союза русскаго народа. Все-таки пусть бы ревизовали только рыжихъ. За что страдаемъ всѣ мы, русые, черные, сѣдые?

Успокоеніе, успокоеніе, сколько жертвъ приносимъ мы на твой алтарь, вольныхъ и невольныхъ!..

Положимъ, часовъ въ двѣнадцать ночи начнется наконецъ разговоръ, наскоро, по телефону.

— Что нашли?

— Да ничего порядочнаго…

— Ну, отпустить его.

Въ половинѣ перваго отпустятъ, безъ денегъ и безъ билета. Иди на всѣ четыре стороны!..

И оттого, когда мы уѣзжаемъ изъ дому, мы прощаемся съ женами и дѣтьми, дѣлаемъ нужныя распоряженія. Скоро мы будемъ завѣщанія писать передъ отъѣздомъ…

— А зачѣмъ вы живете въ Финляндіи?

— Ей Богу, безъ отношенія къ политикѣ. Воздухъ въ Финляндіи лучше, море близко, хотъ мерзлое, а все-таки море. Можно по льду уйти, даже до Лисьяго Носа, и разрѣшенія не спросятъ. И климатъ болѣе твердый, чѣмъ петербургская слякоть, и не мѣняется такъ часто.

Надо же намъ отдыхать гдѣ-нибудь отъ вашего климата и отъ вашихъ попеченій. Мышь и та отдыхаетъ, когда кошка спитъ…

Ну, Господи, благослови, иду черезъ перронъ. Шпики стоятъ на своихъ обычныхъ мѣстахъ, какъ вколоченныя вѣхи. Вотъ низенькій посыльный съ рыжими усами; вотъ высокій въ сибиркѣ, съ глазами, какъ ржавые гвозди; вотъ «студентъ» съ кнутомъ въ рукѣ. Я знаю ихъ всѣхъ, въ лицо.

— Милые мои шпики, не трогайте меня, пожалуйста. Чуръ меня!

Ну, славу Богу…

Рыжій посыльный въ дверяхъ даже улыбается мнѣ съ масонскимъ видомъ, какъ будто хочетъ сказать: «Проходи себѣ, ничего, пока ничего».

Даже шпики попадаются нрава добраго и вѣжливаго. Помню, лѣтъ двадцать тому назадъ, одна молодая дама ходила въ нѣкое гороховое мѣсто хлопотать о бумагахъ. Дама была красивая и хорошо одѣтая. Но по пословицѣ, — съ кѣмъ поведешься, отъ того и наберешься. Отъ гороховаго мѣста дама ушла съ двойной тѣнью. Послѣ того лишняя тѣнь стала мѣняться, и становилась то короче, а то длиннѣе. Первыя двѣ тѣни были безцвѣтныя и не причиняли безпокойства. Третья попалась растерзанная, хулиганскаго вида, и при томъ изрядно пьяная.

Тутъ дама обидѣлась и пошла объясняться.

— Что это за хулиганъ, онъ меня компрометируетъ.

— Успокойтесь, сударыня. Мы перемѣнимъ. Вы останетесь довольны.

Въ тотъ же вечеръ дама вышла изъ дома и увидѣла сзади себя на небольшомъ разстояніи молодого человѣка. Онъ былъ въ легкомъ пальто, въ шляпѣ котелкомъ и съ тросточкой въ рукахъ. Дама улыбнулась, молодой человѣкъ тоже улыбнулся.

Дама сдѣлала нѣсколько шаговъ, достала папиросы и захотѣла закурить, но у нея не оказалось спичекъ. Тогда она опять поглядѣла черезъ плечо и бросила:

— Эй, спичку!

— Извольте-съ.

Молодой человѣкъ подскочилъ, шаркнулъ ножкой, потомъ шаркнулъ спичкой и своевременно вернулся на прежнее мѣсто.

Деликатные бываютъ шпіоны, дай Богъ всякому…

Вагоны по обыкновенію были полны. Много народу уѣзжаетъ по вечерамъ изъ Петербурга. Финны въ сѣрыхъ шапкахъ, похожіе на пни, дамы въ салопахъ, приказчики въ шубахъ. Эти не теряли времени и уже кончали первый роберъ походнаго винта, на опрокинутомъ чемоданѣ. Особенно много было военныхъ, разныхъ родовъ оружія, — жандармы, солдаты, стражники.

Одинъ стражникъ все приставалъ къ другому и спрашивалъ въ упоръ. — Ты конный, да? ты на своемъ овсѣ?

Два писаря въ бѣлыхъ нашивкахъ сидѣли другъ противъ друга и пили водку. Черный надувалъ щеки, оттопыривалъ усы и говорилъ:

— Я человѣкъ довольно образованный, я могу постоянно оставаться на горизонтѣ высоты. Вотъ срокъ скончаю, скину всю эту музыку, и опять буду зарабатывать сто рублей въ мѣсяцъ за милую душу. На кого другого вниманія обращать не стану.

Мимо величественно проплыла высокая барыня въ плюшевой шубѣ.

— На такія бархатныя шубы вниманія обращать не стану, — повторилъ писарь. — Будьте здоровы!..

— Не бось, — съ хитрой улыбкой сказалъ другой писарь, рыжій въ веснушкахъ. — Была бы моложе, обратилъ бы вниманіе… — Будьте здоровы!

— Скажешь, — возразилъ первый, — и, когда захочу, у меня будетъ жена, первая красавица, — только изъ-подъ ручки посмотрѣть… Я ей не дамъ палецъ о палецъ ударить.

Въ дверяхъ вагона раздался шумъ, и ввалилась толпа народу, человѣкъ пятьдесятъ или больше. У каждаго былъ узелъ въ рукахъ и сундукъ за плечами. И видъ у нихъ былъ совсѣмъ иной, не финскій и не дачный.

Они стали съ шумомъ размѣщаться, оттискивая прежнихъ пассажировъ въ уголъ къ стѣнѣ и усѣлись по пяти человѣкъ на лавку. Тутъ были старики и молодые, мужчины, женщины и дѣти, евреи, русскіе, нѣмцы, латыши. Евреи были въ желтыхъ овчинныхъ тулупахъ, а русскіе, напротивъ, въ пиджакахъ и пальто; нѣмцы говорили языкомъ, похожимъ на еврейскій.

Двѣ женщины съ грудными дѣтьми замѣшкались въ дверяхъ. Сзади тоже слышался дѣтскій визгъ. Я всталъ посмотрѣть. Штукъ пять ребятишекъ хватались рученками за обледенѣлую подножку, стараясь вскарабкаться вверхъ, но все срывались.

— Mendele, komm — обернулась задняя женщина, но ее затиснули въ проходъ.

Высокій жандармъ нагнулся съ площадки, схватилъ за шиворотъ ближайшаго мальчишку и втащилъ вверхъ.

— Кто вы такіе? — спросилъ я съ невольнымъ любопытствомъ.

— Переселенцы, — отозвался старикъ съ сѣдой бородой, видимо крестьянинъ. Рядомъ съ нимъ, по обѣ стороны, сидѣли двое парней, похожихъ на него лицомъ, очевидно его сыновья.

— Амигранты, — сказала молодая женщина со страннымъ лицомъ, бѣлымъ, какъ мѣлъ, и лихорадочно сверкавшими глазами.

— Откуда вы?

— Съ полтавщины.

— Куда вы ѣдете?

— Та хиба я знаю (да развѣ я знаю), — сказалъ старикъ какимъ-то безпомощнымъ тономъ. — Туда, въ бѣлый свѣтъ.

Онъ показалъ рукою въ сторону, въ пространство.

— Ѣдемъ въ Амирику, — сказалъ парень, сидѣвшій справа какъ-то особенно твердо, — землю искать. Въ Амирикѣ, говорятъ, есть вольная земля.

Сказалъ и нахмурился и другой тоже нахмурился и мнѣ показалось, что они стерегутъ старика, чтобы онъ не убѣжалъ назадъ, въ полтавщину.

Мнѣ живо представилась широкая нью-іоркская пристань, островъ Эллисъ, загородки, куда эмигрантовъ загоняютъ на ночь, какъ скотъ; долговязые чиновники съ ихъ брезгливой воркотней: «опять неграмотные, опять русскіе незнайки»… Много придется претерпѣть этимъ полтавскимъ землеискателямъ, пока они доберутся до американской вольной земли.

— Тато, будете снѣдать? — спросилъ парень, сидѣвшій слѣва, — то я достану.

— Тѣсно у васъ въ полтавщинѣ? — спросилъ я.

— Ой, тѣсно, — подхватилъ старикъ, — похорониться негдѣ. Покойниковъ некуда класть, бо стали кладбище распахивать.

Парень, сидѣвшій слѣва, покачалъ головой. — Есть такіе, имѣютъ землю, да намъ не даютъ. Пусть они заткнутся вмѣстѣ съ тою землей…

— Худо ѣхать теперь черезъ море, — сказалъ я. — Все мерзнетъ.

— Ничего, — отвѣтилъ другой парень. — Финское море не мерзнетъ. Мы знаемъ. Намъ будетъ проѣздъ.

— Скажите, панъ, — заговорилъ старикъ простодушнымъ тономъ, — правду говорятъ, что море такое широкое?

— Правду, — отвѣчалъ я.

— А чье оно?

— Ничье, вольное.

Старикъ покачалъ головой.

— Сколько мѣста зря пропадаетъ — а людямъ тѣсно.

Писаря засмѣялись, но эмигранты не думали о смѣхѣ.

На противоположной скамейкѣ сидѣлъ старый еврей, съ такой же сѣдой бородой, даже похожій лицомъ на мечтательнаго полтавца. Онъ слушалъ внимательно, кивалъ головой и сочувственно вздыхалъ.

— А у васъ что? — обратился я къ нему.

Еврей крѣпко зажмурился и закрутилъ головой, какъ будто понюхалъ чего-то очень горькаго.

— Погромесъ и поджогесъ, — сказалъ онъ, — житья нѣту. Прежде мы знали: живемъ и за это платимъ. Теперь не знаемъ, кому платить, сколько платить, когда платить. Всѣ бьютъ, и всѣ требуютъ. И не живемъ, помираемъ. Говорили: лучше будетъ, хуже стало. Еврею всегда хуже.

— Раньше мы говорили, — продолжалъ старикъ: — «Ты еврей, такъ ты молчи, лежи въ землѣ. Давятъ тебя сверху, въ спину толкаютъ, но ты не вырывайся. Онъ уморится, встанетъ, тогда и ты встанешь». Потомъ стали говорить, что, можетъ, лучше вырываться. Курицу за хвостъ схвати, она тоже вырвется. У ней есть клювъ и крылья, а у насъ руки и голова. Теперь мы не знаемъ, что лучше и что хуже.

— А вы чѣмъ занимаетесь? — спросилъ я.

— Я научитель еврейскимъ языкомъ, — сказалъ старикъ, — а это мои сыны.

Онъ указалъ на двухъ молодыхъ людей, которые сидѣли рядомъ на другой лавкѣ.

— Они себѣ работаютъ… А это ихъ мадамъ и ребеночки. То мы таки могли жить… Я имѣлъ свой домъ, теперь сгорѣло, только погребъ остался въ самой землѣ.

— Ухъ какой пожаръ былъ, — началъ одинъ изъ его сыновей. — Когда все стало горѣть, мы запрятались въ погребъ со всѣми дѣтями. Пришли погромщики съ дубинами. Стали кричать: «Гдѣ вы, жиды, вылѣзайте?» Въ погребѣ нора глубокая. Мы схоронились, молчимъ, какъ крысы. То они стали намъ въ погребъ дрова кидать. Накидали полнодоверху. Потомъ слышимъ, говорятъ: — «теперь подожжемъ. Сдѣлаемъ изъ нихъ копченую рыбу». Батько сталъ молитву читать, какъ передъ смертью полагается. А оно не горитъ. Сколько они работали, плюнули и выругались: «Чертъ съ вами, жиды, другой разъ сами издохнете».

Страшная картина подѣйствовала на всѣхъ. Даже писаря притихли. А я подумалъ: «вотъ живая иллюстрація всего еврейскаго вопроса: Старый „научитель“ „со всѣми дѣтями сидитъ въ норѣ подъ землей. Кругомъ стоятъ погромщики и поджигаютъ дрова. Старый еврей читаетъ предсмертную молитву, но умереть не можетъ“. Живучій народъ. Даже изъ огня погромовъ онъ выходитъ только на половину обожженнымъ…»

Мы молчали. Разсказчикъ былъ спокойнѣе всѣхъ.

— Главное дѣло, послѣ пожара совсѣмъ работы нѣтъ, — сказалъ онъ опять. — Жить нельзя.

— А ты что работалъ?

— Я былъ плотникъ.

— Что жъ ты не остался послѣ пожара дома строить?

— Кто тамъ его станетъ строить?..

— А я былъ шлёссаръ, — сказалъ другой братъ. — Мы работали брички польскому пану, а они послѣ пожару уѣхали до Львова. Работы не стало.

Послѣ первыхъ станцій публика схлынула.

Нѣмцы и мужики отдали билеты кондуктору и стали примащиваться спать. Я сидѣлъ и думалъ: «поползла Русь. Двѣ волны текутъ, одна на востокъ, другая на западъ. Три выхода въ море открылись въ одно время, какъ три вскрытыя жилы: въ Либавѣ, в самомъ Петербургѣ и въ Ганге въ Финляндіи.

Много русской крови вытечетъ оттуда за границу. Даже теперь въ эту глухую зиму, когда все замерзло, подъ самымъ Петербургомъ, эмигранты ѣдутъ каждый день и смѣшиваются съ дачниками».

Германія послѣ 1848 года отдала Америкѣ два милліона своей лучшей молодежи. Сколько мы отдадимъ и кому? Кто приметъ нашихъ простыхъ, безграмотныхъ крестьянъ? Намъ самимъ они не нужны. Лишь бы земля осталась за нами, пускай одичаетъ. Даже по дикому полю и пущѣ могутъ пастись всероссійскіе зубры.

1908 г.