Въ послѣдніе три года мнѣ приходилось встрѣчать много священниковъ прогрессивнаго направленія. Разные были межъ ними, — сѣверяне, какъ Тихвинскій, и южане, какъ Іона Брихничевъ, сѣдые старики, какъ Владимирскій, и молодые, какъ Брилліантовъ. Умѣренные и крайніе лѣвые, даже эсъ-эры… Были одни, доведенные гоненіемъ до нервнаго разстройства, какъ, напримѣръ, Введенскій изъ Владивостока, и другіе, безстрашные аскеты, упорные, непокладистые, въ стилѣ протопопа Аввакума. Помню, одного друзья прозвали «максималистомъ въ рясѣ». Я могъ бы назвать многіе десятки именъ. Григорій Петровъ, Афанасьевъ и Огневъ, Кутузовъ, Мирецкій, Серебрянскій. Всѣхъ и не перечтешь.

Почти всѣ эти священники подверглись опалѣ, сидѣли въ тюрьмахъ и въ монастыряхъ, были разстрижены или лишены приходовъ.

Отъ одного изъ нихъ я недавно получилъ письмо въ отвѣтъ на мою открытку, поздравлявшую съ праздникомъ. Послѣ многихъ мытарствъ онъ успѣлъ поступить вольнослушателемъ въ захолустный университетъ. Онъ писалъ мнѣ такъ:

«Спасибо вамъ за ваше обращеніе ко мнѣ: „Батюшка!“ Здѣсь я для всѣхъ только Василій Ѳедоровичъ, свѣтскій человѣкъ, но вы угадали то, что я берегу отъ чужого глаза, — мое внутреннее, мою душу. Да, я былъ простымъ, но искреннимъ сельскимъ батюшкой. Такимъ желаю оставаться, если не предъ людьми, то предъ Богомъ, до могилы. Не консисторскимъ перьямъ погасить огонь благодати Святого Духа, зажженный во мнѣ святителемъ церкви при рукоположеніи. Но не буду продолжать. Тяжело раскрывать глубокія раны своими же руками. Да и несуразно какъ будто. Медикъ-естественникъ, а въ душѣ искренній священникъ. Видно ужъ я очень неладно скроенъ. Каждая новая лекція для меня предметъ благоговѣнія передъ величіемъ Творца. Начинается новая полоса моей жизни, исполняются мечты моей юности получить высшее образованіе. Поздновато какъ будто въ 47 лѣтъ. Но если не выйду врачемъ-медикомъ, все же надѣюсь получить душевное удовлетвореніе. Спасибо профессорамъ, лекціи читаютъ объективно, не задѣвая моихъ религіозныхъ чувствъ.

На дняхъ жду къ себѣ семью. Жить трудно. Съ семьей, съ учащимися дѣтьми. Нѣтъ ли у васъ въ Питерѣ мецената или золотыхъ розсыпей?..

Съ глубокимъ почтеніемъ священникъ въ тужуркѣ…» (такой-то).

Такъ чувствуютъ и говорятъ пострадавшіе, изверженные вонъ. Тѣ, которые уцѣлѣли, притихли, молчатъ. Впрочемъ, тамъ, въ глуши деревенскихъ приходовъ, они тоже разговариваютъ.

Слово — это такая сила, которая вырывается наружу даже противъ воли. И если иные молчатъ, то населеніе знаетъ, о чемъ именно они молчатъ. Ибо, какъ говорилъ одинъ поволжскій губернаторъ моему знакомому, не священнику, а земскому врачу:

— Я не могу пустить васъ на прежнее мѣсто. Я знаю, какъ вы работали, не жалѣли себя, и какъ населеніе васъ любитъ. Но именно поэтому мы не можемъ васъ допустить. Намъ этого ничего не нужно. У насъ наладилось успокоеніе, все такъ хорошо, съ земствомъ, съ полиціей. Вы намъ все испортите. Даже если молчать будете, то ваше молчаніе будетъ означать, что вы не согласны съ нами. Населеніе будетъ васъ понимать, это само собой разумѣется…

Слова эти подлинныя и были сказаны при свидѣтеляхъ. Губернаторъ человѣкъ прямой и стѣсняться не хочетъ.

Вернусь, однако, къ священникамъ. Я встрѣтилъ одного минувшимъ лѣтомъ на волжскомъ пароходѣ. Это былъ отецъ Александръ Ивановъ изъ Хлѣбенскаго уѣзда. Имя его въ свое время обратило на себя вниманіе. Онъ сказалъ однимъ изъ первыхъ скорбную проповѣдь по поводу манчжурской эпопеи. И потомъ въ числѣ пострадавшихъ онъ тоже былъ однимъ изъ первыхъ.

Отцу Александру Иванову 63 года отъ роду. Онъ бѣдно одѣвается, лицо у него кроткое, сѣдая борода. Онъ съ виду похожъ на образъ Николая Чудотворца съ старинной иконы. Но голосъ у него нервный. Когда внезапно раздался свистокъ парохода, онъ вздрогнулъ.

— Головокруженіе у меня было въ тюрьмѣ., — объяснилъ мнѣ отецъ Александръ, — съ тѣхъ поръ все вздрагиваю.

Этому старому священнику пришлось сидѣть въ тюрьмѣ совсѣмъ безвинно; судъ оправдалъ его.

Я думаю, іереи и епископы, которые выходили на волю изъ римскихъ тюремъ послѣ Деція или Діоклетіана, тоже бывали и нервны, и разстроены, и скорбны.

Отецъ Александръ Ѣхалъ въ трюмѣ, въ третьемъ классѣ. Мнѣ стоило труда вызвать его на палубу. Мы сѣли въ общемъ залѣ пить чай, но и тутъ оказалась новая трудность.

— Я съ молокомъ не пью, — сказалъ отецъ Александръ, — сегодня середа.

За чаемъ мы постепенно разговорились.

— «Я стараго духовнаго роду, — говорилъ отецъ Александръ, — отъ отцовъ и отъ дѣдовъ. Служилъ въ своемъ селѣ тридцать пять лѣтъ священникомъ, да отецъ мой тоже служилъ тридцать пять лѣтъ. Тамъ я родился и выросъ. Считаю, что избранъ на свое мѣсто, ибо назначенъ по просьбѣ прихожанъ.

Вначалѣ порывался учиться, но отецъ сталъ молить меня. Теперь я думаю, что не безъ пользы, если пошелъ и по этому пути. Доля наша — тяжелая доля. Я женился, овдовѣлъ тридцати трехъ лѣтъ, жена умерла родами, акушерки не было. Осталось четверо дѣтей, два сына и двѣ дочки. Пришлось всѣхъ самому поднимать на ноги. Я былъ и нянькой и мамкой. Одинъ добрый господинъ пожертвовалъ намъ кровать, широкую такую. Такъ поперекъ всѣ и спали. Дѣти спорятъ. Одинъ говоритъ: „Я возлѣ папы“; другой говоритъ: „Я возлѣ папы“. Пришлось очередь завести.

Потомъ выростилъ, поднялъ на ноги. Двое сыновей врачами стали. Дочерей замужъ выдалъ за поповъ. Старшій сынъ сталъ земскимъ врачомъ, привыкъ жить въ деревнѣ, самъ сѣно косилъ и босикомъ по полю ходилъ.

Приходъ нашъ бѣдный, но я его устроилъ. Сначала получалось доходовъ шестьсотъ рублей, а потомъ до полутора тысячъ.

Все же, когда высылали меня и пришлось распродаваться, то за всѣми расходами осталось у меня на сберегательной книжкѣ — одинъ цѣлковый…

Я завелъ учрежденія, попечительства о бѣдныхъ и о сиротахъ. По міру никого не отпустили, пособія при нуждѣ выдавали, ссуды безплатныя. Училище устроилъ. Сынъ мой ясли основалъ для страднаго времени. Въ первый годъ было двадцать ребятишекъ, во второй годъ сорокъ ребятишекъ. Библіотека была. Теперь все прахомъ пошло.

Сынъ мой жилъ вмѣстѣ со мной. Земство устроило пунктъ въ пятнадцати верстахъ отъ нашего села. Врачъ жилъ въ Хлѣбенскѣ и наѣзжалъ въ села. Я былъ гласнымъ уѣзднымъ и предложилъ управѣ устроить пунктъ въ нашемъ селѣ, а я дамъ квартиру сыну. У нихъ двѣсти рублей сберегалось. Такъ мы поселились вмѣстѣ, сами хлѣбъ убирали. Жили гнѣздомъ. Сосѣдніе священники говорили: „Да вы толстовцы какіе-то. Отецъ косы отбиваетъ, врачъ коситъ, жена ворошитъ“. Меня знали. Я проповѣди говорилъ не по книжкѣ, а отъ собственнаго сердца. Сына тоже знали. О немъ говорили: сердечный врачъ.

Мы все пробовали вводить: скотоводство улучшали, завели ярославскую породу, травосѣяніе, ленъ, даже машины для уборки выписали. Крестьяне хоть туго, да перенимали. Теперь и льну и клевера много больше, чѣмъ раньше было. Все это пришлось нарушить и уйти.

Мои прихожане хорошо относились къ намъ, но были тутъ другіе, даже не изъ моего прихода Заринъ землевладѣлецъ, бывшій курскій полицеймейстеръ, уволенный потомъ, — помните, о немъ въ газетахъ писали. Еще одинъ мѣстный помѣщикъ. Раньше съ моимъ сыномъ былъ на ты, все спорили. Потомъ, какъ обострилось, онъ сталъ доносы писать на прежняго друга… Еще сыщикъ одинъ, двадцать семь лѣтъ служилъ въ охранномъ отдѣленіи, уволили его за пьянство. Еще Огневъ, торговецъ, лѣсомъ торговалъ. Мнѣ приходилось изобличать его за казнокрадство. Они подсиживали насъ.

Когда вышелъ манифестъ, я сказалъ крестьянамъ, что, если угодно, устроимъ совѣщаніе о вашихъ нуждахъ. Устроили въ волостномъ правленіи. Въ сосѣдней комнатѣ сидѣли черносотенцы. Одинъ торговецъ, мѣщанинъ, вбѣжалъ, кричитъ: „Не надо намъ никакихъ манифестовъ. Всѣмъ довольны“. Но прихожане вывели его.

Я объяснилъ манифестъ. Докторъ рѣчь сказалъ. Когда выходили, одинъ пьяный изъ той партіи крикнулъ: „Ты не священникъ, ты антихристъ изъ болота“. И его уняли.

Послѣ того доносы пошли. Анонимныя письма стали присылать, такія грубыя: „Старый чертъ, тебѣ и жить только до Новаго года. Тебѣ пуля въ лобъ, или ножъ въ бокъ“.

Стали подъ окнами ходить. Въ окно моей спальни бросили колъ деревянный. Одинъ разъ слышу: ходятъ и говорятъ: „Такого священника убить надо“. Другой голосъ говоритъ: „Да, у меня есть на примѣтѣ человѣкъ, на медвѣдя не побоится“. Подойдутъ и встанутъ, потомъ уйдутъ.

Двадцать четвертаго декабря того же года я былъ въ церкви. Пріѣхалъ становой и жандармы, вызвали сына въ волостное правленіе подъ обманнымъ предлогомъ.

Онъ пошелъ. Его взяли. „Что у васъ въ карманахъ?“ „Револьверъ“. А онъ ѣздилъ по селамъ на осмотры, безъ револьвера нельзя. Повалили его на сундукъ, стали обыскивать, избили. Становой раньше распорядился: двѣ каталажки очистить и двѣ пары кандаловъ. Въ кандалы хотѣлъ заковать.

Меня позвали изъ церкви, арестовали, обыскъ сдѣлали. Повезли. Въ городѣ рядомъ посадили меня и сына. У меня сердце болитъ за него: у него дѣти. А у него болитъ за меня. Стучать научиться не могъ, въ умъ нейдетъ, изъ памяти теряется. Встанешь утромъ, стукнешь: „вотъ молъ я“. И онъ стукнетъ. Стало здоровье разстраиваться. Не спалъ, ѣды не ѣлъ. Тюремное начальство, спасибо, хорошо относилось. Черезъ мѣсяцъ все же выпустили на поруки дочери, за пятьсотъ рублей залогу. Изъ камеры подъ руки вывели, не идутъ ноги.

Вернулся домой въ великій понедѣльникъ. Вся деревня собралась, и старые, и малые. Трогательно было. Они за меня вставали и просьбу подавали архіерею и въ синодъ, да не уважили имъ.

Постъ я пробылъ, поѣхалъ по деревнямъ, какъ полагается пастырю. Опять доносъ: священникъ притворяется больнымъ.

Меня выслали въ Толгскій монастырь. Тамъ мнѣ даже кельи не дали, посадили въ холодный баракъ. Я къ дочери ходилъ. Въ четырехъ верстахъ зять священствовалъ. Тоже доносили, но владыка не велѣлъ препятствовать. Больше у дочери жилъ. Сынъ пять мѣсяцевъ просидѣлъ, выпустили его. Потомъ судъ былъ. Всѣ крестьяне показывали за насъ. Только одинъ нашелся. Его сыщикъ подослалъ попросить книжки у насъ. Сынъ далъ „Донскую Рѣчь“. А онъ сыщику отдалъ и получилъ бутылку водки. Этотъ показывалъ противъ насъ. За рѣчи насъ оправдали, а за книжки осудили сына на годъ съ зачетомъ прежняго.

Выпустили меня на волю. Но мѣста не вернули. Владыка Яковъ перевелъ на другое мѣсто. Я къ нему: „За что же, владыко? Я оправданъ“. — „Ну такъ что же, переходите на новое мѣсто“. — „Я слишкомъ старъ, — говорю. — Свыкся съ прихожанами. Чувство у меня. Тамъ могилы отца, матери, жены“. — „Какія тутъ чувства? Переходите“. — „Но вѣдь меня прихожане выбирали. Я признаю этотъ путь правильнымъ“. — „Полно вамъ, — говоритъ. — Насъ, архіереевъ, и то переводятъ“. — „А по-моему, и отъ этого, кромѣ вреда, ничего не происходитъ. Вы паствѣ чужіе, и она вамъ чужая. Безъ всякой связи“.

Такъ прямо и сказалъ. Раньше привыкъ правду говорить, а теперь и подавно. Я старый человѣкъ.

— „Уходите, — говоритъ, — вы ужасный человѣкъ. Я не хочу съ вами разговаривать… Ну, выходите въ отставку!“ — „Владыко, мнѣ до полной пенсіи три съ половиною мѣсяца. Дайте это дослужить на старомъ пепелищѣ“. — „Не могу“.

Я вышелъ въ отставку.

Черствый человѣкъ. Еще когда я жилъ въ монастырѣ, другой зять хлопоталъ: „Разрѣшите пріѣхать, вещи ликвидировать“. — „Не могу“. — „Да вѣдь надо квартиру очистить другому священнику“. — „Такъ вы, молъ, велите вынести и поставить на улицѣ“.

Я ему сказалъ: „Передъ Рождествомъ крестьянинъ и собаку съ цѣпи спускаетъ: пускай побѣгаетъ, а насъ вотъ заперли“. — „Такъ вамъ и надо. Какое вамъ дѣло разговаривать съ мужиками? Вы знайте свою церковь“. — „Да вѣдь Христосъ тоже говорилъ съ народомъ“. — „То Христосъ, а не мы съ вами. Какое вамъ дѣло до ихнихъ нуждъ?“. — „Ахъ, — говорю, — владыко, вы сидите въ четырехъ стѣнахъ, ничего не знаете. Какое же сердце стерпитъ? Очень бѣдности много“. — „Ну дайте имъ подписные листы, пусть собираютъ на бѣдность“. Смѣется, что ли…

Все же пенсію выхлопотали. Живу у зятя. Лѣтомъ энергію въ садъ зарываю, сажаю, окапываю, ягоды, овощи, цвѣты. Ульи завелъ. Зимою тоскливо. Привыкъ я работать. Кое-когда пріѣдешь въ свое прежнее село… О, встрѣчаютъ радостно, руки цѣлуютъ, бѣгутъ. „Батюшка, почто уѣзжаешь, живи съ нами“. — „Гдѣ же я жить стану? У меня и дома теперь нѣтъ“. — „Ничего, мы дадимъ“. Арина говоритъ: „У меня живи“. — „Я, говорю, даромъ не стану. Развѣ косить буду. Я умѣю. Все хлѣбъ даромъ не буду ѣсть“, — „Ну, говоритъ, гдѣ тебѣ, старенькому? Развѣ цыплятъ постережешь“. Такое практическое направленіе ума.

Кружусь кругомъ села, какъ птица кругомъ гнѣзда. Тамъ мое гнѣздо. Дѣтишки тоже, ученики, Когда выпустили меня, я говорю: „Ребята, васъ не смущаетъ, что я просидѣлъ въ тюрьмѣ?“ — „Нѣтъ, батюшка, нѣтъ. Мы понимаемъ“. А того торговца, Огнева, дѣтямъ прохода нѣтъ: Іуда, да Іуда.

Ужъ я долженъ былъ разъяснить: чѣмъ же они виноваты за старшихъ?..».

Онъ вздохнулъ.

— Раньше, казалось, что открывается широкій путь, но потомъ закрылось. Теперь все затаилось, вглубь недовольство ушло. Настроеніе подавленное, а спокойствія нѣтъ никакого… Миръ нуженъ намъ, хоть плохой, хоть временный. Раны лѣчить. Всѣ въ ранахъ ходимъ, голодные, обиженные.

Мы долго молчали.

— А сознаніе выросло, — сказалъ отецъ Александръ, — только говорить, пожалуй, боятся. Прежде боялись и думать. И даже духовенство, хотя и задавлено, но большей частью сочувствуетъ. Только задавлено очень… Дѣти, начальство… Благочинный намъ за поведеніе отмѣтки ставитъ, какъ школьникамъ. Кому — три, кому — четыре. Я въ августѣ получилъ орденъ святыя Анны третьей степени, а въ декабрѣ за поведеніе получилъ тройку.

— Я вѣрю, потомъ лучше будетъ, — прибавилъ отецъ Александръ. — Медленно поспѣваетъ, сразу поспѣетъ. Какъ рожь озимая. Не мы увидимъ, такъ дѣти наши… Вотъ я сажаю яблони и ягоду. Но яблоки не мнѣ достанутся. Одни труды достанутся. Потомъ дѣти кушать будутъ. На доброе здоровье…