Поезд, остановившийся буквально на пару минут, чтобы взять одинокого пассажира, набирал скорость. Первые лучи утреннего солнца скользили по снежным вершинам горной цепи, тянувшейся справа. Локомотив промчался мимо огромного массива, поросшего апельсиновыми деревьями, усыпанными крупными оранжевыми плодами, то и дело сигналя на подъездах к перекресткам. В пульмановских спальных вагонах проводники начали выносить багаж в коридор. Число пассажиров в вагоне-ресторане уменьшалось по мере приближения к предместьям Лос-Анджелеса.

Мейсон вошел в вагон-ресторан и увидел Салли Эл-бертон, одиноко сидящую за столиком.

— Вы один, сэр? — спросил официант, обращаясь к Мейсону. — Ехать нам осталось недолго, но времени обслужить вас достаточно.

— Благодарю вас, — сказал Мейсон и направился к столику, за которым сидела блондинка.

Ее глаза были прикованы к тарелке. Но вот она поднесла чашку кофе к губам, мельком взглянула на Мейсона и снова уставилась было в тарелку, но, очевидно, сообразила, кто сидел перед ней, и с ужасом воззрилась на адвоката. Чашка так и застыла у нее в руке.

— Доброе утро! — сказал Мейсон.

— Как… разве вы тоже ехали в поезде? Я не знала… Вы были на юге?

— Я сел в поезд совсем недавно, — сказал Мейсон, откровенно наблюдая за блондинкой.

— О! Я тоже села не так давно, ездила навестить друга.

Официант почтительно склонился перед Мейсоном.

— Что прикажете, сэр? Если вы желаете, чтобы я вас обслужил…

— Чашку кофе со сливками и пару слоеных пирожков, если они свежие.

— Еще горячие, сэр.

— Вот и прекрасно.

Адвокат достал портсигар, закурил сигарету, откинулся на спинку стула и положил одну руку на столик.

— Так, значит, вы ездили его повидать?

— Кого?

— Своего… приятеля!

Она минуту испытующе смотрела на него, обдумывая, как ей следует поступить, разгневаться или рассме-ят^я, но в конце концов улыбнулась и проворковала:

— Случилось так, что мой друг — это она, а не он.

— Я думаю, имя друга — Милтер? Не так ли? — спросил Мейсон.

На этот раз она решила изобразить гневное возмущение:

— Не знаю, откуда подобная информация, а потом, кто дал вам право вмешиваться в мои личные дела?

— Я всего лишь подготавливаю вас, — добродушно усмехнулся Мейсон. — Устраиваю нечто вроде генеральной репетиции.

— Репетиции чего?

— Допроса в полиции. Я всего лишь задаю вопросы, на которые вам предстоит ответить обстоятельно и откровенно.

— Смею вас заверить, мистер Мейсон, — ледяным тоном возразила она, — если у кого-то есть хоть малейшее право задавать мне вопросы, я сумею ответить на них без вашей помощи!

Мейсон подвинулся чуть-чуть, чтобы официанту было удобнее поставить принесенные им пирожки и кофе. Вручая доллар, он сказал, что сдачи не требуется, подождал, пока довольный его щедростью официант удалится, после чего как ни в чем не бывало спросил:

— Милтера вы застали живым или уже мертвым?

Ойа даже не шелохнулась. Ее лицо теперь выражало затаенную ненависть.

— Не понимаю, на что вы намекаете?

Мейсон положил в кофе кусок сахара, налил сливок, тщательно все размешал и начал медленно пить, опуская чашку на стол после очередного глотка. Сидящая перед ним блондинка изображала теперь оскорбленную невинность, не знающую, как избавиться от назойливого ухажера. Мейсон съел пирожки, выпил кофе и поднялся из-за стола. Такой финал явно удивил блондинку.

— Это… это все? — растерянно спросила она, на секунду утратив над собой контроль.

Мейсон улыбнулся.

— Вы уже ответили на мой вопрос.

— Как это?

— Чудачка! Ваша поза, неестественная, неоправданная холодность и, я бы сказал, ненатуральное спокойствие было красноречивее всяких слов. Вы всю ночь обдумывали ответ на этот вопрос. Вы были уверены, что кто-то вам его непременно задаст.

С этими словами он вышел из вагона-ресторана.

Марвина Эйдамса Мейсон нашел в самом последнем вагоне. Эйдамс, не веря своим глазам, уставился на адвоката, вскочив с места со словами:

— Мистер Мейсон! А я и не знал, что вы едете этим поездом!

— Я практически и не ехал им. Садитесь, Марвин. Я хочу с вами поговорить.

Марвин передвинулся в угол, уступая место адвокату.

Мейсон уселся поудобнее, скрестив ноги, упершись локтем в подлокотник дивана.

— Вчера вечером вы увезли утенка с птичьего двора Визерспуна? — спросил он.

Лицо Марвина расплылось в улыбке.

— Если бы вы видели, какой это был симпатичный пушок! Мне пришлось его кормить мухами, само очарование, право слово!

— Что с ним случилось?

— Он исчез.

— Каким образом?

— Я вез его в машине, на которой приезжал к Визерспунам.

— Ваша машина?

— Да нет, я иной раз ею пользуюсь, а принадлежит она одному парню из Эль-Темпло. На такой машине только и ездить мальчишке-школьнику. Настоящая колымага. Когда-то, конечно, она была вполне респектабельной машиной, ну а теперь… Но она везет тебя куда требуется, а ведь это и есть основное ее достоинство.

— Вы на ней приезжали на ранчо Визерспуна?

Марвин Эйдамс заговорщически подмигнул.

— Вот именно! И поставил эту развалину прямо перед их фамильным особняком. Знаете, я не сомневаюсь, что каждый раз, когда я это делаю, Визерспун выходит из себя. Несколько раз он даже говорил мне, чтобы я звонил ему по телефону, когда надумаю к ним приехать, и он будет высылать за мной машину, то есть одну из своих шикарных машин с шофером!

— Вы этого не делали?

— Можете быть уверены. Пусть наша старушенция неказиста с виду, но зато она как раз по мне. Полагаю, вы понимаете, что я имею в виду.

— Думаю, да… А Лоис не возражает?

— Наоборот, ей нравилось. — И лукавая усмешка на лице молодого человека сменилась нежной улыбкой.

— Ну ладно, вы повезли утенка в машине, и что же случилось дальше?

— Я попрощался с Лоис. Мне еще надо было быстренько уложить чемодан, чтобы успеть на поезд, и вдруг я понял, что страшно голоден. До смерти захотелось на прощанье съесть парочку рубленых шницелей…. На главной улице не было возможности поставить машину, но я знаю одно симпатичное местечко — небольшой ресторанчик на Синдер-Бутт-авеню. Я свернул на эту улицу и поставил машину…

— Прямо против ресторана? — спросил Мейсон.

— Да нет, возле него была занята вся площадка, мне пришлось проехать почти с квартал, прежде чем удалось найти место для парковки. А что?

— Ничего. Просто по профессиональной привычке хочу иметь обо всем совершенно ясное представление.

— Почему столько шума из-за утенка? По всей вероятности, мистер Визерспун не может примириться с потерей столь драгоценной птицы!

Мейсон не ответил на вопрос Эйдамса и сразу же продолжал:

— В тот раз, когда мы с вами встретились впервые, вы толковали о том, что можете утопить утку при помощи какого-то нового химического средства. Не могли бы вы мне рассказать об этом поподробнее?

— Подобные моющие средства иначе называются детергентами.

— Что такое детергент?

По физиономии молодого человека сразу можно было понять, что он сел на любимого конька.

— Молекулы детергента представляют собой сложные структуры, весьма длинные, один конец которых гидрофобичен, то есть имеет тенденцию быть отталкиваемым водой… Ну, а другой конец гидрофилен. Когда детергент добавляют в воду и воздействуют такой водой на маслянистые поверхности, гидрофобный конец молекулы соединяется с маслом, ну а второй — с водой. Все знают о наличии естественной антипатии между маслом и водой… Так вот, детергенты не просто ликвидируют ее, они как бы пробуждают между ними любовь…

— Вы что-то упомянули о тонущих утках, — напомнил Мейсон.

— Да, да, при помощи детергента возможно проделать то, что представляется физически невозможным. Иногда природа использует отталкивающие свойства жиров, чтобы защитить животных от воды. Возьмите ту же утку. Утки прекрасно плавают именно потому, что их перья отталкивают воду, так как в них заключен значительный объем воздуха. Но если в воду добавить небольшое количество детергента, вода моментально намочит перья утки, заполняя пространства между ними по принципу капиллярного строения, свойственного губке. И птица, таким образом, утрачивает способность держаться на поверхности воды. Если вас это действительно интересует, я могу дать вам кое-какую литературу по данному вопросу.

— Нет, спасибо. В этом нет необходимости. Мне просто хотелось иметь общее представление, чтобы не хлопать глазами, если речь зайдет о детергентах й о тонущих утках… Полагаю, вы намеревались использовать этого утенка для аналогичного эксперимента?

— Да, точно. Но это был такой симпатичный утенок, что я решил вообще оставить его у себя. Эксперимент не причинил бы ему никакого вреда. Но зато мог бы мне доставить огромное удовольствие. Особенно если какой-то человек тебя недолюбливает, хочет выставить в смешном свете и только того и ждет, чтобы ты допустил какую-нибудь промашку… Стоит тебе упомянуть про тонущего утенка, он непременно прицепится, а дальше — дело мое…

— Именно так получилось с Бурром? — поинтересовался Мейсон.

Эйдамс усмехнулся, кивнув, потом доверительно сообщил, как бы продолжая разговор:

— Признаться, я немного рисовался в присутствии Лоис. Хотел показать себя в выгодном, свете. Но Бурр сам напросился на свое посрамление. Когда дело касалось меня, он всегда держался вызывающе и высокомерно и как бы искал повода для ссоры.

— У него имеются на то основания?

— На мой взгляд — никаких. Я хочу быть, с вами вполне откровенным, мистер Мейсон. Визерспуну решительно не нравится, что я намерен войти в его семью. Я его великолепно понимаю, но меня это не остановит. Я непременно сделаю Лоис счастливой. Мы с ней во многом похожи и созданы друг для друга, и хотя звучит это банально, в действительности все обстоит именно так. Через несколько месяцев я иду в армию. Трудно сказать, что будет потом. Я понимаю, что мне придется бороться за наше счастье, но… Впрочем, я что-то слишком разболтался.

— Нет, нет, все в порядке. Продолжайте. Никогда не надо останавливаться на полдороге.

— Война — не игрушка. Не я один, а все парни моего возраста рискуют не только собственной шкурой, но и жизнью, выполняя гражданский долг. Ну, а такому человеку, как Визерспун, для которого весь мир заключается в его богатстве, все это и непонятно и чуждо. Наверное, мне не следовало бы так рассуждать, однако я считаю, что если я достаточно хорош для того, чтобы идти воевать за благополучие Визерспуна и ему подобных, значит, я гожусь и для того, чтобы жениться на его дочери. Может быть, вы посчитаете мои рассуждения неправильными, скажете, что одно с другим не связано. Но все дело в том, что я люблю Лоис, а она любит меня, и чего ради нам из-за каких-то глупых предубеждений людей, имеющих к нам лишь косвенное отношение, обрекать нашу любовь на гибель, а себя — на страдания. Как знать, может быть, судьба вообще отпустила нам всего лишь несколько месяцев для совместной жизни и счастья.

— Почему вы не согласились поехать с ней вчера в Юму и оформить ваш брак?

Эйдамс сначала удивился, а потом сощурил глаза.

— Кто вам об этом сказал?

— Лоис.

Эйдамс покачал головой, немного помолчал, потом с чувством парировал:

— Потому что это трусливый и пошлый путь, мистер Мейсон. Перед тем как сесть в поезд, я написал Лоис письмо о том, что если ее намерения не изменились, пускай она открыто заявит отцу о наших планах, и тогда мы сможем пожениться на будущей неделе.

Мейсон согласно кивнул и продолжал:

— Вернемся снова к утенку… Имелись ли у вас особые причины, чтобы взять его с птичьего двора?

— Да.

Эйдамс запустил руку в карман и выудил оттуда письмо.

— Вот почитайте, вам все сразу же станет ясно.

Мейсон вытряхнул из конверта листок бумаги, на котором было написано:

«Дорогой мистер Эйдамс!

Разговаривая кое с кем из ваших друзей, я выяснил, что вы владеете химическим препаратом, который добавляете в воду, и тем самым заставляете тонуть утку, не прикасаясь к ней.

Некоторые члены нашего клуба имели возможность зло посмеяться надо мной, а потому я не пожалею сотни долларов, чтобы утереть им носы, продемонстрировав этот фокус с уткой. Ваши друзья сказали, что в понедельник утром вы будете в Лос-Анджелесе. Если вы позвоните по телефону: Лейквью, 23771 и согласитесь на мое предложение, вас будут ждать несколько хрустящих двадцатипятидолларовых бумажек.

Искренне ваш

Гридли П. Лайхи».

Мейсон с минуту внимательно изучал письмо, потом быстро сложил его, положил в конверт и сунул себе в карман.

— Разрешите мне взять это послание. Я сам позвоню мистеру Лайхи. Скажите, где мы сможем с вами встретиться после того, как я договорюсь с ним о времени. Мне хотелось бы присутствовать при вашем эксперименте.

Эйдамс был поражен. Но Мейсон его успокоил:

— Не удивляйтесь, все будет в порядке. Разрешите мне заняться этим опытом, и потом, у меня есть к вам просьба…

— Какая?

— Не говорите о письме никому. Точно так же, как и об опыте с тонущим утенком, если только вас не будут спрашивать об этом лица, облеченные соответствующими правами.

— Боюсь, я не вполне понимаю вас, мистер Мейсон.

Допустим, так нужно главным образом ради Лоис?

— Тогда, конечно, я согласен.

— Можно считать, что мы договорились?

Поезд замедлил ход и остановился, проводники на разные голоса повторяли:

— Лос-Анджелес, Лос-Анджелес, поезд прибыл на конечную станцию, просьба освободить вагоны.

Мейсон поднялся с места.

— Сколько требуется детергента, чтобы утка начала тонуть?

— Если правильно выбрать вид детергента, то совсем немного. Несколько тысячных процента.

— Значит, он плавает по поверхности?

— Не совсем так. Водоотталкивающий конец молекулы старается избавиться от воды, что и заставляет молекулы скапливаться в огромных количествах у поверхности воды и у любых поверхностей, смоченных водой.