1

Начинающий конькобежец чувствует себя на катке прескверно. На льду и так скользко — того гляди, упадешь. А тут еще, как будто нарочно для неустойчивости, под ноги подставлены узкие и шаткие пластинки. Новичок напрягает каждый мускул, чтобы сохранить равновесие. О скорости нечего думать. Лишь бы доковылять до раздевалки, снять коньки, освободить натруженные ноги.

Но понемногу приходит мастерство. Коньки уже не мешают конькобежцу, они становятся как бы частью его тела, продолжением ног. Так было и с Грибовым. В первые недели аппарат тяготил его. Измерения доставались с трудом, результаты их ничего ему не давали. Грибову очень хотелось сбросить «коньки» и встать на ноги, продолжать исследования прежними, привычными методами. Но со временем он разобрался в тонкостях, стал свыкаться с аппаратом, применял его чаще и чаще, начал ставить задачи, без аппарата невыполнимые. Он даже наметил программу просвечивания хребтов Камчатки и в одном из своих отчетов написал: «Будучи подземным рентгенологом…» Видимо, Грибов уже считал себя специалистом и защитником новой съемки.

Между тем извержение шло своим чередом. Из бокового кратера, как из незаживающей раны, текла и текла лава. Текла неделю, вторую, третью. В конце концов наблюдатели свыклись с существованием этой расплавленной реки. Сначала они посещали вулкан каждый день, потом через день, потом два раза в неделю. Ничего нового не наблюдалось. И однажды вечером Грибов вспомнил о занятиях с Тасей.

— Если можно, в другой раз, — сказала девушка. — Я давно уже не готовилась.

— Если можно, отложим, — сказала она и на следующий день. — Вы мне дали большую работу.

Грибов был не слишком наблюдателен в житейских делах, но это упорное отнекивание удивило его. До сих пор Тася находила время для любых поручений. Он стал присматриваться. Ему показалось, что Тася избегает его, старается не оставаться с ним наедине.

И вот сейчас, увидев, что Тася отдаляется, Грибов почувствовал, что она необходима ему, что вся его жизнь потеряет смысл, если он не будет видеть восхищенных глаз, прямого пробора на головке, склонившейся над тетрадью, если не сможет рассказать Тасе о новом Грибове, который сформировался за последний месяц.

И с решительностью начальника, привыкшего распоряжаться, Грибов сказал Тасе:

— Сегодня я сам пойду на почту. Если есть телеграмма из Москвы, я тут же напишу ответ. Проводите меня, я плохо помню дорогу.

Они вышли, когда уже темнело. Над пышными сугробами по темносинему небу плыл латунный месяц. В лесу потрескивали сучья, скрипел снег под лыжами. Тишина, безлюдье — самая подходящая обстановка, чтобы объясняться.

Но Тася, видимо, избегала объяснений. Она завладела лыжней и задала темп. Грибов с трудом поспевал за ней. Гонка продолжалась километров пять, почти до самой реки, но здесь Грибов упал на косогоре. Тася задержалась, чтобы помочь ему. Они перекинулись несколькими словами, и разговор сам собой набрел на больную тему.

— Завтра вам придется помочь Катерине Васильевне, — сказал Грибов. — У нее сейчас двойная нагрузка: она и химик и геолог.

— А почему она работает за Петра Ивановича? — спросила Тася.

— Вы же знаете Петра Ивановича. Он милейший человек, но ненадежный: устанет и бросит дело на полпути. Да Катерина Васильевна и сама не хочет его нагружать. Любит его, вот и бережет.

— Не понимаю я такого чувства, — сказала Тася. — Любовь — это восхищение. А тут всего понемножку: кусочек привязанности, кусочек привычки, кусочек жалости…

— Вы, Тася, бессердечная. А если человек болен? Муж у вас заболеет — вы его разлюбите?

— Если болен — не виноват. Но вы сказали «ненадежный», это совсем другое.

Грибов опустил голову. Он понял, что Тася говорит не о Спицыне. Это он, Грибов, оказался ненадежным человеком в критические дни. И хотя потом он поправился, пошел со всеми в ногу, Тася запомнила: это тот, кто теряет равнение.

Грибов был задет за живое.

— А что особенного в Катерине Васильевне? — воскликнул он. — У Петра Ивановича свои недостатки, у нее свои. Женщина как женщина, хороший работник… На Камчатке таких тысячи.

И Тася поняла, что речь идет о ней.

— Ну и пусть, — сказала она упавшим голосом. — Сердцу не прикажешь. Оно тянется к самому лучшему…

Они смотрели в разные стороны, и обоим было горько, как будто произошло что-то непоправимое, порвалось надорванное, то, что еще можно было связать.

— Гордая вы, Тася… Многого требуете…

Тася, отвернувшись, махнула рукой.

— Почта там! — показала она. — Идите через реку наискось, на те огни, что на холме. А мне на другой конец деревни… Прощайте.

Она скользнула по скату. Стоя наверху, Грибов следил, как удаляется плотная фигурка. Она таяла в сумраке, и сердце Грибова щемило, как будто Тася уходила навсегда. Столько неожиданного открылось в ней за последнее время! Была робкая ученица, молитвенно влюбленная, краснеющая. И вдруг эта тихоня режет горькую правду ему в глаза. Вдруг у этой скромницы такие требования к людям. «Любовь — это восхищение», — сказала она. Да нет, неверно. Разве любовь исчезает, как только любимый споткнется? Тасю надо переубедить. Но не смешно ли доказывать девушке, что она не смеет разлюбить? «Сердцу не прикажешь. Оно тянется к самому лучшему»…

И вот ушла, растворилась в темноте… Лыжи еще скрипят, если позвать — услышит. Зимней ночью звуки разносятся далеко: с того берега слышны голоса, лают собаки как будто рядом. Короткий треск. Выстрел, что ли? Но кто же будет охотиться ночью? Похоже на раскаты грома или на грохот ломающихся льдов. А до ледохода далеко, февраль на дворе. И все-таки река выглядит странновато — вся она дымится, как будто снежное покрывало промокло и сушится на солнце. Полынья, другая, третья, разводья, целые пруды… Оттепель? Какая же оттепель сегодня — от мороза трещат сучья, лыжи скрипят по снегу.

— Тася, вернитесь на берег!

Не отзывается. Из упрямства, конечно. Зря он отпустил ее одну.

— Тася, Тася!

А вдруг она провалилась?

Грибов неловко спустился на лед. Как она прошла здесь? На пути какие-то трещины, мокрые пятна. Приходится петлять, обходя их; все трещит, качается, колыхается..

— Тася! — крикнул Грибов в отчаянии.

Откуда-то набежала вода, лыжи стали прилипать к промокшему снегу. Грибов скинул их. Конечно, это было ошибкой. Треск… хлюпанье… и он очутился по горло в воде. Ледяные струйки побежали за шиворот, под одежду. Грибов хватался за лед и проламывал его. Вот оказия! Нельзя же проламывать лед до самого берега. Температура воды около нуля… Он закоченеет через несколько минут… Снова ломается лед… Нет, не выбраться!

Грибов отгонял эту мысль.

«Нет, невозможно! Не могу умереть, я еще так молод… У меня вся жизнь впереди. Начатая диссертация… Тася… А Виктор был моложе и все же погиб…»

Ноги и руки немели, уже не сгибались пальцы. Грибов отчаянно боролся, локтями прошибая лед. И вдруг рядом лыжные палки…

— Держитесь, держитесь, Александр Григорьевич!

Это Тася! Она умело выбрала прочную льдину, хорошо поставила лыжи. Ухватившись за палку, Грибов ползком выбрался из воды. Лежа на мокром льду, он барахтался, словно тюлень, и никак не мог подняться на ноги.

— Скорее на берег! — волновалась Тася. — Вы промокли насквозь… Сейчас же разложим костер.

— Спасибо, Тасенька! — бормотал Грибов, чувствуя, что благодарности здесь неуместны.

— Глупая я! — говорила меж тем Тася. — Оставила вас одного. Дошла до середины, слышу — вы кличете. А мне невдомек, даже отзываться не хотела. Но тут вижу — лед тонкий, полыньи и разводья кругом, долго ли до беды. Повернула назад. Опять крики, какие-то жалостливые. Бегу все шибче, дух захватывает. Спасибо, во-время поспела… Вот сюда ступайте, здесь не скользко. Теперь сюда. Вот и берег! Лес рядом, сейчас разложим костер. А вы прыгайте и руками хлопайте, а то прохватит вас.

Она действовала умело и проворно. Пока Грибов деревенеющими руками отломил десяток сучьев, Тася притащила из лесу несколько охапок хворосту и две сухие елочки. Вскоре под ветками заплясал огонек. Тася подсунула к нему верхушку елки, и огонь взметнулся сразу. Костер разгорелся во-время. Грибов уже чувствовал, что мороз обжигает его мокрое лицо.

— Послушайте, Тася, откуда на реке вода?.. Это бывает у вас?

— Не знаю, Александр Григорьевич. Не до того сейчас… Бегайте, бегайте! Да трите щеки, с морозом шутки плохи. Куртка у вас мокрая. Вот колья, развесьте ее… И не жалейте сучьев, я еще принесу.

Грибов начал стаскивать меховую куртку, уже покрытую звенящими льдинками, но раздумал и натянул ее снова.

— Тася, мне нужно на станцию.

— Как можно, Александр Григорьевич! У вас будет воспаление легких! Совсем не думаете о себе!..

— А вы думайте не только обо мне! — сердито ответил Грибов. — Вы еще не поняли, откуда эта оттепель? Это все фокусы нашего вулкана. Видно, лава свернула на северный склон, дошла до реки, а теперь плавит лед и кипятит воду. Может начаться наводнение. Надо предупредить все прибрежные поселки.

Тася тоже заволновалась:

— Но как же быть, Александр Григорьевич? Через реку теперь не переберешься.

— Я и говорю — надо бежать на станцию. Там вертолет, для него река не препятствие. Я сам полечу с Ковалевым… Осмотрим реку, все выясним и через час будем в районе.

Тася решительно загородила дорогу Грибову, даже руки растопырила:

— Не обижайтесь, я вас не пущу! Как вы дойдете? Вы и лыжи потеряли. Я добегу гораздо быстрее. Что передать Степану Федоровичу?

Грибов не мог не согласиться:

— Передавайте, чтобы летел сюда. Отсюда пойдем над рекой, а там — в зависимости от обстановки…

— Хорошо. Я вам пришлю сухую одежду. А вы не отходите от костра, грейтесь. Сейчас я вам сучьев наломаю про запас.

— Не теряйте времени, Тася! У меня самого руки есть.

Вскоре проворная фигурка скрылась среди сугробов. Глядя ей вслед, Грибов вздохнул:

«Плохи твои дела, товарищ начальник! Вытащили тебя из воды, как щенка… Воображаю, как она смеется над тобой!»

2

Грибов оказался прав: воду согревал вулкан. Словно илистая река, лава засорила прежнее русло на восточном склоне и пробила новый путь на север. Здесь склоны были круче, лава потекла быстрее и вошла в лес. Под напором горячей каменной реки с треском рушились вековые лиственницы. Они падали, не сопротивляясь, как деревенский плетень, смятый танком. Кусты и ветки вспыхивали, словно спички. Огонь шел верхом, опаляя хвою, обгорелые сучья кувыркались в воздухе, над лесом клубился дым. Даже низкие тучи стали ржавыми. А под пламенем у самой земли было совершенно черно то ли по контрасту, то ли потому, что солнечные лучи не пробивались сквозь дым и огонь.

Через лес лава прошла к ущелью, где река прорезала древние базальты. В пути поток охладевал, покрывался плотной коркой и к реке подползал сплошной серой массой, напоминающей грязь. На краю ущелья, нависая над рекой, эта масса трескалась, корка разламывалась, обнажая красное светящееся нутро. Отдельные глыбы с грохотом валились в воду. Вода вокруг них бурлила и кипела, узкое ущелье было окутано теплым паром. Именно отсюда потоки теплой воды потекли вниз по реке, создавая в низовьях половодье среди зимы.

Еще более серьезная опасность нависла над верховьями. Поток лавы мог запрудить реку, превратить всю долину выше ущелья в ненужное водохранилище и погубить рыболовство. В летнее время в верховья сплошными косяками идет дорогая красная рыба: кета, горбуша, кижуч, чавыча. Как известно, рыбы эти мечут икру только там, где они сами родились. Неожиданно возникшая плотина отрезала бы их от родных ручьев.

Грибов послал тревожные телеграммы в районный центр и в Петропавловск. В области забеспокоились. На станцию начали приезжать рыбники, гидрологи, инженеры. Прибыл и один из секретарей обкома — Иван Гаврилович Яковлев. Он приехал на собачьей упряжке, без провожатых, сам распряг собак, накормил их вяленой рыбой и только после этого вошел в дом. Низкорослый, скуластый, круглоголовый, с узкими, как будто хитро прищуренными глазами, он был похож на местного охотника. И Спицына, увидев его, спросила:

— Как охота, друг? Что добыл? Соболя есть?

Яковлев перезнакомился со всеми сотрудниками, поговорил с каждым в отдельности, осмотрел станцию, побывал в ангаре, перелистал журналы, разобрал восковую модель вулкана, попросил продемонстрировать просвечивающий аппарат, сам попробовал пустить его в ход и сказал при этом Грибову:

— Есть просьба к тебе: весной, когда с вулканом будет меньше хлопот, приезжай с аппаратом к нам в Петропавловск. Нам нужна своя энергетическая база. Попробуй поискать поближе к городу нефть или хорошее угольное месторождение. А то безобразие: возим уголь морем за тысячи километров.

Потом он потребовал, чтобы Грибов проводил его в ущелье, где лава падала в реку, и дорогой сказал:

— Повезло тебе, начальник. Замечательный народ у тебя, золотые люди, один к одному. Помощница твоя, Катерина Васильевна, горы сворачивает. Навали на нее вулкан, на своих плечах унесет. Муж ее интереснейший человек. Я бы таких людей обязал в непременном порядке после пятидесяти лет описывать свою жизнь. Поучительного в ней много. А то ведь забывается, пропадает… И с пилотом тебе повезло. Такая капризная машина у него, а работает, как метро. Ты же с ним не знаешь забот: приходишь, садишься — и через полчаса на месте. Премируй обязательно. И лаборантку, мою землячку, тоже. Уйдет она учиться — семь человек на ее место придется брать. Вообще, не понимаю, где у тебя глаза. Думаешь, вернешься в Москву, найдешь девушек лучше? Как бы не так! Образованнее найдешь, а лучше — нет. Такие цветы не растут на асфальте.

Грибов покраснел и поспешил переменить тему:

— Все у вас замечательные, Иван Гаврилович. А народ-то разный. Спицына действительно ценный работник, а муж ее гораздо слабее. Ему помогать приходится.

Яковлев помолчал, потом продолжал более сдержанно:

— Я понимаю, ты идешь рядом со мной и думаешь: «Экий дядя восторженный, всех он хвалит». А на самом деле здесь не восторженность, а метод. Кто мы с тобой по должности? Руководители. У тебя вот на станции четверо, ты можешь изучать их не торопясь, во всех подробностях. А у меня часто бывает так: приходит посетитель, требует совета, помощи, указаний… А что он за человек? Тут не до подробностей. Значит, ищешь главное. А самое-самое главное — это способность приносить пользу Родине, народу, на самом деле замечательная способность. Конечно, один горит ярко, а другой коптит, как говорится в учебнике, «коптящим пламенем без доступа воздуха». Но это уж моя обязанность вывести на чистый воздух, мозги продуть, если потребуется, чтобы человек загорелся, засверкал, осветил все вокруг. А когда ты понял, на что человек пригоден, чем он хорош, тогда ставь второй вопрос: чем он плох. Но это вопрос второй, с него начинать нельзя. Сначала нужно сдвинуть сани, потом уже тормозить. А если с самого начала тормозить, никуда не уедешь. Такое правило на Камчатке. Как в других местах, не знаю.

— А если поедешь не в ту сторону?

— Для того и поставили тебя, начальник, чтобы не спутал направление. Но, я вижу, тебе об этом думать не пришлось. Ты получил людей готовенькими, хорошее в них не растил, плохое не гасил. Тогда советую присмотреться. Плохое тоже во всяком есть, может и подвести.

— А что плохого во мне?

Яковлев погрозил пальцем:

— Я же говорил — начинаю с хорошего. Хорошее вижу: в своей области мастер, дело любишь, знаешь. А ругать в первый день не буду. Присмотрюсь — скажу. Подумаю о тебе, я к людям любопытный.

На краю ущелья он долго смотрел, как трескается полузастывшая лава и валятся в реку темнокрасные пласты, вздымая каскады брызг и клубы сырого пара.

— Каково! — воскликнул он под конец. — Богатырская природа! Так и хочется, засучив рукава, схватиться с ней: кто кого? Экая сила! Прет и прет… Это же целая река, приток нашей. Интересно, сколько здесь лавы?

— Кратер выбрасывает миллион кубометров в сутки, — ответил Грибов. — Сюда доходит примерно десятая часть. Гидролог был у нас вчера, он говорит, что через неделю река будет запружена. Вероятно, после этого лава повернет на восток, пойдет по руслу.

— Подумай, сто тысяч кубометров в сутки! Мы строим сейчас три плотины, но такой производительности нет нигде. За неделю запрудить такую реку! Как же все-таки спасти ее, товарищ начальник?

— Вчера мы советовались с инженером, — сказал Грибов. — Мы полагаем, выход есть. Конечно, никакими стенами лаву не остановишь. Но если взорвать несколько бугров, лава свернет на старый путь, к востоку.

— Но там, на востоке, другая излучина той же реки.

— Двадцать пять километров лава не пройдет.

— Почему?

— Извержение идет на убыль, — сказал Грибов подумав. — Пожалуй, можно подсчитать, сколько еще лавы вытечет из кратера. Я попытаюсь сделать это.

— Тогда условимся, — решил Яковлев: — завтрашний день тебе на расчеты. А за это время я доберусь до шоссе, пересяду на машину. К вечеру буду в Петропавловске. Послезавтра утром ты прилетишь туда с расчетами. Значит, послезавтра, в одиннадцать утра…

3

Грибов рассуждал так: если сравнивать вулкан с котлом, то кратер — кран этого котла. Но жидкость вытекает только до той поры, пока уровень ее выше крана. Подземное давление выдавило лаву из-под вулкана и подняло ее на высоту четырех километров. Этот столб, открытый Грибовым при самой первой съемке, служит манометром подземного давления. По наблюдениям последнего месяца известно, что уровень все время падает. Значит, понижается и давление. Можно подсчитать, когда уровень лавы дойдет до бокового канала и сколько кубометров успеет вытечь до этого часа.

Предстояли довольно трудные измерения. Нужно было просмотреть все прежние снимки и записи, проверить Общий ход извержения, измерить количество вытекающей лавы, вычислить объем пустот, заполненных лавой, определить, вытекает ли она только сверху или подземное давление добавляет снизу новые порции.

Работы оказалось по горло. Вечер Грибов провел над рабочими дневниками, на следующий день затемно вылетел на вулкан, чтобы с рассветом начать съемку. На Горелой сопке он работал до сумерек, вернулся к ужину и сказал Катерине Васильевне:

— Приготовьте мне черного кофе побольше. Буду считать всю ночь. А ты, Степа, не проспи. В пять утра летим на вулкан, сделаем проверочную съемку и оттуда — курс на Петропавловск.

Он ушел в лабораторию, нужно было спешить с расчетами.

Минут через двадцать в дверь тихонько постучали. Вошла Тася, поставила на стол кофейник и тарелку с горячими пышками.

— Может, вам прилечь на часок? — сказала она заботливо. — Вы и прошлую ночь не спали. На свежую голову лучше считать.

— Ничего не поделаешь, Тасенька. Сроки!..

— Ужасно гонят они с этими сроками.

Грибов положил на стол линейку и посмотрел на Тасю с улыбкой:

— Очень хорошо, что гонят, просто великолепно! Это и есть настоящая работа. Я вспоминаю, как было прежде: я высказывался, со мной спорили, я доказывал, мне возражали, все оставались при своих мнениях и расходились. Мой начальник говорил: «Ничего, лет через десять все увидят нашу правоту». Никто не торопил меня. Честно говоря, мы были очень слабы и потому никому не нужны. Но теперь наша наука окрепла, прикоснулась к земле, показала свою силу… И все изменилось. Раньше я делал расчеты, чтобы отстоять свое мнение, а теперь моих расчетов ждут живые люди — жители прибрежных деревень, рыбники, подрывники, которые будут спасать реку. Они волнуются, торопятся, торопят меня, стоят над душой. Нет, это чудесное чувство, когда у тебя стоят над душой, Тася!

Тася слушала с удивлением. Всегда она думала о Грибове как о чистом мыслителе, мудром и равнодушном, а он, оказывается, вот какой — работяга, торопящийся к сроку. Кто ищет, тот не сразу находит дорогу, может ошибаться. Но, ошибаясь и исправляя, он делает дело для живых людей, для «стоящих над душой». Тася впитывала каждое слово. Но Грибов замолк, задумался. Девушка в нерешительности стояла у двери.

— Когда вернетесь и будете посвободнее, я попрошу вас помочь мне с тригонометрией. Хорошо?

— Конечно, пожалуйста.

Грибов уже погрузился в расчеты. Он ничего не заметил. Тася вздохнула и вышла.

4

Горелая сопка родилась пять тысяч лет назад, после большого землетрясения, изменившего подземные пути лавы. Лава нашла новый выход через глухую таежную падь. Однажды утром земная кора лопнула здесь, опаленная роща с треском и стоном взлетела на воздух, из-под земли выплеснулось огненное озеро. Небольшая речка, протекавшая в пади, и пруд, в который она впадала, превратились в горячее облако, и ветер унес его к океану. У речки было стойбище охотников, добывавших острогами кету; от них не осталось даже костей.

По преданию, египетские фараоны строили свои пирамиды всю жизнь. Чем дольше жил фараон, тем выше становилась пирамида. Так и вулкан терпеливо воздвигал сам себя. Каждые семь-восемь лет он взламывал земную кору и выбрасывал столько тонн пепла и лавы, что можно было бы выстроить тысячу пирамид. Конечно, по сравнению с Горелой сопкой фараон был жалким ничтожеством. Они были ровесниками, но вулкан прожил в сто раз дольше, вырастил пирамиду в сто тысяч раз больше пирамиды Хеопса. Голова вулкана поднялась почти на пять километров, вечные снега увенчали ее седой шапкой, облака ползали ниже, задевая за плечи. Кто был равен вулкану? На всю Камчатку он смотрел свысока.

Люди трепетали перед ним. Только отдельные смельчаки из местных жителей взбирались до половины горы. О вулкане сочиняли страшные сказки, будто в кратере живут грозные великаны, которые по ночам руками ловят китов, а потом жарят их на костре, отчего из жерла валит дым.

Потом на Камчатке появились русские. Они взошли и до половины горы и до вершины, побывали в кратере, заглянули в жерло. Все чаще и чаще навещали они грозный вулкан. Вились вокруг горы на своей жужжащей стрекозе, ползали по ее бокам, выслушивали, выстукивали, старались угадать волю вулкана. Но когда вулкан выразил волю, люди бежали без оглядки. А тот, который замешкался, поплатился за это жизнью. До сих пор люди никогда не перечили вулкану, в первый раз они выступили против него двадцать четвертого февраля.

В этот день вулкан сердился и ворчал с самого утра. Выбросы газа следовали один за другим, лава шла быстрее, словно вулкан торопился доделать запруду. Все новые и новые пласты валились в кипящую реку. Во второй половине дня тучи разошлись, и в бледноголубом небе показались серебристые птицы. Стремительные, с отогнутыми крыльями и приподнятым хвостом, они неслись к вулкану, словно стрелы, пущенные с далекого берега. Птицы шли тройками, на расстоянии друг от друга. Это были гиганты среди птиц, но по сравнению с вулканом они казались мошкарой. Вот первая тройка поравнялась с горой, и вдруг одна из птиц камнем ринулась вниз, прямо в кратер, словно бабочка, летящая на огонь. Вот-вот врежется в лаву, опалит крылья… Нет, во-время повернула, взмыла вверх с рокотом, и в тот же момент возле кратера раздался взрыв, со свистом взлетели куски лавы, частым градом застучали по скалам, в воздухе повис черный туман. Издалека поглядеть — как будто темный цветок распустился на склоне.

Как только первая птица свечкой взлетела вверх, на вулкан обрушилась вторая, за ней третья… Первая тройка пристроилась в тыл последней и, облетев вокруг сопки, вторично вышла на цель. Получился как бы хоровод.

Два могучих врага сошлись лицом к лицу. С грохотом лопались черные скалы. Поле сражения затянуло дымом и пеплом. По снегу поползло, расплываясь, темное пятно. Это оседала пыль, поднятая взрывами. Некоторые бомбы угодили в застывающую лаву, пробили корку, и на темном фоне появились красные точки, словно, капли крови. Гремели самолеты, гремел вулкан, как шрапнель летели осколки камней, горячие и остывшие.

Пожалуй, самолеты были все-таки слабее. Голос вулкана покрывал рев моторов, кратер вздымал фонтаны камней раз в пять выше. Бомбы могли поднять в воздух тысячи кубометров базальта — вулкан выливал миллион кубометров каждые сутки. Но зато самолетами управляли разумные люди, а вулкан был слеп и неразумен, как всякая стихия.

Людей поражает неуемная сила бури. Вот она прошла над лесом, на ее пути — вывороченные с корнем осины, сломанные пополам сосны. Покалечены сотни деревьев, повалены десятки… Десятки деревьев! Но два лесоруба с электрической пилой за восемь часов повалят столько же. Чему же здесь дивиться — могучей силе ветра или ничтожной его работе, бестолковой трате энергии? Людям бы этакую силу, они бы горы сравняли с землей.

Попадая в поток, бомбы вырывали воронки, вулкан без труда заполнял их лавой. Когда бомбы разрушали края потока, на темном фоне появлялись светлые заливчики, только и всего. Но вот удачное попадание — правый вал разворочен, в нем пробиты неширокие ворота. Лава заползает туда огненным языком. Чтобы закрыть пробоину, нужно не больше сотни кубометров лавы. Это совсем немного, за десять секунд вулкан выливает столько. Но эти кубометры нужно уложить в три слоя, один на другой. Простая задача, но вулкану она не по плечу. Покорная законам физики, лава течет только вниз. Слой не громоздится на слой. Десять, сто, тысяча кубометров стекает на восточный склон… На снегу появляется темная дорожка, вьется дымок над опаленными кустами, пламени не видно при дневном свете. Новые удары сыплются с неба, меткие бомбы расширяют проход… и вот уже весь поток заворачивает направо. Напрасно беснуется вулкан, напрасно грохочет кратер, выдавливая все новые порции лавы. Лава течет на восток. Река спасена!

5

Все это было сделано без Грибова.

В Петропавловске, на заседании у Яковлева, он повторил свое предложение — отвести лаву, взрывая борта потока. Поступила только одна поправка. Ее внес инженер Кашин, немолодой, плотный, с выправкой офицера. Это он посоветовал, чтобы лаву отводили не подрывники, а самолеты с воздуха. Так получалось безопаснее и быстрее. Ведь в безлюдную местность к вулкану людей пришлось бы сбрасывать на парашютах вместе со взрывчатыми веществами, запасами пищи, палатками.

Затем на совещание пригласили командира авиачасти — статного седоусого полковника с орденами во всю грудь. Полковник внимательно выслушал пояснения, просмотрел карту, фотографии, коротко сказал: «Есть. Можно сделать», и тут же по телефону продиктовал приказ: «Объявить боевую тревогу в пятнадцать ноль-ноль, вылетать поэшелонно, курс на квадрат двадцать девять, цель…»

Грибов почувствовал, что он уже сыграл свою роль. Его предложение передано в твердые и опытные руки. Все будет сделано безукоризненно.

Вечером полковник позвонил Грибову в гостиницу и с отменной вежливостью сказал:

— Спасибо за ваше предложение, товарищ. Вы были совершенно правы, материалы дали точные. Нам удалось повернуть лаву.

Грибов мог бы торжествовать, но радость его была омрачена. Он побывал на почте и получил письмо Дмитриевского. Профессор писал, что статья о Викторе задержана. Некий Тартаков ставит палки в колеса. Сна-чала он препятствовал из трусости, боялся опубликовать спорную идею. Его разоблачили, теперь он уперся, старается доказать, что был прав по существу, заручился поддержкой профессора Климова, затеял дискуссию, а для дискуссии у Грибова слишком мало материалов. «Поэтому желательно, — писал Дмитриевский, — развить ваши соображения о прочистке вулкана подробнее. Очень важно также получить поддержку местных организаций».

«Получить поддержку местных организаций…» Грибов подумал о Яковлеве. И, не откладывая, позвонил в обком.

— Приезжай сейчас, — сказал Яковлев. — Правда, насчет времени у меня туговато, могу уделить минут двадцать. А если долгий разговор, перенесем на послезавтра.

Грибов решил, что уложится в двадцать минут. Но начал он все-таки исподволь, от Атласова, чтобы постепенно привести собеседника к мысли о том, что прочистка вулкана — неизбежный, последовательный и разумный шаг, очередной этап вулканической науки.

— А для чего это нужно? — спросил Яковлев.

— Как для чего? Чтобы не гибли люди. Я приводил в статье примеры. Везувий, проснувшись в семьдесят девятом году нашей эры, уничтожил три города со всеми жителями. В тысяча семьсот восемьдесят третьем году в Исландии из трещины Лаки изливалась лава. Лучшие луга были засыпаны пеплом, и пятая часть населения погибла от голода. То же произошло в Индонезии в начале девятнадцатого века, когда вулкан Темборо завалил пеплом остров Сумбаву. В той же Индонезии в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году взорвался остров Кракатау. При этом морская волна уничтожила все население окрестных островов, множество кораблей и прибрежных деревень на Яве и Суматре. В начале нашего века вулкан Мон-Пеле на Мартинике сжег пепловой тучей город с двадцатитысячным населением. Нужно еще продолжать?

— А почему все примеры сплошь иностранные?

Грибов пожал плечами:

— Не все ли равно? Просто это наиболее яркие примеры. У нас вулканы находятся в безлюдных местах, и при извержениях жертв немного. Вы же сами это знаете.

— Знаю, потому и спрашиваю. Значит, ты предлагаешь прочистить вулкан. Предприятие грандиозное, обойдется в несколько миллиардов. А посмотреть по-хозяйски — стоит ли городить огород? Ты говоришь, что вулкан — испорченная машина. Прочистим ее, наладим, а что дальше? Машина будет безопасна? Но у нас она и так причиняет мало вреда. Другое дело те страны, где у подножия вулканов — города и густо населенные местности. Там речь идет о жизни десятков тысяч людей. Но тогда твоя статья не деловой план работы, а совет, обращенный к иностранным правительствам, совет, который, они, конечно, не выполнят. Не так уж ценят капиталисты жизнь простых людей, чтобы вкладывать миллиарды в технику вулканической безопасности.

— Если так рассуждать, не нужна наука о вулканах, — запальчиво возразил Грибов.

— А я этого не говорил, — протянул Яковлев с укоризной. — Ты сам повел разговор не о науке в целом, а о конкретной практической задаче — о прочистке вулканической машины. Из практики я знаю, что всякая машина что-нибудь производит. Для того и строят их, для того и чистят. Прочищать вулкан, чтобы вертелся на холостом ходу, не расчет. Но неужели такую махину нельзя приспособить к полезному делу?

— Это не получается… — начал Грибов.

Яковлев остановил его жестом, мягко, но настойчиво:

— Ты думал об этом раньше?

— Лично я не думал, но давно известно…

— Если не думал, не спеши возражать. У меня такое предложение: отложим этот разговор. Если через два месяца ты придешь ко мне и скажешь, как сегодня: «Прочистить вулкан можно, но использовать нельзя», мы поместим твою статью в областной газете под заголовком: «Ученые о науке будущего». Два месяца ничего не изменят, но мне хочется, чтобы ты подумал.

Грибов был обескуражен. Он так рассчитывал на помощь Яковлева, и вдруг — двухмесячная отсрочка! Грибов пытался спорить, но Яковлев был тверд.

— Не нужны мне твои скороспелые доводы. Подумай не торопясь, — повторял он.

В дверях, уже прощаясь, Яковлев задержал Грибова:

— Помнится, ты спрашивал меня, какие у тебя недостатки. Пожалуй, я скажу на прощание. Ты много и хорошо думаешь о науке, а о людях меньше и хуже. Ты не забывай: наука для людей, а не люди для науки. Ты у народа, так сказать, снабженец по ученой части. Только у снабженцев рыба, масло или шерсть, а у тебя знания, наблюдения, теории. Так помни, что теории твои должны быть не только красивы, но и нужны позарез, чтобы звонили из газет, из трестов и справлялись, поступят ли в срок идеи товарища Грибова. Не забывай потребителя! Бывает такой грех даже у врачей: на что уж человечная специальность, а иной врач лечит и видит перед собой не больного, а интересный случай. И ты, боюсь, в эту сторону клонишь.

— По-моему, вы преувеличиваете…

Яковлев охотно согласился:

— Вероятно, преувеличиваю! Потому и говорю тебе. А если бы не преувеличивал, толковать было бы бесполезно, ты бы не понял. А ты поймешь, ты умница. Ты уже начал понимать. Думай о людях — и придумаешь. Я в тебя верю.

6

Каждый день Грибов твердил себе, что надо вплотную сесть за задание Яковлева, тщательно все продумать и прийти к ясному выводу. Но ясного вывода не получалось. Энергии под землей полным-полно, об этом известно десятки лет, но извлечь ее, использовать, приструнить до сих пор не удавалось.

Лава чуть не запрудила реку. Может быть, строить из лавы плотины? Но как направить ее в те места, где плотины нужны?

Спускать лаву в реку и согревать воду? Но зачем? До ближайшего города сотни километров, для теплой воды далековато. Да и не понадобится там столько теплой воды, даже если весь город перевести на вулканическое отопление.

Построить электростанции? В Италии, Исландии и других местах есть небольшие электростанции, работающие на подземном тепле. Но эти станции не имеют никакого отношения к прочистке вулканов. Они используют пары, выделяющиеся из трещин. Это небольшие паровые мельницы, притулившиеся возле вулкана, подбирающие крохи с его стола. Допустим, мы поставим два десятка электростанций на склонах Горелой сопки. Что изменится от этого? Извержение пойдет своим чередом и разрушит их. Расположить еще одпу большую электростанцию в кратере, использовать пары, выходящие из жерла? А что делать с лавой, что делать с пеплом?

И снова и снова Грибов твердил себе: «Невозможно, бесполезно, бессмысленно! Ничего не выйдет!» Но он был добросовестным человеком и скрепя сердце продолжал ненужные, по его мнению, поиски.

Однажды под вечер, когда окна уже посинели и движок завел свою ночную песнь, кто-то постучал в дверь. Сотрудники станции входили в дом без спроса, стучать мог только гость. Тася открыла. На пороге стоял незнакомый человек в заиндевелой шубе, с сосульками на усах и на воротнике. Он козырнул и представился:

— Кашин Михаил Прокофьевич, инженер. Строю рабочий городок на Первомайском руднике, в ста десяти километрах отсюда. Решил завернуть по соседству.

Он снял шубу, и Грибов узнал того инженера, который на заседании в Петропавловске предложил бомбить вулкан с воздуха.

Гостя пригласили к столу, напоили горячим чаем. Кашин с удовольствием выпил стаканов шесть. От жары и кипятка его лицо стало совсем красным. Он разговорился, стал рассказывать о своей работе на Куйбышевстрое, на Ангарстрое, в Шахтстрое, в Дальстрое. Названия знаменитых строек то и дело мелькали в его речи.

— А теперь вот заехал на Первомайский, — сказал он под конец. — Пусто у нас сейчас, материалы завозят не торопясь, рабочих обещают к весне. Живу, как волк в лесу, сторожу строительную площадку. Семья на материке, в Ростове, да и незачем везти сюда: дети учатся, жена детям нужна. Сам бы поехал в отпуск — далеко. Занесло меня невесть куда, на край света…

— А зачем вы сюда приехали? — спросила Тася с вызовом. Она не любила, когда ее родную Камчатку называли краем света.

Кашин ответил с возмущением, забыв, что только сейчас жаловался:

— Инженер Кашин от трудной жизни не бегает, за чужую спину не прячется. Куда послали — там работает, что приказано строить — строит. Такая судьба наша строительная: мы под дождем ставим дома, чтобы люди сидели в тепле, вычерпываем болотную жижу, чтобы люди с удобством ехали в автобусе. Кому-нибудь надо ехать, а кому-нибудь и тропки протаптывать. Партия послала Кашина тропки протаптывать — инженер Кашин от партийных заданий не отнекивается. — Он сердито посмотрел на Тасю и повернулся к Грибову: —Я, собственно, по делу. Яковлев просил меня заехать к вам. Он говорит, вы придумали что-то необыкновенное.

Слушая объяснения Грибова, инженер хмурился:

— Обстановка затруднительная. Какие же у вас предложения?

— Пока ничего определенного, — ответил Грибов. — Видите сами: если мы прочистим вулкан, пар пойдет у нас наверх, лава будет вытекать сбоку. Допустим, пар можно направить на паровую турбину, поставить там электростанцию. А что с лавой делать, я не знаю.

— Действительно, куда ее девать? Ведь это целые каменные реки. Их убирать следует, иначе они запрут выход, придется пробивать канал заново. А главное, работать надо при высокой температуре. Внутри, вероятно, около тысячи градусов. Как там дышать, как не сгореть заживо? О людях не подумали, Александр Григорьевич.

— Турбины тоже меня смущают. Пепел все засорит, забьет. Бывает, что пепла больше, чем пара. И пар нечистый: тут и хлористый водород и сернистый газ, они будут разъедать турбину.

— Все-таки хуже всего температура. Как работать при тысяче градусов? Это же доменная печь!

— Очевидно, мы согласны с вами, — сказал Грибов. — Давайте напишем совместное мнение товарищу Яковлеву. Напишем, что вы, как инженер, и я, как геолог, оба считаем, что практическое использование вулкана невозможно.

На лице Кашина выразилось недоумение. Он в задумчивости нахмурил брови и сказал после долгой паузы:

— Прошу извинить меня, товарищ Грибов, вижу, что взял неверный прицел. Я понял так: посылает меня Яковлев к ученому-теоретику, никогда не видавшему стройки, чтобы я объяснил ему, вам то-есть, что на практике получается и что не получается. Оказывается, дело выглядит иначе: оба мы одной веревочкой связаны. Вам, геологу, и мне, инженеру, дано партийное поручение — покорить вулкан. Нет, я совместное мнение писать не буду. Инженер Кашин от партийных поручений не отказывается. Прикажут строить на океанском дне — буду строить на океанском дне. Прикажут строить на вулкане — буду строить на вулкане. Давайте понатужимся, разберемся как следует. До сих пор мы рассуждали, какие есть препятствия, попробуем обсудить, как эти препятствия преодолеть. На фронте бывало люди из окружения выходили. Поищем, нет ли здесь выхода. Что нас смущает? Лава. Много этой лары?

— Порядочно. В сутки — около миллиона кубических метров, четверть кубического километра за весь период извержения. И на каждый килограмм — триста калорий.

— Калории пригодятся, найдем, куда их применить. На худой конец устроим оранжереи. На Везувии растут лимонные рощи, могут и у нас расти. Почва подходящая. Будем охлаждать лаву водой, получим воду и пар, а где пар, там и электричество. Видимо, надо предусмотреть резервуары, где лава будет отдавать тепло.

— Но резервуары эти на один раз. Лава застынет, придется строить новые.

— Верно, неудобство. А нельзя ли эту лаву использовать на что-нибудь? Нет ли в ней полезных элементов? Что такое лава, какой у нее химический состав?

— Обыкновенный камень, только расплавленный. Когда остынет, получается базальт. Если много газов, может быть пористый камень, пемза, например.

— Пемза… базальт! Так чего же лучше? Мы плавим базальт на заводах, тратим топливо, а здесь даровое литье, природное. Тогда поставим завод базальтового литья, будем отливать химическую посуду, строительные детали, наконец, блоки для стен, плиты перекрытий. Разве плохо? Вот уже одно возражение долой. Что еще у нас?

7

Эта беседа была первой, и после нее Кашин зачастил на станцию. Он приходил каждое воскресенье и целый день проводил с Грибовым. Они спорили о проблеме пепла, проблеме едких газов и кислотоупорных турбин, проблеме остывания лавы, проблеме строительства при высоких температурах. И как-то так получалось, что Грибов, автор идеи, все время натыкался на препятствия, а Кашин, порывшись в памяти, находил выход.

«В Днепропетровске видел я на металлургическом заводе..» — вспоминал он.

«В прошлом году в журнале «Строительная индустрия» читал я, что в Мурманске применялись уже…»

«Один инженер говорил мне, что у них в Семипалатинске очень нужны были…»

Кашин немножко напоминал Петра Ивановича Спицына. Оба они охотно рассказывали друг другу случаи из жизни. Только все приключения Спицына происходили в горах, пустынях, тайге, а приключения Кашина — на строительных площадках, были связаны с жесткими сроками, нехваткой цемента, неумелыми рабочими, испорченными кранами…

— Помнится, в двадцать девятом году, — говорил он, прихлебывая чай с вареньем из жимолости, — строил я пятиэтажный дом в Харькове… Работать я тогда только начинал, бетонировал в первый раз. И решили мы для быстроты бетонировать по два этажа сразу: первый и второй. Приготовили замесы, уложили бетон, утрамбовали. Вибраторов в те времена еще не было, трамбовали мы колонны длинными такими железяками, вроде кочерги; называлось это «штыковать». В общем, выдержали, как полагается по ОСТу, двадцать восемь дней, сняли опалубку, и обмер я. Бетон донизу не дошел — то ли сухой был, то ли штыковали плохо, — и стоят у меня колонны на честном слове, у иных нижней половины нет совсем. Испугался я. Думаю, плохо дело, не миновать суда. Шутка ли — два этажа ломать и заново делать! Конечно, и я виноват: надо было простукивать, через щелки смотреть. Мне это в голову не пришло. Счастье, учитель у меня был в том же городе. Поехал к нему. Он говорит — можно починить, только надо брать цемент высокого качества, бетон пропаривать. Обошлось. По сей день дом стоит.

— Тоже беспокойное у вас дело, — сочувственно замечал Спицын.

— Ничего, — говорил Кашин. — Эти беспокойства зря не пропадают. От них умнее становишься. Сколько я крови испортил с теми колоннами, но зато на всю жизнь запомнил, как надо бетон чинить. И пригодилось. В сорок четвертом году послали меня восстанавливать взорванный немцами завод. Приехал туда — страшно посмотреть: стальные фермы винтом закручены, бетонные балки разбиты, сложены пополам… Инженеры говорят, что если взрывать, дробить и вывозить мусор, на полгода хватит уборки. А я думаю: хорошо бы использовать все, что осталось, не взрывать, не выбрасывать, а поднять на место, поставить и починить. Вот тогда и пригодился мой опыт двадцать девятого года. В общем, завод дал продукцию на два года раньше правительственного срока…

— Что же вы теперь на стандартные домики перешли? Не скучно? — спрашивала Тася. Она так и не могла простить Кашину пренебрежения к ее родной Камчатке.

— А в нашем деле стандартных домиков не бывает, — говорил Кашин наставительно. — Пускай сто одинаковых домов — они все по-разному строятся. Пусть планы одинаковые — материалы разные. Пусть материалы одинаковые — грунты разные. Пусть грунты одинаковые — рабочие разные. И даже если рабочие те же самые, на первом или на десятом доме они работают по-разному, приноравливаются, учатся. Я сам четвертый десяток лет учусь…

Кашин, вероятно, мог бы рассказывать ночь напролет, но он сам прерывал воспоминания и, выпив свою норму — пять стаканов чаю, — говорил Грибову:

— Пойдем, потолкуем о пепле. Ночью мне не спалось, я и составил план… Со временем у нас образуются огромные отвалы. Но ведь пепел теплый. Мы его уложим на снег, а снег растает, ручьи побегут вниз и пепел понесут. Верно? А у подножия запланируем поля, и пепел на них пойдет как удобрение. Кроме того, можно наладить производство пемзобетона. Это очень ценный материал, для холодных мест незаменимый.

— Интересно у вас получается, — сказал Грибов однажды. — Можно подумать, что вы уже строили когда-нибудь электростанцию на вулкане.

— У Маркса написано, — серьезно сказал инженер: — «Прежде чем построить дом, каждый архитектор строит его в своем уме». Я вижу будущую вулканическую станцию, знаю, где будет стоять бетонный завод, какие понадобятся бригады, куда посылать их в первую очередь. Дайте мне проект и приказ, я завтра начну работы.

И добавил немного погодя:

— Очень мне хочется выстроить эту станцию… не только в уме.

— А как вы думаете, придется?

— Я думаю, придется. Этакая махина работает без пользы, швыряется зря камнями, лаву плавит. Нельзя терпеть такую бесхозяйственность. Если бы к Москве поближе, давно бы взяли в оборот наш вулкан.

8

Пришло лето. Весенние ручьи омыли сопки, вынесли в океан остатки грязного снега, смешанного с пеплом. Зеленью оделись леса и луга. В густой молодой траве затерялось вечнозеленое пятно возле горячего источника. Давно растаял лед на реке и уплыла вниз по течению льдина, чуть не погубившая Грибова. Через реку теперь приходилось перебираться на лодке. На лодках люди уезжали со станции, на лодках приезжали.

Однажды в речную гальку уткнулся серый нос некрашеного дощаника, и на берег вышла молодая женщина в меховой шубке, пожалуй не по сезону теплой и слишком нарядной для путешествия на лодке. Волоча тяжелый чемодан, женщина поднялась на откос и спросила:

— Где мне найти товарища Грибова?

— Грибов уехал вчера в Москву. Совсем уехал. Вы с ним разминулись, — сдержанно ответила Тася, полоскавшая белье в реке. И добавила подозрительно: — А вы родня ему?

— Нет, меня прислали сюда на работу, — сказала незнакомка.

— В таком случае, я сейчас провожу вас. У нас новый начальник — Катерина Васильевна Спицына.

Приезжая пошла за Тасей, озираясь с некоторой опаской. Но ничего страшного она не видела. Бревенчатый дом, похожий на подмосковную дачу, небольшой цветничок, дорожки, грубая скамейка, сараи. В комнате, куда провели новую сотрудницу, было чисто: пол выскоблен, койки застелены, наволочки сверкали, как снежные вершины сопки. Тася распахнула окно. Сразу за домом начинался лес, и оттуда доносился густой запах смолы.

— Но здесь прелестно! — воскликнула молодая женщина.

— Раньше в этой комнате жили мужчины, — сказала Тася, — но в этом году их меньше.

Приезжая вздрогнула.

— И Шатров тоже?

— А откуда вы знаете его? — спросила Тася насторожившись.

— Мы учились вместе… в институте. Меня зовут Кравченко, Елена Андреевна. Шатров не говорил вам обо мне?

— Нет! — отрезала Тася, враждебно глядя на расстроенное лицо Елены.

Нет, Тася ни за что не отдаст приезжей последние стихи Виктора! Эта красивая москвичка не заслужила стихотворного привета. Такая безжалостная! Наверно, еще будет гордиться, что человек страдал из-за нее. А неоконченное письмо, которое осталось между страницами дневника, пожалуй, стоит ей показать. Пусть знает правду о себе.

Через несколько минут Елена перечитывала затертый листок бумаги:

«Какая ты, Елена, хорошая или плохая?.. Теперь я понимаю тебя лучше… Ты всегда была очень сильной, сильнее нас. Ты умела поставить на своем, а своего пути у тебя не было, и ты плыла по течению, делала все, что вздумается, иногда хорошее, иногда плохое».

Хорошо, что Виктор не послал это письмо. Вероятно, год назад Елена обиделась бы, разорвала его в клочки, презрительно хмыкнула бы: «Подумаешь! Учить меня захотел!»

Но сейчас слова Шатрова находили в ней отклик. Елена сама спрашивала себя, что она за человек, где ее место в жизни.

И вот в письме ответ: «Все любят жить, но иногда бывает — нужно отдать жизнь… Каждый может быть смелым и сильным, если сумеет победить себя…»

Круглые бледносиреневые пятна расплывались на строках. Елена часто моргала, стряхивая слезы с ресниц, и шептала, всхлипывая:

— Я буду сильной, Витя! Я буду смелой… обещаю тебе.

В этот час Грибов еще не был на пароходе. Он сидел на диване в небольшом домике Яковлева и с нетерпением переспрашивал его сынишку, скоро ли вернется отец.

— Небось заговорился с кем-нибудь, — отвечал мальчик. — Знаете, какой он у нас? С ним по улице нельзя пройти: каждый встречный — знакомый, и у всех к нему дела…

Грибов беспокойно ходил по комнате. За окном он видел серую гладь бухты и тяжелый силуэт парохода. Его широченная труба курилась, словно кратер Горелой сопки. Отплытие через час… Успеет ли Яковлев вернуться?

— Да вот папа, у калитки! Прощается! — воскликнул мальчик.

В самом деле, Яковлев прощался с каким-то человеком в рыбацком брезентовом плаще. Увидев Грибова, он поспешил навстречу, широко улыбаясь и протягивая руку:

— Заставил ждать? Прошу прощения. Интересный дядя попался. Ловит рыбу электричеством. Ты слыхал про эти опыты? Пропускаешь ток, и рыба плывет неудержимо от отрицательного полюса к положительному. Вот он и предлагает расставить по всем берегам электрические ловушки и уверяет, что рыба сама пойдет в невод. Заманчиво!

— Я хотел поговорить с вами, но уже поздно, — сказал Грибов. — Пароход отчаливает через час. Еду в Москву добиваться правды. Статья не прошла, вокруг нее споры… Но мы написали уже новый доклад. У меня большая просьба. Я оставлю вам копию, может, вы сумеете просмотреть на досуге…

Яковлев раскрыл довольно толстую папку и прочел вслух: «Предложения по использованию вулканического тепла».

— Ага! — сказал он. — Стало быть, появились предложения?

— Да, мы полагаем, что на базе вулканического тепла можно поставить мощную электростанцию, завод каменного литья и оранжерею. Предложения нашлись. Вынужден признаться, в споре с вами я был неправ. Выражаю восхищение: вы не специалист, но сразу ухватили самую суть.

Яковлев улыбнулся:

— В этом моя специальность — ухватывать самую суть. Таких, как ты или этот электрорыбак, ко мне приходят сотни. Конечно, я не бог, не могу быть судьей и в геологии и в рыболовстве. У меня свой подход. Помнишь, я твердил тебе: думай о людях. Прежде всего я спрашиваю: какая польза людям от нового предложения? Ты предлагал обезвредить вулкан. Для нас это не самое срочное дело. От извержений вред невелик, своевременное предупреждение нас устраивает полностью. Теперь ты заговорил об электростанции — это выглядит иначе. Электричество нам необходимо. Если за счет вулканов можно электрифицировать Камчатку, мы с тобой союзники. Можешь рассчитывать на мою поддержку. Пиши, телеграфируй.

— Придется и писать и телеграфировать, — сказал Грибов. — Предстоят большие бои. Дмитриевский пишет, что против нас выступила целая коалиция: профессор Климов, Глущенко из министерства, доцент Сыряев, инженер Лесницкий, Тартаков из «Университетского вестника». Проект только рождается, а противник уже налицо. Заранее готовлюсь к схватке…

— Чтобы сдвинуться, надо победить инерцию. Все идет своим чередом, — сказал Яковлев. — Закон природы! Новое пробивает дорогу, старое сопротивляется.

Грибов нахмурился, лицо его стало жестким, губы сжались. Мысленно он уже начинал спор за будущую электростанцию.

— Это сопротивление вредное, — сказал он сердито. — Я эту публику знаю, сражался с ними еще из-за моей теории. Профессор Климов — это шкаф со старой энциклопедией. Он знает все, что было написано о вулканах за последние двести лет… У него богатейшая память, но, кроме памяти, нет ничего. Как справочник — незаменим, но он глубоко уверен, что великие ученые сказали уже все. Каждую новую мысль он будет опровергать, потому что она не сходится с такой-то и такой статьей такой-то знаменитости. Глущенко — в своем роде. По его мнению, изобретателей надо воспитывать, школить и закалять. «Правильное все равно пробьется», — говорит он и мешает пробиться всем подряд. Так и высказывается откровенно: «Кто меня обойдет, тот человек стоящий». Лесницкий — изобретатель и к тому же неудачник. Он уже много лет предлагает строить подземную электростанцию под Москвой, использовать глубинное тепло. Техника еще не может строить такие шахты, но Лесницкий фанатик и не понимает возражений. Для него мы соперники, мы отодвигаем его проект. Сыряев самый неприятный. У этого нет своего мнения, он верит Климову на слово и повторяет каждое слово, усиливая его. Климов доказывает, а этот бьет обухом. Верующий дурак в десять раз хуже умного врага. С умным можно поспорить и если не переубедить, то хотя бы договориться. Сыряев безнадежен: он верит, что нас надо уничтожить… и уничтожает. Тартакова я не знаю… Дмитрий Васильевич пишет, что это просто карьерист. А карьеристы всегда держатся за старое, потому что старые дубы могучи на вид, кряжисты и получают много света, а новое только народилось, оно тоненькое, слабое, возле него и поживиться нечем.

— А ты злой, — заметил Яковлев. — Впрочем, надо быть злым, когда воюешь за новое. Но ты не только словами воюй — дело делай. — Он еще раз тряхнул руку Грибову, но, передумав, накинул плащ на плечи. — Пожалуй, я провожу тебя до пристани.

На улице им в глаза ударило солнце. Оно поднялось высоко над горами, и поперек бухты легла сверкающая золотом дорожка.

— Хорошо! — сказал Яковлев с удовольствием. — Правда?

— Хорошо… — согласился Грибов. — Я вернусь сюда обязательно.

— А как моя землячка? Так и простились?

Грибов развел руками:

— Не моя вина… Насильно мил не будешь. Не по сердцу пришелся. — Он тяжело вздохнул.

Яковлев посмотрел на него внимательно.

— Удивляюсь! — сказал он. — Половинчатый ты человек. Редакторы тебя не признали, профессора отказали — ты засучив рукава лезешь в бой, не считаясь с авторитетами, не взирая на лица. Тут у тебя и смелость, и дерзость, и упорство, и ум. А от девушки ты отступаешься сразу: «Насильно мил не будешь». Где же твой боевой характер, где же твоя воля?

— А что делать? Уезжаю! Больше не увидимся…

— Как будто почты нет. Сядь на пароход, напиши письмо, пошли радиограмму, фототелеграмму…

— Вы думаете, стоит послать?

— Конечно! Есть такие широкие бланки, там можно целую поэму написать убористым почерком.

Они спустились на пристань. Берег здесь обрывался круто, как бы нырял в бухту, и пароходы стояли вплотную возле улицы. Мачты были вровень с крышами. Казалось, с разбега можно перепрыгнуть на палубу. Пароход, на котором уезжал Грибов, выпустил струю белого пара, и басистый гудок разнесся над водяной гладью. Грибов заторопился и прыгнул на трап. Разнесся еще один гудок — прощальный. Заверещали блоки, поднимая трап, заклокотала вода под пристанью, и маленький портовый катер, напрягая силы, повел пароход в сторону. Судно отплывало, кренясь на один борт, потому что пассажиры стояли на одной стороне. Все кричали и махали руками. Среди брезентовых комбинезонов, ватных курток, плащей, мундиров Яковлев отыскал черное пальто Грибова и крикнул:

— Думай о людях!