Предо мною ряды скамей, первый, третій, двадцатый… На скамьяхъ плечо въ плечо темныя, бѣдно одѣтыя фигуры. А лица молодыя, свѣтлыя. Цѣлое море лицъ. Сѣрые, синіе и каріе глаза. Черты разнообразныя и вмѣстѣ съ тѣмъ однохарактерныя.
Каждый разъ, когда я прихожу сюда, въ этихъ лицахъ меня поражаетъ одно выраженіе: устремленность вниманія, какая-то почти физическая жадность къ знанію.
Всѣ взгляды, и жесты, и слова требуютъ здѣсь постоянно одного и того же: «Разскажите намъ хоть что-нибудь».
И когда кто-нибудь говоритъ съ эстрады, какъ въ настоящую минуту, они слушаютъ такъ напряженно, какъ будто готовы вскочить оратору въ ротъ.
И вмѣстѣ съ вниманіемъ на этихъ лицахъ лежитъ какая-то странная тѣнь. Словно все это выздоравливающіе или переутомленные, которымъ надо идти спать, а они пришли сюда.
Эту тѣнь наложило фабричное иго, девять часовъ ежедневной работы, послѣ которой такъ трудно приходить на вечерніе курсы и слушать теоремы Эвклида или исторію крестовыхъ походовъ. Сегодня, впрочемъ, воскресенье. Но эта тѣнь не исчезла. Она въѣлась слишкомъ глубоко. Только по ней можно отличить молодыхъ рабочихъ отъ студентовъ.
Смоленская школа для взрослыхъ рабочихъ празднуетъ свой двадцатипятилѣтній юбилей. Школа эта помѣщается въ грязномъ домѣ на задворкахъ по Шлиссельбургскому тракту. Тамъ черныя лѣстницы, грязныя стѣны, угарныя печи. Въ классѣ тѣсно и не хватило бы мѣста для такого множества народу.
23 депутаціи явилось на юбилей. Рабочіе разобрали 2,000 повѣстокъ. Еще на 500 человѣкъ не хватило ни повѣстокъ, ни мѣста…
Юбилей устроенъ въ театрѣ. Это Невскій театръ за заставой, третьестепенный, на рабочую руку. На стѣнахъ сырыя пятна. И черезъ рампу положенъ утлый мостъ, покрытый изношеннымъ краснымъ сукномъ. По этому мосту проходятъ рабочія депутаціи, направляясь на эстраду.
Съ разныхъ концовъ Петербурга явились депутаціи: отъ Нарвской школы, отъ Выборгской, отъ Петербургской. Все это новыя школы. Петербургскую школу я знаю. Мы съ ней сосѣди. Она основана въ прошломъ году[2] и уже имѣетъ 390 учениковъ, почти исключительно рабочихъ. Они дѣлаютъ взносы по 20 копеекъ въ мѣсяцъ. На эти копейки она и существуетъ.
Въ этой средѣ каждая копейка на счету. Въ эту самую минуту молодой ораторъ съ эстрады горько упрекаетъ своихъ товарищей-рабочихъ:
— Пять лѣтъ тому назадъ на двадцатилѣтнемъ юбилеѣ вамъ было сказано слово: «Бросьте грызть сѣмечки, несите сюда ваши копейки». Эхъ вы, что жъ вы не несли?..
Рядомъ съ рабочими видны сюртуки учителей, черныя платья учительницъ. Учительницъ вдвое больше, ибо на такую работу, безплатную и трудную, женщины отзывчивѣе мужчинъ. На скамьяхъ есть и ученицы, но ихъ немного. Женское образованіе, какъ водится, сильно отстаетъ отъ мужского.
Два, три мундира, священникъ въ коричневой рясѣ, тайный совѣтникъ Небольсинъ, предсѣдатель техническаго общества, во фракѣ со звѣздой и лентой черезъ плечо.
Юбилей проходитъ торжественно и вмѣстѣ оживленно, характерныя ноты проскальзываютъ даже въ отчетахъ и вступительныхъ рѣчахъ.
Школа стала строиться безъ денегъ, почти изъ ничего. Братья Варгунины помогли ей основаться. Поморская-Козлова, первая предсѣдательница, ѣздила по городу, собирала рублями; она устраивала концерты и развозила билеты, боролась съ дворниками, сторожила въ переднихъ, всю душу свою положила на это дѣло.
Знакомая русская исторія. То же самое происходитъ и теперь. Расходы растутъ, школа расширяется и стремится естественнымъ путемъ превратиться въ народный университетъ, а денегъ нѣтъ, пожертвованія не притекаютъ. Фабрикантъ Торнтонъ, недавно умершій, оставилъ школѣ 160 тысячерублевыхъ паевъ своей фабрики. Это первое крупное пожертвованіе. Быть можетъ, оно дастъ возможность школѣ построить собственный домъ и выйти изъ чужихъ задворковъ. По отчету, за 25 лѣтъ сквозь школу прошло 24,000 учениковъ. Въ настоящее время ихъ состоитъ 1.200. Было бы вдвое больше, да средства не позволяютъ.
Послѣ депутацій на эстрадѣ стали появляться ораторы изъ глубины зала. Маленькія прорѣхи и погрѣшности ихъ импровизированныхъ рѣчей только подчеркивали общее настроеніе.
Одинъ молодой ученикъ благодаритъ учителей. Голосъ его срывается отъ волненія. Онъ кланяется и прибавляетъ послѣднія слова: «Спасибо вамъ большое и вѣчная память»…
Работница выходитъ читать стихи собственнаго сочиненія. Она начинаетъ очень тихо, и руки у нея трясутся.
— Громче, — заявляетъ публика.
— Сейчасъ, — говоритъ она испуганно. Голосъ ея сталъ громче, но понять ничего нельзя.
Она перепутала строфы. Еще минута, она умолкаетъ; потомъ безнадежно разводитъ руками. «Забыла!» Она уныло сходитъ съ трибуны, но публика провожаетъ ее оглушительными рукоплесканіями.
На эстрадѣ — высокая фигура, съ большими волосами, въ очкахъ. Это Карасевъ, бывшій слесарь, а теперь химикъ. Онъ окончилъ смоленскую школу, сдалъ экзаменъ, и изъ ученика сдѣлался въ свою очередь учителемъ.
Голосъ у него громкій. Онъ облетаетъ весь театръ. Фразы короткія, отрывистыя.
«…Пламя освѣтило всю Невскую заставу. Отблески озарили Россію… Здѣсь въ школѣ совершается чудо, — живой человѣкъ рождается вторично. Она даетъ ему новыя чувства, открываетъ такіе горизонты, что духъ захватываетъ.
…Она научила насъ разбирать „Битву русскихъ съ кабардинцами“ и „Войну и миръ“ Льва Николаевича Толстого… Безъ нея мы бы проводили свободное время въ трактирѣ, лѣчили бы животъ перцовкой, а порѣзанный палецъ — паутиной. Мы бы не извѣдали прелести знаній, восторга мышленія, и даже послѣ смерти ждали себѣ на томъ свѣтѣ горячихъ угольевъ и сѣры.
…Когда рабочій будетъ въ деревнѣ разсказывать о примѣчательностяхъ Петербурга, онъ не забудетъ сказать, что за Невской заставой, въ грязномъ дворѣ, въ смрадномъ воздухѣ, сверкаетъ этотъ драгоцѣнный камень, бьетъ родникъ новыхъ чувствъ и новыхъ стремленій…»
Теперь учителя въ свою очередь благодарятъ учениковъ.
— Дѣти, воспитываютъ своихъ родителей для идеаловъ будущаго, — говоритъ одинъ, — учащіе являются учениками своихъ учениковъ.
Другой заявляетъ взволнованно: «Ваша аудиторія — первая по отзывчивости, первая по вниманію. Послѣ утомительнаго дня вы приходите къ намъ, но во всемъ Петербургѣ я не знаю такихъ слушателей».
В. Я. Аврамовъ говоритъ заключительную рѣчь. Ему семьдесятъ лѣтъ, но онъ держится бодро. Онъ работалъ для школы съ перваго года. Этотъ юбилей, вмѣстѣ съ тѣмъ, и его юбилей.
Его встрѣчаютъ оваціями. Всѣ вскакиваютъ на ноги и кричатъ, и долго не даютъ ему выговорить ни слова.
— Вы, быть можетъ, устали, — говоритъ старый учитель. — Простите, если я задержу ваше вниманіе еще немногими словами. Мнѣ 70 лѣтъ. Этотъ юбилей для меня послѣдній. Многіе изъ васъ увидятъ второй юбилей, я не увижу. Пусть же слова мои будутъ, какъ мое завѣщаніе и прощаніе съ вами. Я помню этотъ трактъ 25 лѣтъ тому назадъ. Не было ни школъ, ни театровъ. Одна была школа — кабакъ. Въ этой школѣ рабочіе получали свое образованіе. Они выходили оттуда раздѣтые, въ опоркахъ вмѣсто сапогъ. Лѣтомъ они развлекались игрою въ орлянку, зимою устраивали на невскомъ льду кулачные бои; здѣшнія фабрики бились съ зарѣчными. Я хорошо помню, какъ они выходили стѣна на стѣну. Эту школу мы устроили вскорѣ послѣ 1881 года мрачной памяти, въ реакціонное время. 25 лѣтъ мы учили здѣсь. Я, напримѣръ, училъ математикѣ, вычислялъ усѣченныя пирамиды, радіусъ земли. Теперь спрашиваю себя, не слѣдовало ли мнѣ избрать что-нибудь болѣе близкое, прикладное? Фабричное законодательство или, напримѣръ, мыловареніе? Я этого не думаю. Въ эти короткіе вечерніе часы мы не могли бы дать вамъ настоящихъ знаній, но мы открывали предъ вами процессъ познанія истины. Истина вѣчна, математическая истина имѣетъ силу не только для земли, но и для всей вселенной. За эту истину погибали, умирали на кострахъ. Бъ этой истинѣ сила человѣческаго духа…
Юбилей оконченъ. Праздникъ переходитъ въ помѣщеніе школы. Тамъ, въ такъ называемомъ нижнемъ раздвижномъ классѣ, устроены чай и закуска человѣкъ на двѣсти. За чаемъ все проходитъ еще непринужденнѣе, чѣмъ въ залѣ. Рѣчи не умолкаютъ. Всѣ говорятъ объ одномъ: что достигнуто школой не за 25 лѣтъ, а за послѣднія 5 лѣтъ, за эти важные поворотные годы русской исторіи?..
Я тоже стараюсь отвѣтить себѣ на этотъ вопросъ. Отвѣтить трудно. Я знакомъ съ этой школой года четыре. Я посѣщалъ ее въ 1904 году, когда каждое слово произносилось подъ сурдинку, политическая экономія читалась въ составѣ географіи, и лекторы процѣживались сквозь три фильтра утвержденій. Я посѣщалъ ее въ 1906 г., когда вся ея жизнь была, можно сказать, одинъ непрерывный обыскъ, безцѣльный и безрезультатный. Я посѣтилъ ее теперь, во время юбилея. И во всѣ три раза впечатлѣніе, какъ будто одно и то же: длинная каменная стѣна загораживаетъ знаніе, и трещина въ этой стѣнѣ, и въ трещинѣ школа… И жаждущіе знаній лѣзутъ снаружи, какъ волны. Кто скажетъ, когда натискъ былъ сильнѣе. Тогда и теперь не хватаетъ мѣста и средствъ, и учителей. Тогда и теперь тѣ счастливцы, которые успѣли пробиться сюда, чуть не за полы ловятъ каждаго приходящаго и заглядываютъ въ глаза и просятъ: «Прочтите намъ, разскажите намъ». Какъ спросить у океана, сталъ ли его повседневный напоръ напряженнѣе, чѣмъ прежде?
Вмѣсто того, чтобы слушать эти рѣчи, я начинаю отыскивать знакомыхъ.
Вотъ Казаринъ, слесарь съ Семянниковскаго завода.
Онъ сталъ старше и какъ будто тоньше. Щеки его обросли новой бородой.
— Ну что, Казаринъ, какъ вашъ экзаменъ?
Онъ прежде все мечталъ о томъ, чтобы сдать экзаменъ на аттестатъ зрѣлости, и усердно зубрилъ по ночамъ нѣмецкій языкъ и латынь.
Онъ машетъ рукой: — Я бросилъ. Какой же экзаменъ, когда семейство стало прибавляться…
— Какъ прибавляться?
— Сынъ у меня родился.
— Позвольте. Когда же вы женились? Я и не зналъ.
Я бывалъ у него прежде. Онъ жилъ одинъ въ комнатѣ, какъ молодой монахъ.
Казаринъ только плечами пожимаетъ, вмѣсто отвѣта.
— А какъ безработица на тракту? — спрашиваю я, чтобы перемѣнить разговоръ.
— Таетъ она. По деревнямъ разъѣзжаются люди.
Онъ, видимо, торопится пройти… Ему хочется слушать, что говорятъ за чайнымъ столомъ. О чемъ бы еще спросить? Ахъ, да…
— А какъ у васъ союзъ русскаго народа?
Онъ опять пожимаетъ плечами.
— У насъ нѣтъ союза русскаго народа…
Вотъ другой мой знакомый — Антошинъ, кузнецъ, огромный, спокойный силачъ. Онъ ломаетъ подковы въ рукѣ и крестится гирей.
— Какъ живете, Антошинъ?
— Хорошо живу. Сдалъ экзаменъ. Теперь я не кузнецъ, я — техникъ.
Онъ говоритъ съ волжскимъ акцентомъ на о.
— Ну, давай Богъ. А что у васъ дѣлается?
— За просвѣщеніе взялись Одну кампанію проиграли. Учиться бросились. Тѣ же эсдеки партійные стесали углы. Директивовъ не надо…
— А вы не эсдекъ?
Онъ медленно качаетъ головой.
— Я анархистъ…
— Какъ?!.
— Анархистъ, крайній, — рубитъ онъ безжалостно.
— Что такое вы говорите?
— То и говорю, что не надо директивовъ. Толстого я читалъ и Кропоткина. Я съ ними анархистъ, русской души анархистъ, анархистъ-молчатель.
Поди, разберись съ этой русской душой.
Она начинается отъ союза русскаго народа, а потомъ сдвинется съ мѣста и выѣдетъ, какъ будто по льду, въ открытое мерзлое море и все катится, пока не докатится до такого молчальнаго анархизма. Кто знаетъ, куда она закатится въ концѣ концовъ. Быть можетъ, «просвѣщеніе» поможетъ зацѣпиться за что-нибудь по дорогѣ…
1909 г.