Судья Мортон Черчилль занял свое место на скамье, подобрав мантию, с высоты оглядел группу, отделенную от него барьером и сказал:

— Сегодня слушается следующее дело «Народ штата Калифорния против Кэтрин Эллис». Обвинение — вооруженное нападение с попыткой убийства. Готовы ли обе стороны?

Поднялся Гамильтон Бюргер, окружной прокурор.

— С позволения высокого суда, — начал он, — я готов говорить от имени народа. Однако хотел бы заявить, и высокому суду конечно же это известно, что убийство является незаконным лишением жизни человеческого существа — преднамеренным или с преступным умыслом, и что смерть может иметь место в течение одного года и одного дня с момента нападения. Я просто в общих чертах цитирую закон с целью объяснить нашу позицию, которая состоит в том, что мы возбуждаем судебное разбирательство против подсудимой на основании жалобы. Сейчас мы начинаем предварительные слушания по этой жалобе. Мы будем задавать вопросы, чтобы она была в состоянии ответить на обвинение перед лицом суда присяжных.

Однако же, если случится так, что до окончания судебного разбирательства София Этвуд скончается в результате удара, нанесенного подсудимой, мы опротестуем обвинение и будем ходатайствовать перед судом присяжных об обвинении в убийстве.

— Почему бы не подождать до тех пор, пока обвинение не будет иметь более четкого представления о медицинских аспектах дела? — спросил судья Черчилль.

— На то есть причины, — отвечал Гамильтон Бюргер. — Мы хотели бы официально зафиксировать некоторые свидетельские показания. Мы хотим получить разрешение на содержание подсудимой под арестом, которое нельзя было бы подвергнуть сомнению.

— Очень хорошо, — снова сказал судья Черчилль. — А как насчет подсудимой? Готова ли она?

— Защита готова, — ответил Мейсон.

— Очень хорошо, — сказал судья Черчилль. — Приступайте.

— Если высокий суд позволит, — вмешался Гамильтон Бюргер*, — как я уже говорил, в данном случае существуют некоторые аспекты свидетельских показаний, которые мы желали бы иметь официально зафиксированными. Поэтому мы призвали конкретных свидетелей и допросили их насчет некоторых деталей. Что же касается остального, мы просто опираемся на букву закона, который утверждает, что нам достаточно показать, что преступление было совершено, а в данном случае мы имеем достаточные основания полагать, что обвиняемая имеет отношение к подготовке этого преступления.

— Очень хорошо, — сказал судья Черчилль. — Высокий суд не вчера родился, господин окружной прокурор. Я высоко оцениваю вашу позицию. Продолжайте и представьте ваши улики.

— Вызываем Стюарта Бэксли, — сказал Гамильтон Бюргер.

Стюарт Бэксли выступил вперед, поднял правую руку, был приведен к присяге и занял свидетельское место.

— Ваше имя Стюарт Бэксли? — спросил Гамильтон Бюргер.

— Да.

— Вы знакомы с Софией Этвуд?

— Ну… Да.

— Случалось ли вам встречаться с ней в последние четыре месяца?

— Да, сэр.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Я видел ее, когда прибыл в ее дом в качестве гостя. Я был приглашен на обед.

— И что произошло дальше?

— Произошла некоторая суматоха. Миссис Этвуд показалось, что у нее украли сто долларов. Она была несколько возбуждена, и я полагаю, что подсудимая была вне подозрений.

— И что вы стали делать в этой ситуации?

— У меня есть друг, частный детектив, Ливиринг Джордан, из Детективного агентства расследований Моффата и Джордана. Я предложил миссис Этвуд пригласить его.

— И он был приглашен?

— Да, сэр. Разумеется, с ее позволения.

— И что произошло далее?

— Мистер Джордан попросил у обвиняемой позволения снять ее отпечатки пальцев для того, чтобы сравнить их с другими.

— Она протестовала?

— Она не только отказалась от этой процедуры, но и позвонила Перри Мейсону, который явился в дом и дал обвиняемой инструкции…

— Протестую! — воскликнул Мейсон.

— Протест принят.

Гамильтон Бюргер попытался зайти с другой стороны:

— Посещали ли вы этот дом после того, как София Этвуд попала в больницу?

— Да, сэр. Я был уверен, что…

— Протестую, — вмешался Мейсон. — Свидетель не может приводить нам свои мысли в качестве показаний.

— Протест принимается.

Гамильтон Бюргер сказал:

— Ну хорошо, у вас были некоторые, неизвестные нам причины для того, чтобы прийти в этот дом. Итак, что случилось после того, как вы в него вошли?

— Я шел очень осторожно, освещая себе дорогу маленьким фонариком в форме авторучки, светил на пол прямо перед собой. Я взошел по лестнице на второй этаж. Я двигался очень тихо и осторожно. У меня было такое чувство, будто что-то…

— С позволения высокого суда, нас не интересуют чувства свидетелей, — запротестовал Мейсон.

— Придерживайтесь фактов, — предупредил судья Черчилль.

— Ну хорошо, — продолжал Бэксли. — Я поднялся наверх и двигался очень тихо. И я понял, что в доме есть кто-то еще.

— И что вы сделали?

— Я затаился и стоял очень тихо.

— Вы сказали, что поняли: в доме кто-то есть. Слышали ли вы что-нибудь еще?

— Только нечто вроде тихого скрипа.

— Шепот?

— Нет, не думаю, что это был шепот. Это было тихое поскрипывание.

— В тот момент вы не имели представления о том, что адвокат защиты Перри Мейсон и нанятый им детектив Пол Дрейк находились в здании, в комнате, где жила подсудимая?

— Я не имел об этом никакого понятия.

— И что произошло дальше?

— Затем раздался ужасный грохот, и я… Ну, это была полная неожиданность, я был напуган, нервы натянуты до предела. Я бросился вперед, и звук раздался как раз посередине между тем местом, где я стоял, и черной лестницей, по которой я поднялся, и потому я повернулся и побежал к парадной лестнице. А Мейсон выпрыгнул и напал на меня.

— Он сделал это лично?

— Ему помогал Пол Дрейк, частный детектив. А после того как они меня обезоружили, Дрейк позвонил в полицию.

— Думаю, теперь ваша очередь, — сказал Гамильтон Бюргер Мейсону.

— Когда вы вошли в этот дом, — спросил Мейсон, поднимаясь и делая два шага к свидетельскому месту, чтобы подчеркнуть строгость перекрестного допроса, — было ли у вас с собой оружие?

— У меня был револьвер 38-го калибра.

— У вас есть разрешение на ношение оружия?

— Нет.

— Тогда почему вы его с собой взяли? Вы знали, что владеете им незаконно?

— Я взял его с собой, потому что чувствовал опасность.

— От кого исходила опасность?

— Этого я не знаю.

— И вы были готовы стрелять в первого встречного?

— Я был готов защитить свою жизнь.

— Вы полагали, что ваша жизнь находится в опасности?

— Да.

— Что вас заставило так думать?

— То, что произошло с Софией Этвуд.

— Вы знали, почему на нее напали?

— Да, у меня есть на этот счет одна мыслишка.

— Вы полагаете, что весь сыр-бор разгорелся из-за украденной сотни долларов?

— Да нет же!

— Минуточку, минуточку, — вмешался Гамильтон Бюргер. — Это — запрещенный вопрос. Я не заявляю протеста, но адвокат спрашивает свидетеля о его личном мнении. Мистер Мейсон не так давно подчеркивал, что нас не интересует, что думает свидетель, нас интересуют только факты. Пусть свидетель придерживается фактов.

— Очень хорошо, — сказал Мейсон. — Итак, мистер Бэксли, вы присутствовали в доме, когда София Этвуд заявила, что кто-то украл у нее из шляпной картонки, стоящей в стенном шкафу, банкнот достоинством в сто долларов?

— Да.

— И именно вы — не так ли? — высказали предположение, что это может быть делом рук обвиняемой?

— Я этого не говорил. Я просто задал несколько наводящих вопросов.

— Что вы подразумеваете под «наводящими вопросами»?

— Я спросил, сколько людей в доме, кто из них имел доступ в спальню миссис Этвуд, кто из них знал, что она держит в спальне пустые шляпные картонки.

— Пустые картонки? — переспросил Мейсон.

— Да.

— Как много картонок?

— О Боже, я не знаю! Она сказала, что положила деньги в пустую картонку.

— Но вы не сказали «пустая картонка», — настаивал Мейсон. — Вы сказали «пустые картонки», используя множественное число.

— Может быть.

— То есть вы знали, что там было несколько коробок?

— Не знаю. Она сказала «картонка».

— Но вы сказали «картонки», множественное число.

— Ну хорошо, я оказал о «картонках», употребив множественное число.

— Когда вы задавали те наводящие вопросы, о которых вы уже упоминали, вы говорили о «картонках» во множественном числе?

— Ну хорошо, я говорил «картонки» во множественном числе.

— И миссис Этвуд не поправила вас и не указала вам на то, что там была только одна картонка?

— Нет. Ситуация была достаточно напряженная, и у нее на уме была совсем не грамматика, а…

— Минуточку, минуточку, — прервал его Мейсон, поднимая руку. — Нас не интересуют ваши личные умозаключения, и нас, разумеется, ни в малейшей степени не интересует, умеете ли вы читать в мыслях миссис Этвуд. Вы не можете знать, что она думала в тот или иной момент. Цель моих вопросов — доказать, что именно вы умышленно внедряли в ее разум мысль о том, что подсудимая виновна в краже.

— Я никогда не говорил, что внедрял подобную мысль.

— Вы можете этого и не говорить, ваши действия говорят сами за себя, — возразил Мейсон. — Вы задавали свои наводящие вопросы насчет других людей, которые бывали в доме. Вы не задавали вопросов, наводящих на мысль о том, что у вас лично была возможность украсть эти деньги.

— Ну разумеется, нет!

— Почему же?

— Потому что, являясь бизнесменом с солидной репутацией, а также другом, я был безусловно выше всяких подозрений — во всяком случае, я так считаю.

— А вы не задумывались о том, что подсудимая, будучи кровной родственницей, тоже стоит выше всяких подозрений?

— Я просто задавал вопросы.

— Наводящие вопросы?

— Называйте их так, если вам угодно.

— Когда вы в последний раз входили в этот дом, у вас был с собой револьвер?

— Да.

— Зачем он вам понадобился?

— Для того чтобы защитить себя в случае необходимости.

— Вы знали, что ношение оружия противозаконно?

— Ну хорошо, я знал, что это противозаконно.

— Вы вломились в дом.

— Я не вламывался, я просто немножко поколдовал с замком.

— Официально это означает взлом и проникновение в чужой дом, — сказал Мейсон.

— Ну хорошо, — вспыхнул Бэксли, — обсудите это с моим другом, окружным прокурором. Я с ним совершенно откровенен, и мы понимаем друг друга.

— Другими словами, вы получили иммунитет относительно любого преступления в обмен на ваши свидетельские показания.

— Вы говорите так, словно речь идет о взятке, а это совсем не так! Окружной прокурор пришел к заключению, что мои намерения были абсолютно честными.

— Среди ваших вещей был обнаружен стодолларовый банкнот.

— Разве это преступление?

— Как долго этот банкнот находился у вас?

— Я не знаю.

— Попытайтесь ответить.

— Я не помню, когда я его получил.

— Тогда ваша память оставляет желать лучшего, — сказал Мейсон. — Потому что я имею все доказательства того, что в тот день утром вы отправились в свой банк и сняли со счета сто долларов.

— Ну хорошо, хорошо, у меня был стодолларовый банкнот. Это мои деньги. Я имею право пойти в банк и снять их со счета, когда пожелаю.

— Итак, — продолжал Мейсон, — я собираюсь спросить вас: разве не очевидно, что вы явились в этот дом со стодолларовым банкнотом в кармане с намерением подложить этот банкнот в комнату, занимаемую обвиняемой, чтобы впоследствии, когда полиция сделала бы в этой комнате тщательный обыск по вашему наущению, стодолларовая купюра была бы обнаружена спрятанной в таком месте, которое бы не оставляло сомнений в том, что обвиняемая знает о ней и виновна в совершении преступления?

— Абсолютно нет.

— Я утверждаю, — продолжал Мейсон, — что ваши действия говорят красноречивее всяких слов. Вы на цыпочках крались к комнате с намерением подкинуть туда банкнот, но неожиданно наткнулись на дистиллятор, перевернули его, устроив ужасный шум, и только тогда осознали, что находитесь в доме не один. Но вы не успели скрыться, поскольку повстречались с Полом Дрейком и со мной.

— Это неправда, я не переворачивал дистиллятора, — возмутился Бэксли. — Это, должно быть, сделали вы с

Дрейком. Именно треск разбитого стекла напугал меня и заставил побежать по коридору к лестнице.

— И вы все еще отрицаете, что намеревались подбросить стодолларовый банкнот в комнату обвиняемой?

— Отрицаю.

— Я закончил, — презрительно сказал Мейсон, повернувшись к свидетелю спиной.

Бэксли хотел было уже покинуть свидетельское место, но судья Черчилль постучал карандашом по кафедре.

— Минуточку, мистер Бэксли, — сказал он. — Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы знали о том, что подсудимая была обвинена в том, что взяла стодолларовый банкнот из коробки?

— Да.

— И вы отправились в банк, сняли со счета сто долларов одним банкнотом, и затем под покровом ночи отправились в этот дом, и мудрили над замком, чтобы в него пробраться?

— Если вам угодно представить это подобным образом, то да.

— И вы хотите, чтобы суд поверил, что ваши намерения были абсолютно чисты?

— Да, ваша честь. Да, сэр.

— Ну так вот, я в это не верю, — заявил судья Черчилль. — Не думаю, что вы говорите правду. Я полагаю, что вы сняли со счета эту сотню долларов ради низменной цели. — Судья Черчилль сверкнул глазами в сторону окружного прокурора. — Это ваш свидетель, господин окружной прокурор, — сказал он. — И суд собирается сообщить вам здесь и сейчас, что я не верю его показаниям.

— Не смею протестовать, — сказал Гамильтон Бюргер.

— Суд полагает, что имела место попытка втянуть эту молодую женщину в дело о воровстве. Это дело попахивает сговором, насколько мы понимаем.

— Но, ваша честь, у нас имеются и другие улики. Мы намереваемся доказать, что обвиняемая под покровом ночи совершила тайный визит в дом Софии Этвуд в то самое время, когда на хозяйку было совершено нападение; ее отпечатки пальцев обнаружены на коробке, из которой были изъяты деньги; и мы можем представить весьма солидное количество совпадений, свидетельствующих о краже и о нападении, целью которого было сокрытие этой кражи.

— Если она стащила деньги в тот вечер, — поинтересовался судья Черчилль, — зачем же ей было возвращаться и нападать на Софию Этвуд?

— Мы признаем, что не имеем ясной картины ее мотивов, — признал Гамильтон Бюргер.

— Итак, если вы намереваетесь представить и другие улики, я не собираюсь вас отговаривать, — заключил судья Черчилль. — Но что касается этого свидетеля, суд просто не верит его показаниям. — И судья откинулся на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен.

Бюргер, очевидно, затеял внутренний спор с самим собой. Он думал, не стоит ли попытаться реабилитировать свидетеля, затем отказался от этой мысли.

— Очень хорошо, мистер Бэксли, — сказал он. — У меня больше нет к вам вопросов.

И тут Бэксли прорвало.

— Ну хорошо, хорошо, хорошо, — неожиданно заговорил он. — Я расскажу вам истинную правду. Я отправился туда, чтобы помочь обвиняемой, а не для того, чтобы ей навредить.

Мейсон резко повернулся к свидетелю:

— Каким же образом вы намеревались ей помочь?

— Я намеревался взять этот стодолларовый банкнот и подбросить его, но не в спальню обвиняемой, а в стенной шкаф Софии Этвуд.

Шляпную картонку кто-то сбросил с полки. Я намеревался предложить тщательно обыскать стенной шкаф, основываясь на версии, что кто-то мог столкнуть коробку с полки — может быть, мышь или крыса, — и поэтому крышка с нее свалилась, а стодолларовый банкнот залетел куда-то — может быть, попал в одежду или в обувь. Я понимал, что полиция обыскала комнату обвиняемой, но они не обыскивали тщательно стенной шкаф.

Тогда, если бы они нашли в шкафу этот стодолларовый банкнот, они бы признали, что это и есть тот самый, который вылетел из шляпной картонки, а значит, вообще не было никакой кражи, и доброе имя обвиняемой было бы восстановлено.

Мейсон в задумчивости уставился на свидетеля:

— А с чего это вы так беспокоились о том, чтобы очистить доброе имя обвиняемой? До такой степени, что даже взяли из своих собственных денег сто долларов и преднамеренно подделали улику?

— Мои мотивы — частные и глубоко личные, — с достоинством сказал Бэксли. — Но я также скажу и следующее: если обвиняемая сможет доказать факт своей непричастности к преступлению, а стодолларовый банкнот будет все еще не найден, тогда подозрение падет на меня; а ввиду некоторых моих дальнейших планов я просто не могу позволить себе подпасть под подозрение. Итак, вот вам правда.

Несколько секунд Мейсон стоял неподвижно, задумчиво глядя на свидетеля, а затем сказал кратко:

— У меня все.

— Минуточку, — вмешался судья Черчилль. — Я хотел бы спросить свидетеля, почему же он не открыл нам этой правды раньше.

— Потому что я не хотел признавать, что пытался подкинуть в шкаф стодолларовый банкнот.

— Вы понимали, что дали присягу перед тем, как встать на свидетельское место?

— Разумеется.

— Вы скрывали факты: вы пытались солгать, утверждая, что не помните, когда вы получили этот стодолларовый банкнот; вы пытались убедить нас в том, что этот банкнот оказался у вас случайно; вы скрыли мотив, в соответствии с которым пробрались в дом.

— Ну хорошо, я сделал все это, хотя не должен был этого делать, — сказал Бэксли. — Но вы не можете обвинить меня в том, что я пытался подделать улики, обвиняющие подсудимую. Я пытался помочь ей выпутаться из неприятностей, в которые она попала по своей собственной воле.

— Вы не говорили этого окружному прокурору?

— Разумеется, нет.

Судья Черчилль сказал:

— Это — чрезвычайно странное дело. И есть несколько аспектов, которые мне совсем не нравятся. Я не собираюсь предрешать исход этого дела. Я не собираюсь делать поспешных выводов до того, как услышу доказательства. Но очевидно, что мы видим перед собой изящную молодую женщину, которая обвиняется в преступлении, совершенном при таких обстоятельствах, которые кажутся суду крайне подозрительными.

Свидетель может идти. Вы можете вызвать следующего, господин окружной прокурор. Но если говорить честно, я бы сказал, что вы возбудили судебное разбирательство по этому делу несколько преждевременно.

— Мистер Мейсон не объяснил, что он сам делал в этом доме. Во всяком случае, я не получил удовлетворительного объяснения, — возразил Гамильтон Бюргер. — Если суд собирается обратить свое внимание на все подозрительные обстоятельства…

— В данном случае меня не интересуют мотивации мистера Мейсона, — перебил его судья Черчилль. — В данном случае мы имеем дело со свидетелем обвинения, который признаётся в сокрытии фактов, который сообщает нам о мотивах своего поведения, — и эта версия оказывается весьма далекой от правды, — и который только под нажимом перекрестного допроса признает, что проник в чужой дом тайно, под покровом ночи, с целью подбросить фальшивую улику по этому делу! Итак, это — предварительное слушание. Суд старается вершить правосудие наилучшим образом. Я понимаю, что суд сегодня присутствует не в полном составе, и тем не менее запомните: я не вчера на свет родился, господин окружной прокурор, и мне совершенно очевидно, что некоторые основания этого дела выглядят крайне подозрительно.

— В подобных обстоятельствах я намерен просить высокий суд отложить слушание до завтрашнего утра, — сказал Гамильтон Бюргер. — К тому времени я, возможно, буду иметь дополнительные улики и сумею решить, продолжать ли это дело или же предложить временно закрыть дело и подождать до тех пор, пока не выяснится, насколько серьезный ущерб был нанесен Софии Этвуд, а затем возбудить дело вновь перед судом присяжных.

— Есть ли возражения со стороны защиты? — спросил судья Черчилль.

— Никаких возражений, — сказал Мейсон.

— Очень хорошо. Суд продолжит разбирательство завтра после десяти. Суд объявляет перерыв, а кроме того, мне хотелось бы предложить провести за это время серьезную работу по расследованию обстоятельств дела, если оно будет продолжено.

Судья Черчилль вышел из-за кафедры и прошествовал в отведенную для него в зале суда комнату.

Гамильтон Бюргер отвернулся от Мейсона и, не проронив ни слова, покинул зал суда.