Надо теперь рассказать о том, как Гартмут привез к себе домой пленных девушек.

После того, как Людовик и Гартмут, покинув на поле битвы своих убитых и тяжело раненых, тайком вышли в море, многие из их воинов, и старые, и молодые, ни днем ни ночью не знали, куда деться от стыда, несмотря на всю удачу своего предприятия.

Обрадовались мореходы, когда завидели они наконец берега Орманьи.

— Теперь уж мы недалеко от бургов Гартмута, — сказал один из них.

Радостно встретили воинов их жены и дети, не чаяли уж они видеть их живыми.

Завидя свои бурги, Людовик Орманский сказал Гудруне:

— Видишь ли ты эти бурги? Тут и тебя ждет радость! Если ты будешь нас любить, — мы наградим тебя богатыми землями.

— Кого могу я любить тут? — печально возразила молодая девушка. — Я разлучена с теми, кого я люблю, и никогда не перестану тосковать об этом.

— Не горюй, а лучше полюби Гартмута, веселого витязя, — продолжал Людовик, — мы отдадим вам тогда все наше достояние, и живите себе в радости и довольстве.

— Когда же перестанете вы приставать ко мне? — сказала дочь Гильды. — Я лучше умру прежде, чем соглашусь взять мужем Гартмута. Не такого отца он сын, чтобы было прилично мне любить его.

Рассердила такая речь короля Людовика, схватил он Гудруну за волосы и бросил в море, но отважный Гартмут в ту же минуту бросился вслед за нею в воду.

Рада была утонуть Гудруна и уже готова была скрыться под волнами, как подоспел Гартмут и, поймав ее обеими руками за косы, вытащил на лодку. Сурово обращался Людовик с прекрасными дамами. Не привыкла Гудруна к такому обращению и сильно почувствовала обиду. Горько заплакали остальные пленницы: если так жестоко обращались с их королевой, то чего же могли они ждать для себя?

— Как, ты хотел утопить мою невесту, прекрасную Гудруну? — воскликнул Гартмут. — Я люблю ее, как свое тело, и если бы сделал это кто-нибудь другой, а не отец мой Людовик, то я лишил бы его жизни и чести.

— До старости сохранил я свою честь незапятнанной и хотел бы дожить так и до смерти, и прошу Гудруну перестать гневаться на меня, — отвечал Людовик.

Весело приехали к Герлинде гонцы с поклоном и приветом от ее сына. Просил он ее выехать на морской берег, чтобы встретить добрых рыцарей. Извещал он ее также, что везут они из-за моря гегелингскую девушку, по которой так сильно тосковал Гартмут. Никогда еще не получала Герлинда более приятной вести. Гонец же продолжал:

— Госпожа, — говорил он, — когда ты съедешь на берег, встреть приветствием огорченную девушку. Пусть обе вы будете на берегу — и ты, и твоя дочь.

На все согласилась Герлинда. На третий день с большою свитой выехала она из бурга и приехала на берег как раз в то время, когда корабли входили в гавань.

Воины весело и радостно высаживались на берег, выгружая привезенную добычу. Одна только Гудруна со своею свитой была печальна. Гартмут сам вел ее за руку. Охотно обошлась бы она без его услуг, но принимала их, как знак должного ей почета.

Сестра Гартмута, как должно, приветливо встретила дочь Тильды, и очутившаяся на чужбине девушка со слезами на глазах поцеловала дочь хозяина. Хотела было поцеловать ее и Герлинда, но не стерпела этого Гудруна.

— Не хочу я целовать тебя, — сказала она Герлинде, — и напрасно встречаешь ты меня: ведь твои советы довели до того, что должна я теперь переживать такой позор и горе.

Но королева всеми силами старалась добиться ее расположения.

Рыцари решились провести на берегу целый день и сейчас же раскинули тут небольшие палатки для Гартмута и его воинов. Сбежавшиеся люди весело разгружали корабли. Гудруна плакала, почти не осушая глаз, и Гартмут, как ни старался, ничем не мог ее утешить. Только с Ортруной, сестрою Гартмута, была она ласкова и обходительна: Ортруна одна не сердилась на нее за то, что не хотела она быть женою Гартмута. Так провели они весь день. Потом Гартмут отвез Гудруну в замок, где было ей суждено прожить гораздо дольше, чем она сама хотела. Там перенесла она много муки и горя.

Хозяин бурга приказал всем обходиться с нею предупредительно и почтительно, как со своею будущей королевой. Но Герлинда теряла терпение и спрашивала, когда же Гудруна станет женою Гартмута? Он не хуже ее родом, и от нее одной только зависит, когда перестанет она проводить жизнь в тоске и одиночестве.

— Трудно простить тому, кто причинил столько горя и погубил стольких родичей и друзей, — услыша ее слова, сказала Гудруна.

— Что сделано, того уж не вернешь! — отвечала королева. — Надо с этим примириться. Полюби Гартмута, и я в награду уступлю тебе часть моего достояния; я даже готова уступить тебе свою корону.

— Не хочу я носить твоей короны! Никакою щедростью не заставишь ты меня сказать, что по доброй воле пойду я замуж за витязя. Не хочу я оставаться здесь и изо дня в день стремлюсь домой!

Услыхал ее слова витязь Гартмут, и показались они ему обидны. «Если не женюсь я на этой девушке, то все, конечно, скажут, что сам я не приложил к тому никаких стараний», — подумал он.

— Умные и опытные люди должны вразумлять неразумных детей, — сказала ему злобная Герлинда. — Если ты позволишь мне, Гартмут, я постараюсь вразумить Гудруну и надеюсь сломить ее высокомерие.

— Хорошо, — сказал Гартмут, — я поручаю тебе молодую девушку, но помни, что она здесь на чужбине, и будь к ней добра.

Так, уезжая, поручил Гартмут своей матери вразумить! Гудруну. Огорчилась Гудруна, узнав об этом: не нравилась ей Герлиндина наука.

— Если не хочешь ты жить в радости, так будешь жить в тягости, — сказала ей эта ведьма. — С этого дня должна ты топить мою печку и сама колоть для того дрова.

— Что ни прикажешь ты, все буду я делать, пока Господь Бог не избавит меня от моей скорби, — отвечала благородная девушка. — Но все-таки не часто приходилось дочери моей матери самой колоть дрова.

— Пока я жива, будешь ты делать много такого, что редко доводится делать другим королевам. Надеюсь я посбавить в тебе спеси. Завтра же разошлю я по разным местам твою свиту. Очень уж много ты о себе думаешь, и я сумею унизить тебя и разрушить твои высокомерные надежды, — грозила Герлинда.

Разозлилась Герлинда и пошла к королю Гартмуту.

— Гетелева дочь только и знает, что превозносится над тобой и твоими друзьями, — сказала она ему, — лучше бы мне никогда не видать ее, чем слушать это!

— Что бы ни делала она, матушка, ты должна обходиться с нею ласково, — сказал на это Гартмут, — я причинил ей так много зла, что она, конечно, может чуждаться меня.

— Что ни делай с ней, она никого не слушает! — говорила королева. — Она так упорна, что добром не заставишь ее полюбить тебя и стать твоей женой.

— Ну так вразуми ее хоть настолько, чтобы стала она ко мне не так враждебна и поклялась бы мне в верности.

В гневе ушла от него королева. Пошла она к гегелингским девушкам и сказала им:

— Ступайте работать, девушки, и делайте то, что вам прикажу.

Так разослала она их в разные концы, и они подолгу не видали друг друга. Бывшие герцогини были принуждены прясть шерсть, другие должны были ткать или чесать лен, те же, что умели вышивать по шелку золотом и драгоценными каменьями, должны были работать без устали. Самая знатная должна была служить при дворе и носить воду в покои Ортруны. Эту звали Герегордой. Была там и другая, родом из Галиции: злая судьба вырвала ее из Португалии. Вместе с дочерью Гагена приехала она из Ирландии к Гегелингам. Была она дочь короля и владела бургами и землями, а теперь должна была топить печи.

Все самые грубые и унизительные работы исполняли эти одинокие знатные девушки, пока не вернулся Гартмут домой, совершив целых три похода.

Потребовал Гартмут, чтобы показали ему его невесту. По всему ее облику видно было, что редко видала она покой и хорошую пищу.

— Хорошо ли жилось тебе, Гудруна, с тех пор, как я с моими воинами уехал отсюда? — спросил ее Гартмут.

— Должна была я работать, как служанка; вам это грех, а мне позор, — отвечала Гудруна.

— Что же это ты сделала, Герлинда, милая матушка? — воскликнул Гартмут. — Поручая тебе Гудруну, ждал я от тебя для нее защиты и милости и думал, что ты во всем облегчишь скорбь ее на чужбине.

— Как же иначе могла бы я вразумить дочь Гетеля? — заговорила волчица. — Знай же: ничем не могла я от нее добиться, чтобы она не порочила в речах своих тебя, твоего отца и твоих родичей.

— Тому причиной ее великое горе, — возразил Гартмут, — мы перебили стольких славных рыцарей, ее родичей, и из-за нас прекрасная Гудруна осталась сиротой; отец мой убил ее отца, и теперь нетрудно уязвить ее каждым пустым словом.

— Правда твоя, сын мой, — отвечала ему мать, — хотя бы тридцать лет добром уговаривали мы Гудруну, мы все равно ничего не добились бы; разве только розгами или плетью можно принудить ее стать твоей женой.

Но Гартмут не терял надежды. Не знал он только, что от его заступничества Гудруне жилось еще хуже.

Герлинда опять пошла к Гудруне.

— Если ты, прекрасная девушка, ни за что не хочешь одуматься, — сказала она, — то должна ты своими волосами вытирать пыль со скамей и лавок. По три часа в день должна ты убирать и чистить мои комнаты и топить печи.

— Охотно буду я делать все, не стану лишь любить по приказу, — отвечала Гудруна.

Целых семь лет исполняла она на чужбине всякую самую черную работу, как простая служанка. На исходе восьмого года нашел Гартмут, что неприлично было ему так долго считаться властелином страны, не нося короны. Со своими воинами совершил он немало удачных походов и немало призов взял на состязаниях и в военных играх, и думал он, что пора ему, наконец, короноваться и жениться на Гудруне: ни одна молодая девушка не нравилась ему так, как она.

Вернувшись домой, позвал он ее к себе. На этот раз Герлинда заставила Гудруну надеть дорогое и красивое платье. Увидя ее, стали советовать Гартмуту его друзья добром или силою принудить Гудруну стать его женой; много еще счастливых часов мог он пережить с нею.

По совету своих родичей, пошел он к ней в комнату и, взяв ее за руку, сказал:

— Полюби меня, благородная знатная девушка, ты будешь у нас королевой, и все воины мои станут служить тебе верой и правдой.

— Этого я не могу, — отвечала прекрасная девушка, — злая Герлинда так мучает меня, что мне уж не до любви витязей. Ее и весь ее род я ненавижу от всей души.

— Жаль мне это, — возразил Гартмут, — и если бы я мог возместить тебе хоть чем-нибудь за все то зло, какое причинила тебе моя мать Герлинда, я охотно сделал бы это, чтобы с обоих нас снять позор.

— Все равно, я ни в чем не могу верить тебе, — отвечала девушка.

— Ты же знаешь, Гудруна, что все здесь принадлежит мне — и земли, и бурги, и люди. Кто бы отомстил мне, если бы я взял тебя себе в наложницы?

— То был бы дурной поступок, — отвечала дочь Гетеля. — Так сказали бы и другие князья, узнав, что внучка Гагена живет в наложницах в земле Гартмута.

— Что мне до них за дело? — воскликнул Гартмут. — Если бы ты захотела, мы были бы с тобой король и королева.

— Поверь, я никогда не полюблю тебя, — заговорила Гудруна, — ты же сам знаешь, Гартмут, сколько зла причинили твои храбрые витязи воинам моего отца, когда вы взяли меня в плен и увезли из дому. Известно тебе также, что отец твой Людовик убил моего отца. Будь я рыцарь, вряд ли посмел бы он приходить ко мне без оружия. С какой же стати быть мне твоей женой? До сей поры был здесь обычай никогда не принуждать женщин брать мужа вопреки их желанию, и это делало вам большую честь.

Тут Гудруна начала горько оплакивать своего отца.

— Ну, если не согласна ты носить со мной корону, то мне все равно, что с тобой ни сделают, — сердито воскликнул Гартмут, — ты пожнешь то, что сама посеяла, и каждый день будешь получать то, что заслужила.

— Я буду служить, как уж служила прежде. Если Бог забыл меня, то я готова терпеть все, что ни сделают со мною Гартмут и Герлинда, хотя и так уж много у меня горя.

Еще раз хотели они попытаться. Позвали ко двору Ортруну и поручили ей добром и лаской убедить Гудруну.

— Никогда не забуду я твоей услуги, сестра, — сказал ей Гартмут, — если поможешь ты утешить Гудруну в ее великом горе и убедишь ее перестать так горько сетовать и плакать.

— И я, и вся моя свита — мы всегда готовы служить тебе, — отвечала Ортруна, — я готова склонить перед Гудруной голову, лишь бы забыла она свое горе. И я, и мои девушки, мы готовы всегда служить ей, как ее служанки.

— За то, что ты так охотно готова видеть меня в короне рядом с королем Гартмутом, я дарю тебе свою верную дружбу. Но все же тяжело мне жить на чужбине. — Так говорила Гудруна Ортруне.