Часть юнкеров уже разбежалась, большинство оставшихся в ожидании своей участи собрались в двусветном Белом зале. Судя по всему, тут, как и во многих других помещениях, была их казарма: на паркете затейливого рисунка валялись грязные тюфяки, перепачканные шинели, немытые котелки и множество пустых бутылок. Инкрустированные столы залиты оружейным маслом, гобеленовая ткань кресел и стульев запачкана остатками пищи, местами пропорота. «А еще барчуки!» — презрительно подумал Серников.

Федосеев молча осматривал толпу вояк, когда послышался ломкий мальчишеский голос:

— Что с нами будет?

— Что будет? — загремел Федосеев. — Поди-ка сюда, — поманил он пальцем юнца. — И когда юнкер с полудетским, красивым, испуганным лицом несмело вышел вперед, Федосеев, не сводя с юнкера грозного взгляда, неторопливо снял ремень и вдруг гаркнул: — А ну, скидай штаны!

Мальчишка попятился от этого огромного рыжеусого солдата, который наступал на него с ремнем в руках. Губы его тряслись, в глазах прыгал страх.

Онемевшая на мгновение толпа солдат и красногвардейцев, окружавшая юнкеров, весело и одобрительно загоготала.

— Верно, братцы! — крикнул кто-то, тоже распоясываясь. — Всыпать соплякам, чтоб всю жизнь помнили.

— Как ты смеешь, хамское отродье! — послышался вдруг истерический выкрик, и к Федосееву подскочил высокий прапорщик. — Мало вас наши отцы на конюшнях пороли! Хамы, сволочи, мерзавцы! — он зашелся в истерическом крике.

Федосеев, опешивший было от такой откровенной ненависти и наглости, шагнул вперед, схватил прапорщика своей могучей рукой, поднял, встряхнул несколько раз и опустил на пол.

— Эх, кабы не приказ, поставил бы я кое-кого из ваших благородий к стенке. Твое счастье, прапорщик, — сегодня на нашей улице праздник, отпускаю тебя на все четыре стороны. Но, смотри, больше не попадайся на нашем пути! И вы, бывшие господа бывшие юнкеры, запомните этот урок! — Остановился и гаркнул: — А ну, марш по домам!

Толкаясь и опасливо оглядываясь по сторонам, юнкера двинулись к дверям.

— Стой! — неожиданно остановил их Федосеев. — Ежели кто из вас, ваши благородия, чего-нибудь прихватили с собой, клади обратно.

— Среди нас нет воров! У своих поищите! — послышались выкрики.

— И у своих поищем, — ничуть не обидевшись, отозвался Федосеев. — Только вы лучше по доброй воле отдавайте, что взято, а то нам и обыскать недолго. — Серников! — крикнул он. — Спускайся к выходу, стань со своим отрядом, никого не выпускать, пока не отдадут наворованного. А что наворовали — я по рожам вижу.

Федосеев не ошибся. Проходя через анфиладу комнат, спускаясь по мраморной лестнице к выходу, юнкера извлекали из карманов целую кучу ценных вещей! Некоторые проделывали это демонстративно, швыряя на пол, другие старались как бы незаметно уронить или сунуть на стол или в кресло. Кое-кого Серников со своими красногвардейцами все-таки обыскали и отняли несколько бронзовых фигурок не то божков, не то просто уродцев.

Выпроводив последнего юнкера, Серников доложил Федосееву и опять спросил:

— А теперь чего?

— Ложитесь-ка вы, братцы, спать. Занимайте любое зало — и устраивайтесь.

— А ты?

— Я в Смольный. Пойду и в самом деле узнать, чего теперь нашему брату делать. Завтра или сам приду, или пришлю кого. Айда, проводи меня малость.

По парадным комнатам дворца, по нарядным залам все еще бродили любопытные, но многие уже устроились на ночлег — на диванах, на сдвинутых вместе стульях, а большей частью на полу, в обнимку с винтовкой. В одной комнате, на широкой, крытой нарядным покрывалом кровати, валялся солдат в шинели и сапогах. Что-то знакомое почудилось Серникову в этой фигуре, он подошел поближе и узнал: Федот — тот самый, с кем они ходили арестовывать Ленина. Серников не видел однополчанина с тех пор, как начал обучать отряд красногвардейцев. Теперь захотелось сказать ему: «Видишь, как получилось: нас с тобой Временное правительство посылало Ленина арестовывать, а теперь мы же по приказу товарища Ленина это самое правительство арестовали». Он потряс Федота за плечо, но тот только замычал и повернулся на бок, при этом из кармана шинели высунулся кончик какого-то предмета. Серников ахнул, а Федосеев, схватив своей огромной лапищей солдата, сдернул его с постели и поставил перед собой.

— Ну чего, чего? — забормотал перепуганный и еще не проснувшийся Федот. — Чего хватаешься, отпусти!

Не говоря ни слова, Федосеев сунул руку в карман Федотовой шинели и вытащил какую-то странную штуковину вроде львиной головы, насаженной на стержень. Похоже, штуковина была золотая.

— Откуда? — сквозь зубы, еле сдерживая ярость, спросил Федосеев.

— Ручка дверная, — последовал неожиданный ответ.

— Ручка? — переспросил Федосеев, отпустив солдата и с недоумением рассматривая львиную голову.

— Ну да. А что такого? Тут же все золотое! Я только две ручки и отвернул. — Из другого кармана Федот вытащил такую же точно ручку.

— Тьфу, дурья башка! — рассердился Федосеев. — Самоварное твое золото. Да это все одно, хоть бы и настоящее, только как же ты осмелился на воровство? Имя революционного солдата позоришь!

— Да я что, один такой? Небось и другие брали, а я один отвечай?

— Ах, гады! — сокрушался Федосеев. — Серников! Возьми несколько человек, пройдитесь по всем комнатам, от имени Военно-революционного комитета предупредите: если кто чего по несознательности взял, пусть сам на тое же место положит. В противном случае обыскивать будем.

Весть о грозящем обыске быстро разнеслась по дворцу, и те, кто и в самом деле прихватил разные диковинные, поразившие солдатское воображение вещицы, стали опорожнять карманы, подсумки, вещевые мешки. Делали это открыто, подтрунивая друг над другом.

Серникову с его отрядом достался для ночлега зал зеленого цвета. Зелеными были стены, колонны, огромная зеленая с золотом ваза стояла по самой середине, зеленые канделябры красовались на зеленой каминной полке. И все это было из зеленого с прожилками камня — малахита, как объяснила Фира.

Натаскали в зал ковров, тяжелых портьер — одним словом, устроились с удобствами, хотя Серников подумал, что в казарме все-таки лучше…

Умостившись поудобнее, накрывшись с головой шинелью, Серников облегченно вздохнул, как сильно намаявшийся человек, получивший наконец заслуженный отдых. «Ну вот и сделалось по-нашему. Наша теперича власть. Скоро, значит, винтовку можно будет забросить, намозолила она нашему брату руки… И в деревню, землю делить. Хорошо бы только для этого дела мандат какой получить али бумажкой запастись… Пахать… Теперича уже весной… Эх, дочкам бы гостинца привезти».

Ближайшие два дня принесли Серникову все, что было обещано большевиками, все, ради чего он и сам ходил вчера еще в атаку. Одним словом, он получил наконец мир и землю.

Никакого связного от Федосеева Серников так и не дождался. Вместо него во дворец явились чуть ли не целым полком латышские стрелки и всех, кто расположился в Зимнем, как у себя дома, выставили. Не обошлось, конечно, без скандалов, но когда командир стрелков сказал, что делается это по приказу самого товарища Ленина, распорядившегося строго охранять все художественные ценности дворца, поскольку это теперь народное достояние, страсти поутихли. Солдаты стали расходиться по казармам, матросы — по экипажам и кораблям, красногвардейцы — кто по домам, кто в свои временные общежития.

По Дворцовой площади бродили толпы любопытных, рассматривали щербины на стенах от пуль и осколков снарядов, пытались пройти во дворец, но у каждого входа уже стояли, как каменные, латышские стрелки.

Серников с отрядом потопали на «Айваз». По дороге дивились тому, что как ни в чем не бывало ходят трамваи, идут куда-то по делам прохожие, в сквериках, усыпанных осенней листвой, гуляют с няньками дети.

Пока добрались, пока пообедали, — надвинулись сумерки. Серников не знал, как быть с отрядом: распускать ли вовсе, поскольку задача выполнена и делать отряду вроде бы нечего, или ждать нового приказа. Подумав, он отпустил всех, кто желает, по домам, но строго наказал: ночевать всем здесь, на «Айвазе». Сам же, переменив портянки, заново переобувшись, точно собирался в дальний поход, вскинул винтовку, прихватил мешок и решительно зашагал в Смольный — за мандатом или другой какой бумагой насчет земли.

В Смольный, ярко и как-то празднично освещенный, Серников попал неожиданно легко. Сперва его, правда, не хотели пускать, объяснив, что идет Всероссийский съезд Советов и пройти могут только делегаты. На все просьбы и даже требования, верзила часовой отвечал только одним словом: «Мандат!»

— Мандат? Так у меня же есть! — обрадовался вдруг Серников, доставая бумажку, полученную когда-то от Федосеева.

Бумажка, и в самом деле озаглавленная «Мандат», вполне удовлетворила часового, и минут через десять, после отчаянной работы локтями, Серников оказался в самой гуще людей, битком набивших огромный зал.

Серников усиленно вертел головой, надеясь увидеть Федосеева — единственного знакомого ему здесь человека. Но в этом море голов в папахах, бескозырках, фуражках, кепках нечего было и думать разыскать кого-либо. Тогда он начал прислушиваться к тому, что говорилось за длинным столом, стоявшим на возвышении. Там сидело человек двадцать, а то и больше, и один из них осипшим от долгих речей голосом громко читал разные приказы и распоряжения, которые Серникову в общем очень понравились. Например, немедленное освобождение из тюрем революционных солдат и офицеров, отмена смертной казни на фронте, приказ об аресте Керенского.

Все это делегаты встречали единодушными возгласами «Принято!», а весь зал отзывался одобрительным гулом.

«Ну, а насчет мира да земли когда будет-то?» — подумал Серников, и в ту же минуту ему показалось будто в зал ворвался шквал. Вдруг все закричали, захлопали в ладоши, в воздух полетели шапки, бескозырки, кепки, замелькали поднятые вверх винтовки. И среди всех выкриков громче всего выделялось одно слово, одно имя: «Ленин». Серников и сам что есть силы выкликал то же имя, но как ни тянулся, не мог разглядеть, где же тот, которого с такой неистовой радостью встретила вся толпа. Чуть не плача от досады, он толкнул стоявшего рядом бородача и попросил:

— Браток, будь другом, подсади, хоть бы глазом глянуть на него.

Бородач заржал: «Да, ростом ты не вышел», но подхватил Серникова под локотки и, словно мальчишку, легко поднял. И тогда Серников увидел наконец людей, двигающихся к президиуму, впереди невысокого, коренастого человека, весело оглядывавшегося вокруг, точно все тут были его хорошие знакомые.

— Ну, поглядел — и будя, — сказал бородач, опуская Серникова на пол.

Но теперь Ленин возвышался над залом, он стоял на трибуне, улыбаясь и подняв руку, пытаясь успокоить зал. А зал продолжал бушевать, и, зараженный всеобщим энтузиазмом, выкрикивал что-то и Серников, вглядываясь в лицо Ленина и силясь вспомнить: проходил ли такой человек мимо его заставы на мосту. Нет, не упомнишь… Стой, а ведь на портрете в газетке, что еще летом показывал ему фельдфебель, Ленин был с бородой, усами и вроде бы посолидней. Оно, конечно, недолго бороду и сбрить… Хотя, что это я, ведь Федосеев об этом давеча и говорил…

Зал наконец умолк, смирился перед поднятой ленинской рукой и тогда, как бы кинув руку вперед, Ленин заговорил:

— Товарищи! Вопрос о мире есть жгучий вопрос, больной вопрос современности. О нем много говорено, написано и вы все, вероятно, не мало обсуждали его. Поэтому позвольте мне перейти к чтению декларации, которую должно будет издать избранное вами правительство.

Ленин на мгновение остановился, оглядел притихший зал и торжественно, раздельно прочитал: «Декрет о мире. Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире».

«Так, — с удовлетворением подумал Серников, — одно сбылось, что обещали большевики. — Вот он, стало быть, и мир».

После Ленина с трибуны выступали другие, неизвестные Серникову. Они поддерживали Декрет о мире, и им тоже хлопали, но не так громко, как Ленину. Но когда один из ораторов стал толковать насчет каких-то оговорок, а другой даже об ультиматуме, который, дескать, надо предъявить немцам, Серников разозлился. «Энтих бы, что еще о чем-то там рассуждают, на недельку бы да в окопы вшей покормить, живо бы сами мира запросили без всяких там оговорок». И, возмущенный до глубины души, Серников стал протискиваться вперед, к трибуне, чтобы это самое высказать вслух. А что особенного? И скажет! Мало ли он с самого лета на митингах навыступался?

Но выступать не пришлось: уже вся солдатская масса съезда шумно потребовала мира. Какой-то усатый за столом президиума поднял руку и громко объявил о голосовании.

Первый декрет Советской власти — Декрет о мире — был принят единогласно. И вновь буря ликования подняла весь зал. Делегаты — кто сидел в креслах — повскакали со своих мест, кто стоял — бросали вверх шапки, обнимались, хлопали друг друга по спине. Бородач, что давеча поднимал Серникова, орал: «Конец войне! Конец войне», и по заросшему его лицу катились слезы.

Вдруг послышалась песня, тотчас подхваченная всем залом. Ее Серников слыхал уже не раз, но слов пока не знал и сейчас остро жалел об этом. Но припев — «Это есть наш последний и решительный бой» — он подхватил уже со всеми, с радостью глядя на шевелящиеся губы Ленина.

Была уже глубокая ночь, когда Ленин вновь поднялся на трибуну и в установившейся тишине начал доклад о земле. Серников насторожился, как взведенный курок, услышав первые же фразы:

— Мы полагаем, что революция доказала и показала, насколько важно, чтобы вопрос о земле был поставлен ясно. — Это было сказано спокойно, даже, как показалось Серникову, устало. Зато следующую фразу Ленин произнес страстно, убежденно, слегка перегнувшись через трибуну, будто не слова говорил, а вкладывал в душу каждого свои мысли. — Возникновение вооруженного восстания, второй, Октябрьской революции ясно доказывает, что земля должна быть передана в руки крестьян.