Пыль, поволжская пыль. Она забивается въ ноздри и уши, першитъ въ горлѣ, слѣпитъ глаза, рождаетъ тупую мигрень и жгучую жажду. Можно подумать, что мы не въ Саратовѣ, а въ Аравійской пустынѣ. Мы уѣхали на Волгу, но пыль гналась за нами и вилась надъ водою, какъ дымъ.

Все было сѣро, и рѣка какъ будто подернулась сухою плѣсенью.

Мы ѣхали на какомъ-то странномъ пароходѣ, похожемъ на трехъэтажную жаровню. Мы сидѣли на рѣшеткахъ, и солнце жгло насъ своими отвѣсными лучами. Мы были какъ рыба, которая вялится на сушильнѣ.

Жаровня перевезла насъ на другой берегъ и бросила на косогорѣ. И когда мы поднимались отъ пристани вверхъ, увязая по колѣно въ горячемъ пескѣ, я подумалъ невольно:

«Вотъ оно, сонное царство. Отсюда хоть три года скачи, никуда не доскачешь».

Потомъ начались сѣрыя избы и немощенныя улицы Покровской слободы.

Покровская слобода — не деревня и не городъ. Жителей сорокъ тысячъ, но по улицамъ они не ходятъ. По улицамъ ходятъ только свиньи, именуемыя въ просторѣчіи «французами».

— А какія у васъ есть общественныя учрежденія?

— Есть волостной сходъ, сельское правленіе, кутузка.

Волостной сходъ Покровской слободы представляетъ нѣчто сугубо нелѣпое. Собирается человѣкъ съ тысячу или полторы. И, какъ водится, галдятъ и пропиваютъ оброчныя статьи. Пропили биржу, потомъ явился костомольный заводъ…

— Провести одинъ сходъ, я бы ста рублей не взялъ — говорилъ мнѣ бывшій старшина Шаповаленко, человѣкъ ярко прогрессивный и всѣми уважаемый: — тысяча человѣкъ галдятъ, а о чемъ — не знаютъ. Насъ слишкомъ много для волостного устройства. Бываютъ сходы предварительные, на четыре квартала сходъ, но и тѣ не помогаютъ. Мы тащимъ крестьянъ на городовое положеніе, а они упираются. Конечно, теперь не платятъ, тогда платить придется. Зато будемъ невѣжество искоренять. А то приходилось ставить имъ школы почти насильно…

Половина покровскаго населенія занимается земледѣліемъ и большую часть времени проводитъ на хуторахъ, верстъ за пятьдесятъ, въ степи. Другая половина состоитъ изъ приказчиковъ, конторщиковъ, желѣзнодорожныхъ рабочихъ. Первая половина — грузнаго склада, почтенныхъ лѣтъ, съ лицами, сожженными солнцемъ, съ широкими плечами и неторопливыми движеніями. Она послала въ первую Государственную Думу своего представителя И. И. Пустовойтова. Многіе, вѣроятно, еще помнятъ эту тяжелую, сильную, молчаливую фигуру.

Вторая половина моложе. Она тоньше складомъ, съ городскими навыками и какой-то странной степной меланхоліей. Она послала во вторую Государственную Думу желѣзнодорожнаго служащаго Комаря, который въ свое время угодилъ въ тюрьму и подъ судъ, наряду съ другими эсдеками. Два депутата и два наслоенія жителей…

Въ концѣ концовъ наружность Покровской слободы обманчива, и напрасно она представляется такимъ соннымъ царствомъ.

— Вся наша молодежь стремится къ образованію, — разсказывалъ знакомый приказчикъ. — Цѣлую зиму черезъ Волгу ходили въ Саратовъ лекціи слушать въ народномъ университетѣ. А у насъ не разрѣшаютъ, хоть что хочешь. Все равно, книжки покупаемъ, газеты, на послѣдніе гроши. Ищемъ свѣта, какъ будто подсолнухи…

Въ одномъ пыльномъ переулкѣ мы нашли газетную вывѣску и неизбѣжнаго «корреспондента». Этотъ корреспондентъ довольно извѣстенъ въ Саратовѣ. Его зовутъ въ просторѣчіи «Волна» за быстроту движеній, а также за то, что еще недавно каждая его статья начиналась словами: «Волна освободительнаго движенія»…

— Я крестьянинъ, — сказалъ мнѣ корреспондентъ, — прежде воздѣлывалъ хлѣбъ и сѣно, помедоры, огурцы и прочіе продукты. Теперь я сталъ интеллигентомъ…

Отъ газетной «Волны» мы попали къ бывшему волостному старшинѣ, имя котораго я упомянулъ выше.

И. А. Шаповаленко — яркая, характерная фигура. Онъ два раза былъ выборщикомъ въ Государственную Думу. Это богатый земледѣлецъ. Отъ его сильнаго тѣла какъ будто исходитъ запахъ степной земли, свѣже развороченной плугомъ.

Руки у него черныя и твердыя, какъ желѣзо. У него есть скотъ, земля и дома, но онъ управляетъ своимъ хозяйствомъ, какъ машинистъ паровозомъ.

На сѣверѣ такихъ людей нѣтъ. Они окулачились, занялись торговлей или ушли въ городъ.

— Я посѣвщикъ, — разсказывалъ Шаповаленко своимъ неторопливымъ голосомъ. — Шестьсотъ десятинъ засѣваю. Землю сѣять, все равно въ карты играть. У насъ еще есть около чего съ ума сходить. Разъ — недородъ, другой разъ недородъ, а потомъ можно пятьдесятъ рублей съ десятины выручить. Вѣдь это тридцать тысячъ рублей. Еще наша земля не вся выпахана. Вонъ я сѣялъ землю, — она десять годовъ отдыхала.

— Если не земля, зачѣмъ вы пристали къ освободительному движенію? — задалъ я вопросъ.

— Мы любимъ свободу, — спокойно и просто отвѣтилъ Шаповаленко. — Нашъ волжскій народъ — свободный искони. Дворянъ у насъ нѣтъ… Мы за ними не тужимъ. Стражниковъ, урядниковъ намъ отроду не надо. Напримѣръ, нашимъ стражникамъ дѣлать нечего. Они смастерили себѣ соломенное чучело, полосуютъ его нагайками для практики, наскакиваютъ лошадьми. Мой планъ — образованіе усилить. Лѣтъ черезъ двадцать мы ихъ одолѣемъ. Отцы наши насъ бы убили за это. А намъ ничего этого не нужно. Паны, попы, Богъ съ ними.

— Дѣтей у меня немного, — разсказывалъ Шаповаленко: — одиннадцать штукъ, да двѣнадцатый померъ. Старшій въ университетѣ учится, по агрономіи пошелъ. Кончитъ — тоже сюда придетъ.

Самъ Шаповаленко учился на мѣдныя деньги, но у него порядочная библіотека, особенно по сельскому хозяйству. Его небольшая пріемная увѣшана аттестатами и дипломами, полученными на разныхъ сельскохозяйственныхъ выставкахъ за скотъ и за пшеницу. Этотъ поволжскій посѣвщикъ не хуже американца знакомъ со всѣми новѣйшими усовершенствованіями и подвергаетъ ихъ тщательной критикѣ, сообразно съ мѣстными условіями. Онъ много говорилъ о рядовыхъ сѣялкахъ, которыя производятъ ленточный посѣвъ, въ видѣ грядокъ, съ пропускомъ черезъ два сошника. Отъ этого пшеница сильно кустится, но развивается свободно. Кстати сказать, Демчинскому не мѣшало бы съѣздить взглянуть на эти рядовые посѣвы. Они, конечно, не даютъ урожая въ самъ-тысячу (!), о которомъ онъ писалъ въ «Новомъ Времени», но зато они расширяются и дѣйствительно растутъ.

Но еще больше Шаповаленко говорилъ о безводіи. — Самое главное, — снѣга сохранить на мѣстѣ, чтобы вода не сбѣжала. У насъ въ эти годы стали насыпать валы, чтобы задержать воду. Расходъ пустяшный: если верблюдами работать, двадцать копеекъ на сажень. Въ этомъ году, гдѣ вода не сбѣжала, то уродилось по восемь мѣшковъ съ десятины (80 пудовъ), а гдѣ безъ воды, то по три мѣшка (24 пуда)…

Онъ развилъ цѣлый планъ новаго устройства такихъ защитныхъ валовъ съ перепускными шлюзами.

— Мы такъ устроимъ, что у насъ безъ дождя урожай будетъ. Но ежели дождь придетъ, то милости просимъ. А вотъ Валуевское казенное имѣніе, десять тысячъ десятинъ, отличныя посѣвныя поля. Они тамъ излишней поливкой всю землю осолили. Рѣчка — Соляная Куба, земля — солонецъ. Два милліона рублей убили на запруду, лѣтъ двадцать тому назадъ, пьянствовали очень. Шампанское возами возили изъ Саратова на самую постройку. Теперь такъ почва испорчена, поправить трудно.

Онъ сталъ читать мнѣ цѣлую диссертацію о солонцовыхъ почвахъ, потомъ перешелъ къ описанію верблюжьяго хозяйства, которое въ послѣдніе годы сильно развивается въ приволжскихъ степяхъ.

— А какъ примѣняется законъ девятаго ноября въ Покровской слободѣ? — спросилъ я.

— Мы — казенные солевозы, — началъ Шаповаленко. — Изъ бѣглыхъ людей. Мы съ Элтонскаго озера соль возили, еще мой дѣдъ возилъ. Община у насъ сорокъ лѣтъ была, хотя мы малороссы. Теперь во всемъ Новоузенскомъ уѣздѣ много выдѣляется. У насъ въ Покровской слободѣ стали выдѣляться все конторщики да приказчики, какъ правые, такъ и самые лѣвые, при помощи земскаго начальника. Общество, конечно, кричало: «Геть (вонъ) отсюда. Не треба сего!»… Часть земли уже продана, двѣсти рублей за надѣлъ и дешевле. А вѣдь полный надѣлъ 8 десятинъ. Нѣмцы пріѣзжали изъ уѣзда да мѣстные крестьяне богатые. Частная земля у насъ шестьдесятъ рублей десятина.

— Какъ вы разсматриваете законъ девятаго ноября?

Шаповаленко немного подумалъ.

— По моему мнѣнію, онъ могъ бы принести пользу, — началъ онъ, — если бы непремѣнно запретить продавать землю въ однѣ руки свыше ста десятинъ. У насъ еще много земли. Собственная Сибирь. По нашимъ условіямъ нужно хуторское хозяйство.

— Но развѣ эти конторщики заведутъ хуторское хозяйство?

— Они не заведутъ, но тѣ, которые скупятъ, заведутъ. Уже заводятъ. Мы и то всѣ хуторами живемъ. У насъ степь. У насъ въ слободѣ тысяча душъ выдѣлилось. Сей годъ хотятъ выдѣляться многіе зажиточные. Только опасаются они, — все приходятъ, спрашиваютъ: «Не будетъ обмана отъ пановъ»?

Я ничего не сказалъ. Россія слишкомъ велика, и земельныя отношенія пестры. Одинъ и тотъ же законъ въ разныхъ полосахъ территоріи приводитъ къ совершенно различнымъ результатамъ.

— А вы видѣли нашу гимназію? — спросилъ Шаповаленко.

Въ голосѣ его звучалъ оттѣнокъ гордости. Дѣйствительно, кружокъ прогрессивныхъ родителей Покровской слободы имѣетъ право гордиться своимъ начинаніемъ въ области средней школы.

— Безъ гроша денегъ мы начали, — говорилъ Шаповаленко, — а двѣ гимназіи открыли, мужскую и женскую. Теперь зданіе строимъ.

— Какъ же вы строите безъ денегъ?

— Очень просто. У всѣхъ беремъ матеріалъ и никому не платимъ. У насъ большой кредитъ. А на текущіе расходы собрали три капитала. Первый капиталъ — паевые взносы. Пайщиковъ сто сорокъ-восемь, пай въ пятьдесятъ рублей. Второй капиталъ — плата съ учениковъ. Учениковъ сто девяносто-три, а плата семьдесятъ рублей. Третій капиталъ — выпустили облигаціи для постройки.

— Разрѣшенныя облигаціи? — спросилъ я съ удивленіемъ.

Шаповаленко покачалъ головой.

— Мы никого не спросили, частно выпустили. Занимаемъ у своихъ членовъ изъ четырехъ годовыхъ.

Мы вышли и отправились на площадь, гдѣ строится гимназія.

— Учебная инспекція намъ препятствія устраиваетъ, — жаловался Шаповаленко. — Видите ли, есть здѣсь Кислова, «истинно-русская». У нихъ свой кружокъ черносотенный, человѣкъ съ двадцать. Женская гимназія у нихъ, семьдесятъ ученицъ. Они ладятъ эту гимназію сдать въ казну. Мы у нихъ — какъ бѣльмо на глазу. Доносами насъ засыпаютъ. Округъ сталъ придираться, увольняетъ учителей. Второго завѣдующаго не утверждаютъ. А въ селѣ Новомъ Узенѣ, — тоже родительская гимназія, — весь составъ учителей недавно уволенъ. Или, напримѣръ, какъ мѣсто отвели, гдѣ было кладбище старое, сейчасъ приходитъ кисловскій учитель на постройку и агитируетъ народъ: — Развѣ это пристойно кости предковъ тревожить? — и опять доносъ.

Мы шли по улицѣ группой, направляясь къ постройкѣ. Насъ было человѣкъ десять, все покровскіе земледѣльцы изъ кружка родителей. Всѣ они были одинъ къ одному, рослые, угрюмые, неразговорчивые. Они были одѣты въ черное и смахивали на группу черныхъ монументовъ, внезапно сошедшихъ съ пьедесталовъ. Ноги ихъ стучали по землѣ съ чугуннымъ звукомъ.

По дорогѣ мы встрѣтили иллюстрацію кисловской пропаганды.

Пьяный мужичонка сидѣлъ у крыльца съ гармоникой въ рукахъ.

— На стройку идете, — окликнулъ онъ насъ, — обвалится она вамъ на головы.

— Не обвалится, — буркнулъ монументъ, крайній слѣва.

— Будетъ она для васъ острогомъ, — не унимался мужичокъ.

— Чего это онъ? — спросилъ я.

— Когда свинью изъ грязи тащить, — сурово сказалъ другой монументъ, слѣдующій по ранжиру, — она и то упирается. А люди хуже свиней…

Шаповаленко только усмѣхнулся въ усы:

— Не хочетъ платить. А нѣтъ. Придётся платить…

Постройка была массивная, изъ краснаго кирпича. Мы взошли по лѣсамъ на самый верхъ. Гимназія была выше всѣхъ зданій въ городѣ, и сверху открывался широкій видъ на покровскія улицы и на окрестныя поля.

Гимназія строится съ американской быстротой.

— Къ осени докончимъ, — сказалъ Шаповаленко. — Это только половинка, мы еще одну такую построимъ.

— Не попадетъ ли ваша гимназія въ казну, какъ Кисловская? — спросилъ я.

— Они и то сватаютъ нашу гимназію за Кисловскую, — сказалъ Шаповаленко, — съ своимъ подойникомъ къ нашей коровѣ пришли. Мы, говорятъ, вамъ всѣ права дадимъ и своихъ учителей пошлемъ.

— Они, пожалуй, обойдутъ васъ…

— Мы сами на такой точкѣ стоимъ, — засмѣялся Шаповаленко, — чтобы кого-нибудь обойти. Ничего не возьмутъ. Мы ихъ одолѣемъ…