Народу через мост проходило не так-то уж много, офицеров не было ни одного. Гражданских, как и было приказано, Серников пропускал, хотя и пристально приглядывался чуть ли не к каждому. Но и так было видно: народ свой, преимущественно рабочий. Задерживали их на той стороне юнкера, требуя каких-то пропусков. Но они все равно пробивались: сгрудятся кучкой, поднажмут — и там.

К вечеру перестали ходить трамваи, улицы опустели, на мосту почти никто не появлялся. Чуть ли не последними мимо Серникова торопливо прошли два человека. Один — коренастый, пожилой, в кепочке, — держался рукой за перевязанную платком щеку. Другой — худой, высокий, — не вынимал рук из карманов пальто и все тревожно поглядывал по сторонам. Коренастый было задержался около Серникова, видно о чем-то хотел спросить, но высокий тронул его за рукав, негромко сказал:

— Никак нельзя нам задерживаться. Идемте!..

Имени и отчества Серников не разобрал. Все же он успел встретиться глазами с коренастым и заметил, что взгляд у того хоть и серьезный, но любопытный, с лукавинкой. Конечно, на том конце моста и этих остановили. Но там уже скопилась целая кучка таких же запоздалых прохожих. Покричали, потолкались — и прошли.

На ночь Серников выставил усиленный караул, сам присел на ящик, привычно прислонил голову к винтовке, задумался. Мысли в общем были все те же, теперь уже привычные: вот-вот совершится то, что обещал Ленин и большевики, и можно будет оставить осточертевшую винтовку и податься домой, в деревню.

Мерно стучали по деревянному настилу моста шаги часовых — десять туда, десять обратно; откуда-то, очень издалека, донесся пронзительный женский крик; время от времени ночную тишину прошивали короткие строчки перестрелки.

Чтобы не задремать, Серников то и дело вставал, ходил на мост, пытался разглядеть, что делается на том конце. Кроме слабых отблесков костра — видно, там тоже грелись, — ничего больше не было видно.

Притомившись, Серников оперся о перила, постоял, всматриваясь в воду, чернота которой была чуть отличной от черноты ночи. И вдруг прямо по нему, словно ножом полоснул, ударил резкий луч прожектора, заставив его отшатнуться. По старой фронтовой привычке Серников чуть было не бросился плашмя, но устоял. Весь отряд вскочил на ноги, застыв от недоумения: зрелище, открывшееся им, казалось поистине сказочным. Яркий сноп света, бивший с палубы трехтрубного корабля, высветил всю Неву и повисшие над ней мосты. Гордый крейсер, стройный красавец, грозно застыл на Неве. На верхушке его мачты бился и трепетал красный флаг. Отряд красногвардейцев разразился дружным «ура!», а Катька от полноты чувств бросилась к Серникову и крепко поцеловала в дернувшийся от неожиданности подбородок.

— Мать честная! — охнул кто-то из красногвардейцев. — То ж «Аврора»! Мой брательник на ней служит. Ну, наша взяла! Временному — амба!

— Эх, жаль бинокля нету! — посетовал Серников.

От перил молча отделилась женская фигурка, прошла по набережной, пропала в темноте. Минут через десять она вернулась и так же молча вручила командиру крохотный бинокль в перламутровой оправе. Серников знал, что в таких случаях надо что-то сказать, вроде слегка уже забытого «премного благодарен», но эта формула, чувствовал он, в данном случае неуместна и, взяв бинокль, он просто кивнул головой.

Даже в эту игрушку видно было, как прекрасен и как могуч крейсер. Что-то делали там маленькие фигурки в черных бушлатах, и вдруг повернулись орудийные башни, поползли вверх и вбок орудия, пальцы их уставились на разведенные пролеты Николаевского моста. У моста тоже засуетились людишки, забегали, заметались и исчезли, словно сброшенные упругим лучом прожектора.

«Ага, не нравится!» — злорадно подумал Серников, догадываясь, что это бегут в панике юнкера. Оглянувшись, он разыскал Фиру, протянул ей бинокль, кратко прибавив: «На, глянь-ка!» — и невольно залюбовался тонкой с длинными пальцами рукой, прижавшей бинокль к глазам.

И без бинокля отлично было видно, как медленно, покорно стали наклоняться друг к другу мостовые пролеты и сходиться, словно две руки в крепком рукопожатии.

«Да, наша взяла», — подвел итог Серников и в порыве восторга принял решение: выбить юнкеров с того конца моста. Конечно, это было нарушение приказа, но когда комиссар предупреждал «в драку не ввязываться», не было еще «Авроры». Теперь обстановка изменилась, да вон и ребята поглядывают на командира с явным нетерпением, значит, и у них на уме то же. Ладно, надо действовать, но, конечно, с умом.

Разъяснив отряду задачу, Серников вызвал двух бойцов и вместе с ними отправился в разведку. Пройдя больше половины моста, не прячась, потому что от прожектора на мосту и так все светилось, Серников остановился, прислушался и, сложив ладони рупором, крикнул:

— Эй, господа юнкера! Сдавайтесь по-хорошему! Бросай оружие, выходи по одному!

Молчание… Темень на той стороне не отозвалась ни звуком.

— Эй, вы! Оглохли с перепугу?

Ответа не последовало.

— Да они давно разбежались! — обрадовался молодой боец и побежал было туда.

— Стой! — приказал Серников. — Назад! — И когда недоумевающий парень остановился, строго добавил: — Приказ был? Не давал я такого приказу. А ну там засада, сунешься — прихлопнут тебя мигом. Стоять на месте, я сам пойду. Ваша задача — охранять меня с тылу.

Примкнул штык, взял винтовку наперевес и шагнул за границу светового конуса. Тут, казалось, еще темнее. Шел он осторожно, тем шагом, каким, бывало, ходил в разведку. Кончился мост, он ступил на булыжную мостовую и огляделся. Никого! Значит, и в самом деле сбежали, испугались. Вон и костер загасили.

Позвав ребят, Серников половину отряда поставил теперь и на этом конце моста. В полк послал со связным краткое донесение: «Мост Александра II наш!» Связной вернулся с известием, что комиссар ушел в Смольный, а полк находится под ружьем и ждет указания выступать. Связного Серников тут же послал в Смольный с наказом обязательно разыскать Федосеева, добавив к предыдущему донесению еще и вопрос: не пора ли сменить отряд на карауле?

Тем временем осторожно, на цыпочках, подкралось утро. Прожектор «Авроры» погас. Неву, мосты, громаду крейсера, весь Питер накрыл туман. Чуть позже поднялся ветерок, разорвал туман в клочья, развеял, и глазам Серникова, глазам его красногвардейцев открылась новая неожиданная картина: вся Нева обставилась за ночь миноносцами, буксирами, тральщиками, грузовыми судами, даже парусниками. Казалось, весь Балтфлот вошел в город… Вся Английская набережная от Николаевского до Дворцового моста почернела от матросских бушлатов.

Сорок красногвардейцев и командир замерли в восхищении и через мгновение дружно грянули «Ура!»

Через час вернулся связной, доложил: комиссар сказал — два взвода полка направлены на охрану моста, отряду, дождавшись смены, идти на отдых; командиру явиться в Смольный.

Пока ждали смены, по улицам побежали мальчишки-газетчики, восторженно крича:

— Газета «Рабочий и Солдат!» Временное правительство низложено!.. Обращение к гражданам России!.. Покупайте газету «Рабочий и Солдат»!..

Газеты быстро расхватывали. Весь отряд красногвардейцев, собравшись на мосту, с волнением слушал, как Фира громко и торжественно читала:

«Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

25-го октября 1917 г., 10 ч. утра».

И вот это «25 октября 1917 года», то есть сегодняшний день, и «10 часов утра», то есть сегодняшнее утро, больше всего потрясли, больше всего убедили Серникова. Вот и произошло все, чего он так страстно ждал, все, что обещали большевики и Ленин. И пока вокруг него громко ликовали сорок красногвардейцев его отряда — орали, обнимались, грохотали сапогами по дощатому настилу моста, — Серникову вдруг вспомнилось далекое июльское утро, кухня в квартире на улице Широкой и слова сестры Владимира Ильича: «У него своя война, война насмерть с буржуями и помещиками. За что его ловит Временное правительство? За то, что он требует войну немедленно прекратить, землю отнять у помещиков».

А ведь эти самые слова и напечатаны сегодня в газете! Не он ли их писал?.. И Серников улыбнулся. Вот ведь как все в точности по его и вышло. И еще обрадованно подумал: ловило его, ловило Временное правительство, а теперь он, Ленин, это самое правительство и сковырнул.

Одно только обстоятельство немного портило ему настроение: сам-то он, Серников, выходит, почти ничего и не делал. Ну, охранял мост, ну, обучил отряд красногвардейцев, а больше-то и ничего. Даже юнкеров с моста не пришлось прогонять — сами ушли. А ему-то представлялось, что все будет, как говорил Федосеев: пойдут они прогонять министров-капиталистов, те, конечно, не захотят уходить, и тогда Серников с Федосеевым и с другими солдатами пригрозят им штыками, и тут уж министры-капиталисты сразу побегут, как тараканы. Сейчас же придут на их место свои министры и, конечно же, товарищ Ленин, и первым делом объявит о мире и велит делить помещичью землю.

А выходит, все уже сделалось, и, видно, без штыков. Оно, конечно, так-то и лучше, а все же… Нет, не мог он сразу объяснить, чего ему не хватает, пока не почувствовал: действовать собственными руками, а может и винтовкой, а может и штыком, чтобы потом, когда начнет в собственной деревне землю по справедливости делить, имел бы он право прямо сказать: «Я за нее дрался!», и чтобы потом, когда начнет ее пахать, самому себе сказать: «Моя землица, моими руками отвоевана!»

Пришла обещанная смена, и, сдав посты, Серников велел вести отряд на отдых, а сам отправился в Смольный.

В Смольном он собрался было идти на третий этаж, в знакомую ему уже комнату Военно-революционного комитета, но увидел внизу Федосеева.

В одной из комнат первого этажа располагался штаб Красной гвардии. Дверь в комнату стояла нараспашку, сюда поминутно входили и выходили солдаты, матросы, красногвардейцы. Вот через эту-то дверь, сквозь пелену табачного дыма, Серников и увидел рыжеусого верзилу Федосеева, услышал раскаты его баса. Федосеев сидел на столе и отдавал какие-то распоряжения. Серникову он показался богом Саваофом, каким его изображают на картинке в библии: тот тоже восседал на облаке, только, конечно, не в шинели и сапогах, и тоже сотворял мир и землю.

— Чего смеешься-то? — прогудел Федосеев, завидев усмехающегося Серникова и протягивая ему свою ручищу-лопату. Услышав про Саваофа, он и сам расхохотался. — А что? А ведь верно! Мы теперь почище Саваофа чего-нибудь соорудим. Пожелаем — и будет рай. Ладно! — посерьезнел он. — Тебе с твоим отрядом есть важное задание: к пяти вечера явиться на Большую Морскую, к арке Главного штаба. Знаешь? Начинаем окружение Зимнего. Если к вечеру не сдадутся, будем брать штурмом. Кое-где мы уже заняли позиции.

— Постой-ка! — опешил Серников. — Кто это должен сдаваться? Утром ведь в газете было: Временное правительство… это самое… разложено.

— Верно! Власть в наших руках, весь Питер — наш. А эти дурни, министры-капиталисты, засели в Зимнем и не выходят. У них, брат, и войска есть, ну, большей частью юнкера, да еще бабский батальон, да казачишек сотни две или три. Однако позиция у них выгодная: по открытой площади не сразу подберешься. Будем ждать темноты.

«Так… — Серников даже повеселел. — Стало быть, найдется еще его штыку работенка, может еще все сойтись таким манером, что именно ему, самолично, доведется давать этим министрам по шапке, а ежели что, так и штыком».

Он уже собрался было уходить, но внезапно, о чем-то вспомнив, повернулся и, нагнувшись к уху Федосеева, негромко спросил:

— Слушай, а где теперича Ленин? Не тут ли, в Смольном? А? Да ты не бойсь, я ведь молчать умею.

Федосеев вдруг гулко, как в бочку, радостно захохотал!

— Эй, ребята! — крикнул он прямо в гущу людей, набившихся в комнату. — Вот этот, — ткнул он пальцем в Серникова, — все еще за товарища Ленина опасается, думает, наш Ильич скрывается где-то.

Многие засмеялись, радостно загудели, а Федосеев крикнул, да так громко, словно весь мир хотел оповестить:

— Тут Ленин, в Смольном, с нами Ильич!.. Стой! — спохватился он. — Да ведь он еще вчера ночью через мост Александра II перешел. Ты ж там караул держал!

— Ну! — Серников в волнении схватил Федосеева за руку.

— Вот тебе и ну! Он же у тебя под самым носом и прошел.

— Так этого… гражданских-то велено было пропущать.

Федосеев хлопнул себя по коленям, рассмеялся пуще прежнего.

— А ты что, жалеешь, что Ленина не задержал?

Серников отшатнулся и даже сплюнул от досады.

— Ну, а какой он нынче, Ленин-то? — спросил он.

— А такой, что сразу его не признаешь. Усы-бороду сбрил, явился вчера в пальтеце простецком, в кепочке, в косоворотке — ну рабочий и рабочий. Вот щека только платком подвязана, будто зубы сильно болят. — В этом месте Серников охнул, вспомнив одного из вчерашних поздних прохожих. — Его и в Смольном-то не сразу признали.

— Значит, здесь он, в Смольном? — обрадовался Серников.

— Где ж еще. Он-то всем и руководит.

Серников помолчал, потоптался и негромко спросил:

— Повидать бы его, а?

— Ишь чего захотел! Занят он до невозможности, но погоди, — попытался он утешить, — закончим все дела, может, и повидаешь.

Повеселевший Серников вскинул на плечо винтовку и решительно направился к выходу.

Ровно в пять вечера его отряд расположился в указанном месте. Отрезок Большой Морской от Невского до арки Генштаба был забит до отказа отрядами Красной гвардии, и в первую минуту опытному фронтовику это сильно не понравилось. «Мышеловка, — подумал он. — Ахнуть разика два из шестидюймовки — и ваших нет». Но, разузнав обстановку, поуспокоился: орудий у противника не было, а пару броневиков, стоявших у самого дворца, какие-то смельчаки сумели вывести из строя.