Миссис Дейвенпорт ожидала Мейсона в небольшой комнатке, напоминающей офис, с удобными креслами и столом. Если не считать особого сладковатого запаха, смешанного с запахом карболки, столь характерного для мест такого рода, ничто не указывало на помещение тюрьмы.

Мирна Дейвенпорт быстро посмотрела на адвоката, затем сделала несколько шагов с протянутой рукой. Ее пальцы, казалось, вцепились ему в руку, как будто она хотела почерпнуть от него силы.

— Я страшно рада вашему приходу, — произнесла она своим монотонным голосом. — Меня предупредили, что вы здесь. Окружной прокурор очень симпатичный.

— Вы с ним разговаривали?

— Да.

— Что вы ему сказали?

— Все, что знаю о случившемся.

— Вы ничего не подписывали?

— Нет.

— С этого момента перестаньте разговаривать. Пусть говорят другие.

— А что мне отвечать, если меня будут спрашивать?

— Отсылайте ко мне. Объясните, на все вопросы отвечаю я.

— Но, мистер Мейсон, мне хотелось бы внести полную ясность…

— Конечно, конечно. Кому этого не хочется? Но когда вам удастся все прояснить в отношении вашего мужа, они намерены переправить вас в Лос-Анджелес и судить за убийство Гортензии Пакстон.

— Господи, как же так?

— Каждый округ рассчитывает, что не он, а другой сломит ваше сопротивление. Мало того, если вас осудят хоть за что-то в одном округе, то во втором наверняка вынесут смертный приговор. Поговорим откровенно. Выложите свои карты на стол, надо смотреть правде в лицо.

Мирна Дейвенпорт буквально упала в одно из кресел, очевидно, не держали ноги.

— Это очень больно? — спросила она.

— Что именно?

— Смерть от газа.

Мейсон вскинул на нее глаза.

— Уверяют, это безболезненно. Человек делает вдох и умирает через десятую долю секунды.

— Ну, вы немного меня успокоили. Кто-то говорил, люди кашляют, задыхаются, долго мучаются перед тем, как умереть.

— Кто вам это сказал? Полицейский?

— Один из здешних заключенных.

— Женщина?

— Да.

Мейсон решительно заявил:

— Держитесь от нее подальше. Ни с кем не разговаривайте. Не заводите ни с кем дружбу. Сидите тихо. Все эти «доброжелатели» могут действовать с определенной целью. Предоставьте мне вести ваше дело.

— Так вы и дальше согласны представлять меня, мистер Мейсон?

Адвокат подтвердил свое намерение.

— Я боялась, что вы можете… вы отступитесь.

— Нет, я не отступлюсь. Даже если вы виновны, то имеете право на справедливый суд. Имеете права, которые вам дарует закон. Моя обязанность — проследить за тем, чтобы вас ни в чем не ущемили.

— Благодарю вас.

— Вы виновны?

— Нет.

— Но вы отравили Гортензию Пакстон?

— Не я.

— А мужа?

— Только не я.

— Вам придется кое-что объяснить, — устало произнес Мейсон. Подтянув стул, он сел против нее.

— Знаю.

Мейсон придирчиво наблюдал за ней.

— Ваша приятельница, Сара Энзел, ополчилась против вас.

— Теперь она снова на моей стороне.

— Откуда вы знаете?

— Она звонила по телефону.

— Они разрешили вам с ней разговаривать?

— Да.

Мейсон опять сердито нахмурился.

— Они записали ваш разговор… Что она вам сказала? Что-нибудь существенное?

— Только о своих сомнениях во мне, о разговоре с полицией, которой она выложила известное ей и свои предположения, но потом хорошенько обо всем подумала, и ей стало стыдно за такое поведение.

— За свое предательство, вот как это называется, миссис Дейвенпорт. Ее никто не тянул за язык, а она сообщила полиции, что наблюдала за тем, как вы выкопали яму и зарыли в нее какие-то яды.

Мирна подняла голову и посмотрела в глаза Мейсону. На какое-то мгновение на ее лице появилось паническое выражение.

— Неужели она рассказала об этом полиции?

Мейсон от возмущения только рукой махнул.

— Зачем? — почти простонала Мирна, сложив на коленях руки, потом опустила голову и сказала со вздохом: — Конечно, у нее были все основания сомневаться во мне.

— Вы укладывали чемодан мужу, когда он уезж&л в поездки?

— Да.

— Он возил с собой конфеты?

— Да, всегда.

— Их покупали вы?

— Да.

— Конфеты в его портфеле были отравлены.

— Знаю. Мне об этом сказали.

— Вы их не отравили?

— Нет,

— Кто тогда?

— Не знаю.

— Вы жили в доме в Парадайзе?

— Да.

— А после того, как заболел ваш дядя, Уильям Делано, перебрались к нему?

— Да.

— А что сделал ваш муж?

— Большую часть времени он проводил в Парадайзе, но иногда приезжал нас навестить.

— Вашему мужу не нравилась идея вашего переезда в Лос-Анджелес?

— Нет.

— Почему?

— Он сказал, я слишком много вожусь с лекарствами, превратилась в форменную сиделку, тем более, когда дядя Уильям умрет, я не получу ни цента из его состояния.

— Что заставляло его так говорить?

— Он считал, что по завещанию все получит Гортензия. Даже после того, как она умерла, Эд не хотел, чтобы я оставалась там.

— Что так?

— Ему не нравилась тетя Сара. По какой-то причине Эд думал, что ей удастся получить львиную долю денег дяди Уильяма.

— Если вас осудят за убийство Гортензии Пакстон, она еще сможет на это рассчитывать, — сообразил Мейсон. — Тут возникает весьма любопытный юридический вопрос.

— Я не убивала Гортензию. Я ее очень любила.

— Ваш муж так и не перебрался в дом в Лос-Анджелесе, верно?

— Перебрался, но только после того, как умер дядя Уильям. Но все равно он проводил много времени в Па-радайзе, тот дом он превратил в свой офис. Он говорил, ему легче управлять своими горнорудными делами оттуда.

— Вы укладывали ему чемодан и портфель. Вспомните, как вы это сделали, когда он уезжал в последний раз в Парадайз.

— Я прекрасно помню.

— Что именно вы запаковали?

— Кое-что из одежды, так как большая часть его гардероба находится в Парадайзе. Я уложила несколько рубашек, носки, пижаму.

— Вы помните пижаму?

— Да.

— Как она выглядела?

— Белая с красными небольшими фигурками.

— Что за фигурки?

— Подобие геральдических линий.

— Вы видели эту пижаму на нем, когда было найдено тело?

— Нет.

— Они ее вам не показывали?

— Нет.

— Полиция не просила вас взглянуть на труп?

— Нет.

— Возможно, они еще это сделают, — предупредил Мейсон. — Вы должны подготовиться к шоку.

— Да, я знаю.

— Думаете, вам удастся сохранить спокойствие?

— Да, конечно.

— Почему вы говорите «конечно»?

— Я не слишком впечатлительна.

— Да, с этим я могу согласиться, — сердито произнес Мейсон. — Похоже, вы не понимаете, в какое затруднительное положение попали!

— Я все понимаю.

— Итак, когда вы в последний раз укладывали вещи мужа перед отъездом из дома, вы положили в портфель коробку с конфетами?

— Да.

— Где вы взяли конфеты?

— Купила в кондитерском магазине. Две коробки. Одну положила в портфель, вторую оставила в ящике бюро.

— Вы не открывали ни одной из этих коробок?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да, конечно.

— Вы даже не нарушили обертку?

— Нет. Коробки оставались в том виде, как они получены из кондитерской. Я только сняла оберточную бумагу. Коробки были упакованы в целлофан. Его я не повредила.

— В таком случае вы уверены: полиция не может обнаружить следов ваших пальцев ни на одной конфете?

— Конечно нет.

— Кто-то вскрыл коробку и наполнил конфеты ядом, вернее, двумя ядами разных видов.

— Так мне сказали.

— Это не ваша работа?

— Нет, конечно.

— Подобная обработка шоколада — дело трудоемкое. На поверхности конфет непременно должны остаться отпечатки пальцев.

— Прекрасно. Это не мои.

— Я могу быть в этом уверенным?

— Несомненно. Я обещаю, даю честное слово.

— Сколько чемоданов было у вашего мужа, когда он уезжал?

— Один в форме большого портфеля. Вы знаете такие.

— Какого рода?

— Самый обычный большой портфель.

— Обождите минуточку, — сказал Мейсон. — Он где-то приобрел чемодан до приезда во Фресно.

— Не представляю, для чего он это сделал.

— Но у него с собой было два чемодана, вернее, большой портфель и чемодан.

— Не знаю, откуда взялся другой. Я хочу сказать, почему он оказался у него. Почти все его вещи находились в Парадайзе. Он брал с собой лишь самое необходимое для короткого визита, когда приезжал сюда.

— Он не оставлял никаких чемоданов в Парадайзе, когда вы переехали?

— Не думаю. Вещи были уложены в дорожные баулы и отправлены в Лос-Анджелес. Все эти баулы находятся там.

— Сколько, не скажете?

— Четыре или пять.

— Так вы ничего не знаете о тех двух чемоданах, с которыми явился ваш муж?

— Нет.

— И не знаете, куда они девались?

— Нет.

— Вам известно, что в чемоданах он возил образцы руд?

— Нет, но думаю, это возможно.

— Вы не знаете, не должен ли он был с кем-то повидаться во время этой поездки?

— Нет. Он говорил мне о намерении продать какую-то шахту. Уверял, если сделка состоится, он получит хорошую прибыль.

— И это все, что он вам сказал?

— Да.

— Он не звонил вам из Парадайза и не сообщал дополнительных сведений?

— Нет.

— Вы хотите сказать, он вообще не звонил вам из Парадайза?

— Один раз звонил. В воскресенье. Сказал, что уезжает и приедет в понедельник поздно вечером. То есть вчера.

— Больше он вам не звонил?

— Нет.

— За какой период времени?

— Больше чем за неделю, дней за десять.

— Почему всего раз?

— Не знаю. Возможно, из-за тети Сары.

— А она тут при чем?

— Он был уверен, что она подслушивает наши разговоры по параллельному телефону. Сначала он звонил мне гораздо чаще. Потом сказал: ему не нравится, когда его подслушивают, сократил звонки до минимума, причем если и звонил, то был предельно краток. Он не любил тетю Сару.

— А она не любила его?

— Да.

— Вам что-нибудь известно о деловых связях вашего мужа?

— Очень мало.

— Он намеревался с кем-то встретиться и заключить выгодную сделку?

— Так он мне сказал.

— Где?

— Как я поняла, где-то в районе Фресно или Модесто, во всяком случае в этом районе.

— Вы не знаете никого, с кем он должен был встретиться в Сан-Бернардино?

— Нет. Он в Сан-Бернардино не собирался.

— Откуда вы знаете?

— Он же ехал прямиком домой.

— А откуда такие сведения?

— Так он мне сказал.

— Когда?

— Когда звонил.

— Когда звонил в первый раз?

— Он вообще звонил один раз.

— Вы имеете в виду последнюю поездку?

— Да.

— Не могли бы вы описать чемодан, который вы укладывали для него.

— Это большой чемодан-портфель из коричневой кожи. С одной ручкой. На нем его золотые инициалы.

Мейсон отодвинул стул.

— Куда вы идете?

— Мне надо будет еще побродить по городу. Надеюсь, там я узнаю больше, чем услышал от вас. Вы мне практически ничего не сказали.

— Потому что я ничего не знаю.

— Будем надеяться, вы сумеете убедить в этом жюри.