Зал суда казался наэлектризованным от царившей в нем напряженной тишины. Это была та тишина, когда кажется, что даже покашливание как будто раздается через усилитель.

Судья Донахью объявил:

— Джентльмены, защитник прибыл в суд. Присяжные избраны и приведены к присяге для слушания дела. Окружной прокурор Бюргер сделал заявление присяжным, в котором содержится предварительное изложение дела. Защита желает сейчас сделать свое заявление' с предварительным изложением дела?

— Нет, ваша честь, — отказался Мейсон, — мы оставляем за собой право сделать это заявление, когда приступим к защите.

— Очень хорошо. Прокурор округа вызывает первого свидетеля.

— Доктор Джексон Ламберт, — вызвал Бюргер.

Доктор Ламберт занял место свидетеля.

— Свидетель будет подвергнут перекрестному допросу, — сказал Мейсон, — в котором мы затронем профессиональные обязанности доктора Ламберта.

— Очень хорошо, — согласился Бюргер. — Доктор Ламберт, предприняли ли вы вскрытие тела Джона Каллендера?

— Да. Я сделал это, сэр.

— Когда вы впервые увидели тело, в каком положении оно находилось, а также в каком состоянии оно было, проинформируйте нас, пожалуйста. Заметили ли вы что-нибудь заслуживающее внимания?

— Тело лежало частично на правом боку, — ответил доктор Ламберт. — Нож был воткнут в тело покойного таким образом, что примерно четыре или пять дюймов лезвия торчало из спины. Лезвие пронзило грудь. Я говорю сейчас о том, что я обнаружил, когда впервые увидел тело.

— Продолжайте, доктор.

— Я произвел вскрытие трупа. Полагаю, причиной смерти явился удар кинжалом, клинок которого пронзил тело. Я определил время, когда наступила смерть: это произошло примерно между половиной второго и тремя часами утра семнадцатого сентября, если исходить из температуры тела, температуры воздуха в номере и ряда других факторов.

— Следующий вопрос, доктор. Вы не. обнаружили никаких частиц инородных предметов в теле около раны или в самой грудной клетке?

— Да, обнаружил.

— Что это было?

— Я обнаружил клочки перьев. Прошу дать мне возможность все объяснить. Перо состоит из различных частей. Это центральный стержень, его основная полая часть называется стволом пера. На каждой стороне этого перьевого ствола есть такие зазубринки, называемые бородками. Эти бородки, в свою очередь, имеют утолщения, на которых всегда, кроме страусовых перьев, есть свои особые насечки. На этих насечках имеются микроскопические зацепки, они, в свою очередь, соединяются с другими утолщениями и насечками, что в совокупности и делает перо составным целым. Далее. При вскрытии тела я обнаружил клочки двух перьев, которые легко можно было идентифицировать как страусовые, поскольку у них не было обычных насечек и, таким образом, соединительных звеньев между бородками и утолщениями.

— У вас с собой эти клочки, доктор?

— Да, они у меня с собой, сэр.

— Как вы сохранили их, доктор?

— В лабораторной пробирке, наполненной спиртом.

Доктор вынул маленькую стеклянную пробирку из кармана и вручил ее окружному прокурору.

— Это и есть те самые перья, вернее, клочки перьев, изъятые вами из тела потерпевшего?

— Совершенно верно.

— Я прошу, чтобы они были представлены как улика в качестве вещественного доказательства общественного обвинения номер один, — сказал Бюргер.

— Есть возражения? — спросил судья Донахью Мейсона.

— Возражений нет, ваша честь.

— Вы заметили что-нибудь еще, доктор?

— Руки потерпевшего, — продолжал доктор, — сжимали острый как лезвие клинок кинжала. Его острие глубоко врезалось в пальцы обеих рук. Один глаз был приоткрыт, другой закрыт. Покойный был полностью одет. На спине покойного довольно обширный кровоподтек, имелось также обширное внутреннее кровоизлияние.

— Смерть наступила сразу?

— Практически сразу,

— Вопросы, пожалуйста, — предложил Бюргер.

Мейсон отрицательно покачал головой с оттенком крайнего безразличия.

— Вопросов нет, — сказал он. — Я полагаю, что показания доктора, без сомнения, дают полную картину происшедшего, как он увидел ее.

Гамильтон Бюргер явно был удивлен.

— Перекрестного допроса не будет? — спросил он.

— Никакого перекрестного допроса, — отказался Мейсон с улыбкой, подчеркивая всем своим видом, что после того, как были предъявлены клочки страусовых перьев, изъятые из тела, любой перекрестный допрос был бы бессмысленным.

— Ваша честь, — произнес Гамильтон Бюргер, — у меня есть некоторые свидетельские показания, которые мне хотелось бы представить именно сейчас, чтобы соединить их с вещественными доказательствами, представленными доктором Ламбертом. Думаю, что, возможно, я отойду от обычного порядка свидетельских показаний, и тем не менее я желал бы, чтобы именно сейчас были предъявлены еще одни улики. Таким образом, я желал бы продолжить эту фазу слушания дела прямо сейчас.

— Это дело расследуете вы, — сказал судья Донахью. — Продолжайте его так, как вы считаете нужным. Я не знаю, регулирует ли закон порядок свидетельских показаний, разве что в том случае, когда есть возражение, то необходимо доказать состав преступления до того, как будут представлены другие аспекты дела, а в случае отсутствия возражений можно выслушать свидетельские показания и связать их с делом позднее.

— Очень хорошо. Я прошу вызвать Фримэна Гэрли.

Фримэн Гэрли, в джемпере и комбинезоне, занял место свидетеля, подойдя к нему широкими шагами человека, привыкшего к работе на свежем воздухе.

Гэрли быстро ответил на обычные предварительные вопросы, касающиеся его имени, рода занятий и места жительства. Он сообщил, что он фермер.

— Так, а теперь ответьте, — продолжил Бюргер с, триумфальными нотками в голосе, — вы «когда-нибудь прежде видели обвиняемую, эту молодую женщину, которая сидит позади своего адвоката и направо от помощника шерифа?

— Да, сэр, я видел ее прежде.

— Когда?

— Утром семнадцатого сентября.

— Где она была?

— Она была на юго-восточном конце моего ранчо.

— А теперь я бы хотел ознакомиться несколько более подробно с вашим ранчо. У меня здесь есть карта, подлинность которой я определю позже, но в данный момент я хочу ее использовать просто как диаграмму и задать вам по ней несколько вопросов.

— Да, сэр.

Бюргер развернул карту.

— Вы узнаёте контуры на этой карте, вернее, вы можете определить, что они означают?

— Да, сэр.

— Так что же?

— Они обозначают основные параметры моего ранчо. Вот здесь отмечен дом, там — дорога и изгородь, а также расположение конюшни, здесь же нанесены деревья и место, где около конюшни находится загон для скота.

— И все это должно обозначать то ранчо, на котором вы пребывали утром семнадцатого сентября?

— Совершенно верно.

— И на этой карте все точно?

— Все точно. Абсолютно, сэр.

— Вы говорите, что видели обвиняемую в то время, о котором идет речь?

— Да, сэр.

— Чем она занималась?

— Она ехала на машине по этой дороге.

— Давайте повесим карту на доску, — сказал Гамильтон Бюргер, — таким образом, чтобы вы могли подойти к ней и указать те места на ней, о которых вы говорите. А теперь продолжайте.

Карту повесили, и Гэрли показал:

— Она остановила свою машину прямо здесь.

— Хорошо, пометьте это место на карте.

— Она вышла из машины, огляделась, затем открыла левую дверцу машины и вынула лопату.

— А что она сделала потом?

— Вынула что-то еще из машины. Я не мог рассмотреть, что это было. Какой-то черный предмет, что-то вроде футляра.

— Что-то, что выглядело как футляр от скрипки? — спросил Бюргер.

— Возражаю, вопрос наводящий и обязывающий. Попрошу суд дать возможность свидетелю высказаться по поводу того, что он действительно видел, а не того, что прокурор округа хотел бы, чтобы он видел, — вмешался Мейсон.

— Возражение поддержано, — сказал судья Донахью, — и суд обращает внимание защиты на тот факт, что недостаток наводящего вопроса состоит в том, что он вообще был задан. Поддержка возражения в отношении наводящего вопроса на самом деле не способствует рассмотрению дела, поскольку свидетель уже имел мысль подобного рода. Я попрошу и защиту воздерживаться от наводящих вопросов (я не имею в виду перекрестный допрос) или задавать их только тогда, когда по ходу дела не возбраняются наводящие вопросы. А теперь продолжим допрос свидетеля, мистер Бюргер.

— Я прошу прощения, ваша честь, — извинился Бюргер. — Вы можете описать черный предмет, мистер Гэрли?

— Ну, это было что-то вроде какого-то футляра. Что-то вроде футляра от ружья, только другое. Он был черный, и форма его была не такая, как у ружейного футляра.

— Очень хорошо. Что произошло далее?

— Эта молодая женщина перебросила вещи через изгородь и затем… и затем, ну, в общем, потом она задрала юбку, так, наверх.

— И что она сделала?

— Перемахнула через изгородь, опутанную колючей проволокой.

— Что вы имеете в виду, говоря, что она перемахнула через изгородь?

— Она ухватилась одной рукой за верхнюю часть деревянного столба и полезла прямо по рядам колючей проволоки, как будто это была лестница. Затем, когда она взобралась на самый верх, поставила одну ногу на верхний ряд колючей проволоки и спрыгнула на землю.

— Что она сделала потом?

— Подобрала свой футляр и лопату, прошла немного вперед и вырыла яму, вынула что-то из футляра, бросила в яму, закопала ее и вернулась к машине.

— А дальше?

— Положила футляр и лопату в машину, села и уехала.

— А что сделали вы?

— г Я подождал, пока она уехала, затем подошел к тому месту, где она копала, и выкопал то, что она туда зарыла.

— И что вы обнаружили?

— Веер из страусовых перьев, весь в крови, и…

— Минуту, минуту, — прервал его Гамильтон Бюргер. — Вы не должны свидетельствовать как эксперт, мистер Гэрли. Вы не знаете, что веер был в крови. Это должны засвидетельствовать медики. Просто скажите нам, что вы обнаружили.

— Ну, я обнаружил веер.

— И как вы с ним поступили?

— Я позвонил в контору шерифа и рассказал им, что нашел. Шериф приехал с одним из своих людей и забрал веер.

— Этим человеком был лейтенант Трэгг из отдела городской полиции, занимающегося расследованием убийств?

— Думаю, что да, сэр. Мне его представили как лейтенанта Трэгга.

— Вы распознали бы этот веер, если бы увидели его снова?

— Да, сэр.

— Вы что-нибудь делали с этим веером до того, как передали его лейтенанту Трэггу и шерифу?

— Сделал ли что-нибудь с ним? Нет.

— Я имею в виду, вы предприняли что-нибудь, чтобы опознать его?

— О да, по предложению лейтенанта Трэгга я написал на нем свои инициалы.

Выразив что-то вроде удовлетворения, Гамильтон Бюргер дотянулся до стола защиты, вынул из-под него длинный чемодан, открыл его, вытащил веер и вручил свидетелю.

— Вы видели раньше этот веер?

— Да, сэр, это тот самый веер, который я выкопал. На нем мои инициалы.

— Ваша честь, — сказал Бюргер, — я вернусь к этому вееру позднее. В настоящий момент я желал бы, чтобы он был зафиксирован как вещественное Доказательство общественного обвинения номер два. — Он повернулся к Перри Мейсону и рявкнул: — Перекрестный допрос.

Мейсон подошел к карте и начал:

— Разрешите мне взглянуть на масштаб этой карты. О да, теперь давайте посмотрим… Давайте определим, что здесь есть… Судя по всему, это место, где был зарыт веер, расположено примерно в тысяче футов от вашего дома. Это так?

— Я бы сказал, ярдах в трехстах.

— И вы уверяете, что вы разглядели обвиняемую на расстоянии в триста ярдов?

Гамильтон Бюргер обернулся к присяжным так, чтобы они могли лицезреть широкую торжествующую ухмылку, которая расползалась по его физиономии.

— Да, сэр, — подтвердил свидетель.

— У вас глаза лучше, чем у обыкновенного человека? — спросил Мейсон.

— Вроде бы нет.

— Тогда каким образом вы рассмотрели обвиняемую на таком расстоянии?

— С помощью бинокля с семикратным увеличением, — сказал свидетель.

Гамильтон Бюргер откинул голову и внятно, удовлетворенно причмокнул.

Мейсон не выказал ни малейшего замешательства.

— Совершенно верно, — произнес он, как будто ожидая такого ответа. — У вас был бинокль. Далее. Это все произошло рано утром?

— Да, сэр.

— Солнце уже взошло?

— Значит, это… В общем, не могу утверждать, что уже наступил рассвет.

— То есть это могло произойти и до рассвета?

— Да.

— А ваш бинокль имеет семикратное увеличение?

— Совершенно верно. Обе линзы с семикратным увеличением. Я так понимаю, что это дает увеличение в семь раз. Можно сказать, что это, грубо говоря, примерно тысяча футов. Это примерно, как если бы я находился на расстоянии в сто сорок футов.

— Это при том условии, что видимость была идеальной, и принимая во внимание уровень света, который поглощают сами линзы бинокля, — подчеркнул Мейсон.

— Ну, в любом случае я мог видеть ее достаточно четко, чтобы опознать. Я ее видел так же четко, как вас сейчас.

— И вы наблюдали, как она закапывала веер?

— Совершенно верно.

Теперь уже ухмылку Бюргера видели все, кто находился в зале суда, когда он описал круг в своем крутящемся кресле, совершенно откровенно получая удовольствие от перекрестного допроса.

— Вы уже встали, собираясь приступить к работе на ферме? — спросил Мейсон.

— Совершенно верно.

— А где вы находились, на кухне или…

— На кухне.

— Вы уже позавтракали к тому времени или еще только завтракали?

— Только закончил завтракать.

— Вы женаты?

— Да, сэр.

— И ваша жена была также на кухне?

— Да, сэр*

— Теперь следующее. Так ли я понимаю, что вы пытаетесь доказать суду присяжных, — заговорил Мейсон обвиняющим тоном, — что в течение всего того времени, пока вы наблюдали за тем, что делается', в бинокль, ваша жена не попросила его у вас или что вы были настолько эгоистичны, что не дали ей взглянуть на то, что происходило?

— Ну… — свидетель заколебался. — Да, я на некоторое время дал ей бинокль.

— На какое время?

— Она взяла его после того, как девушка перелезла через забор.

— Ясно, — сказал Мейсон, — а она отдала его вам обратно?

— Да.

— Когда?

— Через несколько секунд.

— Вы видели, как девушка перебиралась через забор?

— Совершенно верно.

— А затем бинокль взяла ваша жена?

— Да, сэр.

— А у кого был бинокль, когда девушка копала яму?

— У жены.

— У кого был бинокль, когда девушка положила в яму, вырытую ею, тот самый предмет, который она достала из черного футляра?

— У хозяйки.

— У кого был бинокль, когда девушка направилась к забору?

— У меня.

— У кого был бинокль, когда девушка подвернула юбку, чтобы перебраться через изгородь во второй раз?

— У жены?

— У кого был бинокль, когда девушка села в машину и уехала?

— У меня.

— Теперь, — продолжал Мейсон, — можете вы сказать мне, что делала девушка? Каким образом вы можете утверждать, куда она положила ту вещь, которую достала из черного футляра?..

— Все время, пока бинокль был у жены, она говорила мне, что она наблюдала.

— Из этого я делаю вывод, что все ваши настоящие показания основаны на том, что говорила вам ваша жена?

— Именно так.

На лице Гамильтона Бюргера больше не было улыбки.

— Я принужден отвергнуть все те части показаний свидетеля, в которых он сообщает о том, как молодая женщина вынимала предмет из футляра и клала его в яму, вырытую в земле, поскольку эта улика основана на слухах, — заявил Мейсон.

Судья Донахью прикусил губу.

— Я сожалею, но суд должен принять во внимание это замечание, мистер Бюргер.

— Одну минуту, — выговорил Бюргер с отчаянием. — Могу я задать несколько вопросов по ходу проведенного допроса?

— С целью попытаться выяснить, какова на данный момент ситуация?

— Да, ваша честь.

— Разумеется, мистер Бюргер, — разрешил судья Донахью, — г Действия защиты в отношении упомянутой улики приняты во внимание. Части показаний, которые защита отвергла, являются просто показаниями, основанными на слухах. Теперь вы имеете право через дополнительный допрос выявить любые дополнительные факты, которые вы в состоянии выявить, задавая вопросы свидетелю.

— Очень хорошо, ваша честь, — произнес Гамильтон Бюргер свирепо, не пытаясь даже скрыть свое неудовлетворение тем, как разворачиваются события. — Мистер Гэрли, все то время, пока бинокль был у вашей жены, что делали вы?

— Я стоял прямо около нее, слушал, что она рассказывала.

— Мне безразлично то, что вы слушали свою жену, — рявкнул Бюргер. — Скажите, где вы стояли?

— Прямо за ней.

— А она стояла у окна?

— Сидела на стуле у окна.

— В таком случае вы могли выглянуть в окно и увидеть, что происходило?

— Да.

— Тогда вы, вы сами, видели эту молодую женщину…

— Одну минуту, — вмешался Мейсон. — Это уже опять наводящие вопросы.

— Совершенно верно, — согласился судья Донахью. — Я думаю, что если бы защита действовала таким же образом, то это пагубно отразилось бы на следствии.

— Ладно, — прорычал Бюргер. — Что вы делали?

— Я выглянул из окна.

— Что вы увидели?

— Я увидел то, что происходило.

— В таком случае ваши показания вовсе не построены на слухах, — заключил Бюргер. — Ваши показания основаны на том, что вы видели сами, это так?

— Совершенно верно.

— Значит, вы увидели, как она…

— Прошу не задавать свидетелю наводящих вопросов, — резко перебил судья Донахью.

— Хорошо, что вы увидели?

— Ну, я увидел, как она делала то, о чем я уже говорил.

— Пожалуйста, снова переходим к перекрестному допросу, — бросил Бюргер Мейсону.

— Вы стояли позади жены?'— спросил Мейсон.

— Совершенно верно.

— Глядя' поверх ее головы?

— Да.

— Хорошо, — сказал Мейсон. — В те минуты, когда у вас не было бинокля, вы видели, как эта молодая женщина что-то делала конкретно, находясь на расстоянии более тысячи футов от вас? s

— Ну, я бы сказал, футов девятьсот, около трехсот ярдов.

— Давайте определим это по карте и узнаем точное расстояние^ — предложил Мейсон. Он вынул из кармана рулетку, вымерил расстояние и произнес: — У меня выходит одна тысяча и сорок два фута.

— Я не думаю, что это так далеко.

— Однако по карте выходит именно так, — настаивал Мейсон, — и вы уже подтвердили, что это точная карта. Давайте будем исходить из того, что расстояние равняется одной тысяче сорока двум футам, во всяком случае, более чем одной тысяче футов. Далее. Вы наблюдали за тем, что происходило в предрассветный час на расстоянии более чем в одну тысячу футов?

— Да.

— Далее, — продолжал Мейсон. — Когда ваша жена смотрела в бинокль, она приподняла оконную раму?

— Это я ее приподнял, а не она.

— Прекрасно, — сказал Мейсон. — Ведь когда смотришь в бинокль через оконное стекло, то изображение получается нечетким, не так ли?

— Да. А стекла были довольно грязными. Погода у нас была дождливая и ветреная, а хозяйка так и не помыла окна.

— Поэтому вы приподняли раму вверх?

— Именно так.

— И когда вы наблюдали через плечо жены, вы находились в положении значительно выше ее? — спросил Мейсон. — А ваша жена сидела на стуле у открытого окна?

— Совершенно верно.

— И держала бинокль в руках, упершись локтями в подоконник?

— Да.

— Тогда вы должны были наблюдать через верхнюю часть окна?

— Да, так и было.

— Но ведь если вы приподняли оконную раму, — сказал Мейсон, — то тогда нижняя часть оконного стекла поднялась наверх, до уровня, смежного с верхней частью окна, и, таким образом, вы смотрели уже через двойное стекло.

— Да, я думаю, так и было.

— Но в таком случае как вы можете утверждать перед судом присяжных, что вы были в состоянии наблюдать за обвиняемой, за каждым ее движением через двойные рамы грязного и пыльного оконного стекла в предрассветный час на расстоянии в одну тысячу сорок два фута?

Свидетель заерзал.

— Ну, я же уже видел ее в бинокль.

— Хорошо, но что касается всего остального, вы же не знали конкретно, кто там находился, не так ли?

— Ну, это должна была быть она же, я же видел ее уже в бинокль.

— Но вы не можете присягнуть, что это был один и тот же человек.

— Ну, в общем, присягнуть я не могу.

— У меня все, — заключил Мейсон.

— Но вы же знали, что это должна была быть та же самая женщина, — выкрикнул Бюргер.

— Ну-ну, — запротестовал Мейсон. — Опять эти наводящие вопросы.

— Это всего лишь вывод из всего сказанного, — произнес с раздражением Бюргер. — Свидетель знает, что там больше не мог появиться никто иной… Это чисто математический результат, ваша честь.

— Давайте в таком случае и оставим это в качестве математического результата, — сказал судья Донахью. — Вы подходите опасно близко к запретной линии.

— Понимаю, ваша честь, и приношу извинения.

— Попытайтесь сосредоточиться. Вызывайте следующего свидетеля.

— Прошу доктора Джексона Ламберта занять снова место свидетеля, чтобы ответить на несколько вопросов, — вызвал Бюргер, лицо которого все еще пылало от злости.

Доктор Ламберт опять занял место свидетеля.

— Я обращаю ваше внимание на этот веер, опознанный свидетелем Гэрли, показания которого, как я понимаю, вы слышали, доктор?

— Да, сэр.

— Мой вопрос — видели ли вы ранее этот веер?

— Да, я видел его, сэр.

— И вы провели его исследование?

— Да, сэр.

— Какого рода исследование?

— Я исследовал под микроскопом его перья и все составные части. Провел химический анализ крови, чтобы определить, что это человеческая кровь.

— Хорошо, доктор, я хочу, чтобы вы частично раскрыли веер перед собой таким образом, чтобы он прикрыл ваши глаза. Теперь, когда вы сделали это, доктор, не видите ли вы у самого основания веера какие-нибудь пометки, которые можно различить?

— Да, да, вижу, сэр.

— Что это за пометки?

— На одном из перьевых стволов что-то нацарапано, как бы клинопись.

— Не выглядят ли эти царапины таким образом, как будто их можно было сделать лезвием кинжала или какими-то частями того кинжала, который вы обнаружили в теле покойного, как если бы им ткнули веер в том самом месте?

— Возражаю, — запротестовал Мейсон, — на том основании, что это утверждение является спорным. Оно требует заключения свидетеля по вопросу, который может быть только частью экспертной оценки или требует, чтобы свидетель сам являлся медицинским экспертом. Это один из вопросов, который будут решать присяжные на основании признанных экспертных оценок или медицинского заключения.

— Поддержано, — сказал судья Донахью.

— Очень хорошо, — раздраженно произнес Бюргер. — Теперь я хочу обратить ваше внимание, доктор, на эти перьевые выступы на стволе пера и спросить вас, производили ли вы микроскопическое исследование клочков перьев, находящихся в вашей пробирке для анализа, которые ранее были предъявлены здесь как вещественное доказательство общественного обвинения номер один, а также соответствующих перьевых частичек, которые пристали к этому V-образному надрезу на перьевом стволе.

— Да, я делал это, сэр.

— Что вы обнаружили?

— Я обнаружил, что, насколько это можно удостоверить, все эти частицы были абсолютно идентичны по цвету, химическому составу и общему виду.

— Что означают эти красновато-коричневые пятна на веере, доктор?

— Это пятна крови.

— Что это за кровь, доктор?

— Человеческая кровь.

— Перекрестный допрос, — рявкнул Бюргер.

— Вы говорите, что клочки перьев, которые вы обнаружили на теле покойного, идентичны по всем трем параметрам, доктор? — приступил Мейсон.

— Совершенно верно.

— Что это за параметры?

— Цвет, химический состав и общий вид.

— Все это звучит очень впечатляюще, доктор, — заметил Мейсон как бы по ходу разговора. — Теперь что касается цвета, то он, я полагаю, белый?

— Совершенно верно.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы страусовый веер, которым пользуются танцовщицы с веерами, не был белым?

— Вообще, нет.

— Хорошо, — продолжал Мейсон, — в таком случае в том, что касается цвета, то он абсолютно такой же, как и у любого другого веера, с которыми работают танцовщицы с веерами, Я прав?

— Думаю, что да.

— Теперь что касается общего вида — что вы под этим подразумеваете?

— Ну, я имею в виду, что эти перья — те же самые, что и на веере.

— И, продолжая нашу тему, точно такие же, как и на любом другом страусовом веере. Вы не пытались идентифицировать страусовые перья?

— Нет.

— Вы сравнивали эти кусочки перьев, которые сняли с раны, с перьями какого-либо другого страусового веера?

— Нет, сэр.

— Только со страусовыми перьями этого веера?

— Совершенно верно.

— Хорошо. Тогда коротко, доктор, хотя ваши показания по поводу упомянутых трех параметров звучат достаточно убедительно, когда вы пользуетесь специальной терминологией, тем не менее факт остается фактом — основное, что вы имеете в виду, это то, что упомянутый веер — страусовый; что клочки перьев, которые вы обнаружили на теле покойника, это, как вы полагаете, перья Страусового веера, и это все, что вам известно. Я прав?

— Ну… в общем, если вы хотите подать все таким образом, то тогда это, в общем, примерно соответствует истине.

— Иными словами, из всего того, что вам известно, можно сделать вывод, что эти клочки перьев могли быть перьями любого страусового веера, из любой точки света?

— Ну, у нас же есть надрез на перьевом стволе этого веера, который мог быть сделан…

— Мог быть сделан любым ножом в любое время, не так ли, доктор?

— В общем, он был сделан острым ножом, и все указывает на то, что это было лезвие, заточенное под определенным углом.

— Вы не знаете, какого рода лезвием был сделан этот надрез?

— Ну, разумеется, можно предположить…

— Абсолютно верно, доктор, а мы, доктор, не хотим заниматься предположениями. Нам нужны факты. Мы имеем пока только надрез на перьевом стволе. Ни одна из его частей не была отрезана, поэтому вы не можете конкретно определить заточку сторон лезвия.

— Ну, полагаю, что нет.

— Значит, этот надрез мог быть сделан любым ножом?

— Ну, в общем, да. Полагаю, что так.

— Мы не имеем ничего, что указывало бы на время, когда этот надрез мог быть сделан?

— Нет, сэр.

— Значит, этот надрез мог быть сделан в любое время любым ножом?

— Да, сэр.

— И клочки перьев, обнаруженных на теле покойного, могли бйть от любого страусового пера. Это верно?

— Да, это верно, — подтвердил доктор в полном раздражении.

— У меня все, — закончил Мейсон, улыбнувшись присяжном.

И примечательно, что двое или трое членов суда присяжных без всякого смущения ответили на его улыбку.

Гамильтон Бюргер совершенно очевидно намеревался таким образом построить разбор дела, чтобы восстановить членов суда присяжных против адвоката сразу же после начала слушания дела. Теперь, когда эта попытка не удалась, окружной прокурор вернулся к обычному разбирательству. Он представил фотографии тела в том виде, как оно было найдено в номере отеля. Затем в очередной раз обрисовал впечатляющую картину как раз к тому времени, когда подошел час перерыва.

— Я вызываю Сэмюела Микера, — объявил он.

Сэмюел Микер занял место свидетеля, представился,

назвал свой возраст, место жительства и род занятий, сообщив, что является служащим отеля.

— Кем вы работаете в отеле? — спросил окружной прокурор.

— Я гостиничный детектив, сэр.

— Какой гостиницы?

— Отель «Ричмелл».

— Это тот самый отель, где было обнаружено тело Джона Каллендера?

— Да, сэр.

— Далее. Вы выполняли свои функции гостиничного детектива шестнадцатого и семнадцатого сентября?

— Так точно, сэр.

— Я призываю вас вспомнить предельно точно события, которые имели место рано утром семнадцатого сентября. Вы можете рассказать нам что-нибудь о том, что произошло?

— Да, сэр.

— Прошу вас.

— В общем, в ту ночь двадцать минут третьего эта молодая женщина появилась в холле отеля.

— Когда вы сказали «эта молодая женщина», кого вы имели в виду?

— Ту молодую женщину, которая находится здесь.

Вы имеете в виду обвиняемую, Лоис Фентон?

— Совершенно верно, ее, сэр.

— В таком случае именно ее вы имеете в виду, когда говорите: «Эта молодая женщина появилась в холле отеля»?

— Да, сэр, совершенно верно.

— И что она делала?

— Она направлялась к лифту. Я поговорил с ней, спросил, есть ли у нее номер в отеле, она сказала, что нет, но что она хотела бы встретиться с одним из постояльцев отеля. Принимая во внимание то, что было очень поздно и что это не совсем обычное время для женщины встречаться с кем-либо из постояльцев отеля, я потребовал, чтобы она назвала мне его имя.

— Она сделала это?

— Да, сэр.

— И какое имя она назвала?

— Джон Каллендер.

— Что вы предприняли затем?

— Я спросил, ожидает ли ее Джон Каллендер, и она ответила, что да, тогда я настоял, чтобы мы вместе подошли к одному из внутренних телефонов, я поднял трубку и попросил соединить меня с номером Джона Каллендера. Через минуту Джон Каллендер ответил, и я сразу же передал трубку этой молодой леди.

— Так, а теперь давайте точно выясним одну вещь, — сказал Бюргер. — Каждый раз, когда вы произносите «эта молодая женщина», кого вы имеете в виду?

— Обвиняемую, Лоис Фентон, которая здесб находится.

— Хорошо, вы имеете в виду находящуюся здесь обвиняемую, Лоис Фентон.

— Совершенно верно.

— Итак, вы передали ей трубку сразу же, как услыхали голос Джона Каллендера?

— Да, сэр. Ну разумеется, я мог слышать только то, что говорила она.

— Я понял. Продолжайте.

— Ну, в общем, эта молодая женщина, то есть Лоис Фентон, обвиняемая, которая находится здесь, сказала, что она в холле, что у нее сложности с гостиничным детективом, который ее остановил и захотел удостовериться, что у нее действительно назначена встреча, что позвонил ему гостиничный детектив и что она через минуту будет у него.

— Вы не слышали, что ответил на это Каллендер?

— Нет, я только слышал, как она сказала, что поднимается к нему. Затем она повесила трубку. Все было как полагается. Что касается меня, то я сделал свое дело. Видите ли, мистер Каллендер был на особом положении в отеле, то есть он мог себе позволить то, что обычным постояльцам запрещалось. Понимаете, в отеле нашего класса стараются, чтобы постояльцы имели полный комфорт, но мы также стремимся к тому, чтобы ничто не потревожило других постояльцев, особенно какие-то шумные посетители и все такое. Конечно, мистер Каллендер был всегда прекрасным постояльцем во всем, что касалось подобных вещей. Он был, в общем, ночной птицей и мог заниматься делами до глубокой ночи/ к нему приходили люди в любое время. Иногда даже в два или три часа ночи, иногда даже позднее, но он всегда соблюдал правила и никогда не занимался ничем незаконным, и мы не могли предъявить ему никаких претензий.

— Я делаю вывод, что за мистером Каллендером номер сохранялся постоянно?

— Да, сэр. Совершенно верно.

— Итак, обвиняемая повесила трубку. Что она предприняла после этого?

— Направилась к лифту и поднялась на пятый этаж.

— Откуда вы знаете, что на пятый?

— Я наблюдал за счетчиком этажей, чтобы точно определить, на какой этаж она поднялась.

— Было ли у нее что-нибудь в руках?

— Да, сэр.

— Что именно?

— Черный скрипичный футляр.

— Он выглядел тяжелым или легким, по тому как она несла его?

— Протестую, — сказал Мейсон. — Этот вопрос, если ваша честь не возражает, требует мнения свидетеля и определения характера улики.

— Протест поддерживается.

— Вы знаете, когда она спустилась вниз? — продолжал Бюргер.

— Да.

— Когда?

— Чуть позже. двух тридцати трех. Так получилось, что я взглянул на часы как раз тогда, когда она появилась.

— Теперь следующее. Столкнулись ли вы с чем-либо необычным на пятом этаже отеля рано утром — или поздно ночью — семнадцатого сентября?

— Да, сэр. Я заметил кое-что. Около двух тридцати пяти ночи я поднялся на пятый этаж…

— Значит, вы поднялись через минуту или две после того, как обвиняемая ушла?

— Да, так и было, сэр.

— Вы поднялись на пятый этаж. С какой целью?

— Возражаю, вопрос неправомочный, не относящийся к делу и несущественный, — вновь выразил протест Мейсон.

— Поддержано.

— В таком случае вы поднялись на пятый этаж?

— Да.

— И когда вы выходили из лифта, — сказал Бюргер, всем своим видом демонстрируя раздражение, — вы направились к номеру Джона Каллендера или в другую сторону?

— Я направился к номеру Джона Каллендера.

— И?..

— Я сделал только несколько шагов. Я заметил, что дверь служебного чулана приоткрыта. Я отворил ее и обнаружил там мистера Фолкнера. Мистер' Фолкнер сказал мне, что он…

— Не имеет значения, что сказал вам мистер Фолкнер. Я только хочу, чтобы вы подтвердили, что вы обнаружили в этом чулане в этот час мистера Фолкнера.

— Совершенно верно, я его обнаружил.

— Далее. В течение всего этого времени утром вы менялись с мистером Фолкнером местами, то есть я имею в виду, вы сами входили в этот чулан?

— Входил. Так точно, сэр.

— Когда это было?

— Это было примерно в три минуты четвертого утра.

— С какой целью вы это сделали?

— Я это сдел;ал, чтобы наблюдать за коридором.

— А зачем вам понадобилось наблюдать за коридором?

— Мистер Фолкнер наблюдал за коридором.

— Меня не интересует мистер Фолкнер. Я спрашиваю вас о том, что делали вы.

— Да, сэр. Примерно в три, а может, в четыре минуты четвертого я вышел из лифта. Я пошел по коридору и занял свое место в чулане, стал наблюдать за коридором.

— За какой частью коридора?

— За коридором на пятом этаже, который вел к номеру Джона Каллендера.

— Вы заметили что-нибудь? То есть вы увидели кого-нибудь, входящего в номер Джона Каллендера или выходящего из него?

— Нет, сэр. Я никого не видел.

— Можете приступить к перекрестному допросу, — разрешил Бюргер.

— Вы совершенно уверены в том, что женщина, которую вы видели в холле, была обвиняемая? — начал Мейсон.

— Да, сэр. Я уверен.

— Вы опознали ее, когда были в полиции?

— Да, сэр.

— Где она была?

— Ее провели в помещение, которое называется теневой комнатой, там находилось еще пять или шесть других женщин, все примерно одного возраста, телосложения и комплекции.

— И вы опознали ее?

— Да, сэр, я ее совершенно точно опознал тогда.

— А после этого вы ее видели?

— Да, несколько раз, сэр.

— Вы разговаривали с ней?

— Да, сэр.

— До того, как эта молодая женщина появилась глубокой ночью в холле отеля «Ричмелл», вы ее никогда раньше не встречали?

— Нет, насколько я знаю, сэр.

— И вы больше не встречали ее до того, как увидели уже в предварительном заключении?

— Я видел ее, когда она выходила из отеля.

— Понимаю. Вы видели, как она входила и уходила, но после этого вы больше не видели ее, пока вас не попросили опознать ее в той теневой комнате, это так?

— Совершенно верно.

— Когда это было?

— Восемнадцатого. На следующий день после убийства.

— И вы опознали обвиняемую?

— Да, опознал, сэр.

— Вы совершенно уверены в том, что при опознании вы не могли ошибиться?

— Совершенно уверен, сэр.

— Вы носите очки?

— Да, ношу, сэр.

— Вы были в очках утром семнадцатого?

— Да, в очках, сэр.

— А восемнадцатого, при опознании обвиняемой?

— Да, сэр.

— Перекрестный допрос закончен, — сказал Мейсон.

— Прямой также. Это все, мистер Микер, — отпустил детектива Бюргер. — Если суд не возражает, я думаю, у меня есть время для еще одного свидетеля. Во всяком случае, я могу начать его допрос.

— Очень хорошо, продолжайте. Мы будем работать до пяти часов, — объявил судья Донахью.

— Вызвать Фрэнка Фолкнера, — рявкнул Бюргер.

Фрэнк Фолкнер занял место свидетеля, принес присягу, назвал свое имя и род занятий, признал факт своего знакомства с Перри Мейсоном, то, что он работал на Детективное агентство Дрейка и что в то раннее утро семнадцатого сентября ему было дано указание отправиться в отель «Ричмелл» и найти для себя наблюдательный пункт, откуда он мог бы следить за коридором;

что он приехал в отель ранним утром семнадцатого сентября, приблизительно двадцать минут третьего; что он занял наблюдательный пост в служебном чулане, и как только он там расположился, то увидел, как из номера 511, занятого Джоном Каллендером, появился человек, который кинулся через коридор в номер 510, находящийся прямо напротив; что приблизительно в два двадцать две с половиной обвиняемая, Лоис Фентон, вышла из лифта, прошла по коридору и вошла в номер 511; что она находилась там немногим больше девяти минут, вышла из номера в два тридцать три и направилась через несколько секунд к лифту; что в два сорок четы- ре человек, имени которого к этому времени он еще не знал, но позднее узнал, Джаспер Фентон, вышел из лифта, зашел в номер 511 и покинул его почти тут же, заспешил по коридору назад к лифту и уехал; что в две минуты четвертого Артур Шелдон, постоялец из номера 510, освободил номер и спустился вниз в холл; что, согласно договоренности, которую свидетель имел с гостиничным детективом, как только Артур Шелдон выехал, гостиничный детектив поднялся наверх, что- бы сменить свидетеля, а свидетель спустился вниз к стойке администратора, где ему удалось снять номер 510; что после этого он вернулся наверх, в номер 510, и уже оттуда продолжал наблюдать за номером напротив; что никто не входил в тот номер и никто не выходил оттуда в течение всего того времени, пока его не сменил другой сотрудник агентства, после чего он прилег отдохнуть.

Фрэнк Фолкнер значительно посматривал на Мейсона в то время, когда делал это свое последнее заявление, явно пытаясь дать понять адвокату, что он умышленно умолчал в полиции относительно посещения Мейсоном номера, где было обнаружено тело. Затем свидетель заявил, что около половины шестого утра Харви Джулиан, другой детектив из Детективного агентства Дрейка, прибыл, чтобы сменить его.

— Вы уверены, что лицо, которое вы видели выходящим из лифта приблизительно в два двадцать две с половиной и направляющимся к номеру Джона Каллендера, была обвиняемая, Лоис Фентон? — спросил Гамильтон Бюргер.

— Да, я уверен, сэр.

— А как насчет того, кто затем вышел из номера и направился по коридору к лифту?

— Это была она же.

— Это лицо имело при себе что-нибудь?

— Да, сэр.

— Что?

— Черный скрипичный футляр.

— В то время, когда она шла по коридору к номеру?

— Да, сэр.

— И когда возвращалась назад?

— Да, сэр.

— Перекрестный допрос, — сказал Бюргер.

— Припомните насколько можно точнее, вы никогда до этого не видели обвиняемую? — спросил Мейсон.

— Совершенно верно, я никогда не видел ее.

— Вы помните, что рассказали мне о том, что произошло?

— Да, сэр.

— Это было тогда, когда все факты были еще свежими в вашей голове?

— Они были свежими в моей голове тогда, и они так же свежи в ней сейчас.

— Но они были более свежими тогда?

— Возможно. Я думаю, так должно было быть. Хотя я не понимаю, что от этого меняется.

— Однако это было так?

— Ну… да, конечно.

— Хорошо. В таком случае в то время, Когда вы описывали мне особу, которая шла по коридору, разве вы не сказали, что главное, на что вы обратили внимание, глядя на нее, были ее ноги?

— Нет, сэр. Я не думаю, что я это говорил.

— Разве вы не сказали, описывая ее наружность, что она на две трети состояла из ног?

— Ну, возможно, я так сказал.

— И вы хотите убедить суд присяжных, что при таком раскладе вы не смотрели на ее ноги?

Фолкнер заерзал, ухмыльнулся и признал:

— Я оглядел ее всю, с ног до головы.

— Когда вы увидели обвиняемую в очередной раз?

— Восемнадцатого, когда ее привели в полицию, в теневую комнату.

— Кто там находился в то время?

— Сержант Дорсет, другой детектив и Сэм Микер, гостиничный детектив из отеля «Ричмелл».

— Кто-нибудь еще?

— Нет, сэр, больше никого. Там был еще полицейский офицер, сидевший у входа в теневую комнату, он делал записи.

— Теперь опишите, пожалуйста, эту комнату, если можете.

— Ну, это своего рода платформа, прекрасно освещенная; на задней стенке прочерчены линии, которые дают возможность определить рост человека. Там прочерчена линия на уровне пяти футов и затем идут линии через каждый дюйм и так до высоты в шесть футов семь дюймов.

— И вы говорите, что все это прекрасно освещено?

— Совершенно верно.

— Что еще?

— Еще там висит занавес из белого материала, из чего-то вроде марли, только это не марля, занавес ниспадает вниз, и он освещен. Затем идет сама комната, где сидят полицейские, она темная, поэтому человек, которого требуется опознать, не может определить, кто находится по другую сторону занавеса. Тех лиц, которых требуется опознать, проводят в эту комнату и заставляют походить туда-сюда и разговаривать.

— О чем?

— Это не имеет значения. Просто говорить, чтобы те, кто за ними наблюдает, могли бы слышать звук голоса и определить манеру произношения.

— А вы видели обвиняемую в той комнате?

— Да, сэр.

— Восемнадцатого числа?

— Совершенно верно.

— И опознали ее?

— Совершенно точно.

— И вы говорите, что там был Сэмюел Микер?

— Да, сэр.

— Он опознал ее?

— Опозцал, мы оба опознали ее.

— Без Всякого колебания?

— Без всякого колебания.

— Вы заметили, как она была одета?

— Да, сэр.

— Вы определили, что она была одета в ту же самую одежду, что и особа, которую вы видели в коридоре отеля рано утром семнадцатого сентября?

— Совершенно верно. Да, сэр.

— И ноги у нее были те же? — спросил Мейсон.

Свидетель усмехнулся:

— Те же самые.

— Вы слышали ее голос?

— Сейчас, обождите минуту, — засомневался свидетель. — Я слышал ее голос, но не уверен, что в первый раз, когда увидел ее в теневой комнате, я его услышал отчетливо.

— А что, были еще другие возможности?

— Да, сэр.

— Что это быда за возможность? Почему она вернулась в теневую комнату?

— Я так думаю, что сержант Дорсет все время хотел задать ей какой-то вопрос в отношении ее поведения. Было такое мнение…

— Возражаю, — вмешался Гамильтон Бюргер. — Я бы избежал в допросе обсуждения этого момента, ваша честь, в целях экономии времени. Полагаю, что свидетель не может давать показания относительно того, что было в голове сержанта Дорсета. Относительно этого может дать показания сам сержант Дорсет, если в этом возникнет необходимость.

— Совершенно верно, — сказал судья Донахью. — Возражение поддержано. Я думаю, можно подвести черту под показаниями свидетеля.

— Сержант Дорсет сам сказал мне…

— Это не меняет сути дела, — перебил судья Донахью. — Все это только домыслы.

— Хорошо, — сказал Мейсон. — А вы сами заметили что-нибудь?

— Я заметил, что, когда она в первый раз вошла в теневую комнату, ее речь была какая-то бессвязная. Она выглядела как-то угрюмо, была несговорчива, голова наклонена, и сержанту Дорсету не понравилось, как она выглядела. Он сказал, чтобы полицейский, который в это время был на дежурстве… ну, в общем, я полагаю, я не должен давать показания о том, что они говорили.

— Был какой-то спор? — спросил Мейсон.

— Похоже, что был, и в конце концов тот, кто был на дежурстве, сказал сержанту Дорсету: «Ну, если думаешь, что у тебя это выйдет лучше, давай действуй», или что-то в этом роде, и Дорсет ответил, что да, черт возьми, он так и сделает, а затем он привел девушку назад.

— Все это время вы находились в теневой комнате?

— Нет, нет, мы были в полицейском участке, разговаривали там, а потом, мы уже собирались идти домой, Дорсет заявил, что ему не понравилось, как девушка вела себя в теневой комнате, извинился перед нами и попросил нас пройти туда опять. Мы сели там и прождали минут пятнадцать или двадцать, а может, немного дольше, а потом Дорсет вернулся и говорит, что, чем больше он об этом думает, тем меньше ему все это нравится. Потом он послал за полицейским, который охранял теневую комнату, и у них вышел спор.

— Все это, конечно, сплошные домыслы, — снова вступил Гамильтон Бюргер, — относительно того, что сказал сержант Дорсет. Я возражал против этого и раньше, но, судя по всему, свидетелю не потребуется много времени для того, чтобы вытрясти все это из себя.

— Вы желаете опротестовать эту часть допроса?

— Нет, — ответил Бюргер, — хотя не стоило бы загромождать протокол лишними записями. Мне бы только хотелось, чтобы присяжные осознали, что все это домыслы и абсолютно не относится к делу.

— Вы можете опротестовать эту часть допроса, и тогда она не будет фигурировать в протоколе, — предложил судья Донахью.

— Да нет, оставьте как есть, — произнес Бюргер ве ликодушно, махнув рукой, будто он был абсолютно готов согласиться со всеми техническими нюансами, лишь бы скорее свершилось правосудие и был вынесен справедливый приговор.,

Мейсон е интересом задал свидетелю вопрос:

— Каков был характер перепалки между офицерами? Они ссорились?

— Можно сказать, что да.

— Боже правый! — воскликнул Бюргер. — Все это настолько далеко от того, что мы расследуем, что нельзя ни по какой линии соотнести даже с предположениями, основанными на слухах и домыслах.

— Перекрестный допрос действительно проводится не должным образом, — осуждающе произнес судья Донахью. — Защита призвана выявлять обстоятельства, при которых происходило опознание, но не относящиеся к делу переговоры между полицейскими чинами о способе, которым должна осуществляться процедура опознания, никоим образом не должны иметь отношение к делу. Тем не менее, джентльмены, я обращаю ваше внимание на то, что уже пять часов, пора объявить вечерний перерыв, и'я обязан отослать обвиняемую обратно под стражу. Члены суда присяжных будут находиться под опекой шерифа. Я полагаю, шериф, что все распоряжения, касающиеся размещения их в отеле, сделаны?

— Да, ваша честь.

— Очень хорошо, — объявил судья. — Я приведу вас к присяге, и вы присягнете, что добросовестно выполните свой долг и осуществите надзор за присяжными, которые будут находиться на вашем попечении.

Приведя шерифа к присяге, судья Донахью обернулся к присяжным:

— Я обращаюсь к вам, члены суда присяжных, и призываю вас быть особенно осторожными в любых своих высказываниях относительно существа дела, степени вины или невиновности обвиняемой до тех пор, пока'вы не будете располагать всеми возможными доказательствами. Предупреждаю вас — не обсуждайте детали дела между собой и не допускайте, чтобы кто-то обсуждал это дело в вашем присутствии. Вас поместят в одной комнате, и никому не будет дозволено общение с вами. Вы будете находиться Под опекой шерифа. Сделают все возможно, чтобы вы ни в чем не чувствовали неудобств, однако, пока это дело не закончено, вы должны постоянно находиться на попечении шерифа. В случае если будет иметь место нарушение любой из моих инструкций, возникнет необходимость провести повторное слушание дела, что вызовет дополнительные расходы для штата и может отрицательно сказаться на правах членов суда присяжных. Поэтому я призываю вас к сотрудничеству с судом в целях недопущения нарушения инструкций. Суд объявляет перерыв до десяти часов утра.

Мейсон покинул свое место за столом защиты и быстро прошествовал к столу судебного секретаря.

— Не мог бы я взглянуть на этот веер?

Он внимательно обследовал веер, который фигурировал как вещественное доказательство, затем вернулся опять туда, где рядом с помощником шерифа стояла Лоис Фентон.

— Минуту, — обратился Мейсон к помощнику шерифа. — Я бы хотел перемолвиться словом со своей подзащитной, если вы не возражаете.

Он взял Лоис Фентон за руку, отошел с ней в сторону, чтобы их никто не мог слышать, и полушепотом произнес:

— Я заметил, что веер сделан фирмой в Сент-Луисе. Что, все веера, которыми пользуются танцовщицы с веерами, выпускаются этой фирмой?

— Нет, не думаю. Почему вы так решили?

— Потому что, — объяснил Мейсон, — я обнаружил в машине два веера. Я дал о них объявление в газете, и Шери Чи-Чи признала их своими. Она во всех деталях описала их, и я возвратил их ей. Она…

Лоис Фентон выглядела взволнованной.

— Это был один из тех вееров?

— Я совершенно уверен, что это один из них.

— Это мой веер. Я его очень люблю. У его основания выгравированы золотом мои инициалы.

— Я заметил, — сказал Мейсон, — и уверен, что это один из вееров, которые я вернул Шери Чи-Чи всего за несколько часов до убийства. Как получилось, что вы потеряли его?

— Я не теряла его. Они были на ранчо. Джон взял их, чтобы сохранить. Когда я ушла от него, я все пыталась получить их назад, но он не отдал, поэтому мне пришлось купить другие. Это было не то, что я хотела, у меня всегда было чувство, что те, старые, приносили мне удачу. Поэтому-то Джон и отдал их Айрин.

— Это уже важно, Лоис, — произнес Мейсон. Если мы сможем доказать, что это один из вееров, который был отдан Айрин, и что вы больше не видели его до того, как…

Голос Мейсона повис в тишине.

— Так что же? — спросила она.

Мейсон покачал головой.

— Вся эта история о том, как вы достали веер, выглядит чертовски невероятно. Все это не похоже на правду.

— Но это правда, мистер Мейсон.

— Ну хорошо, — не стал спорить Мейсон, — правда или нет, но ясно одно — чрезвычайно важно доказать, что у вас не было этого веера в то время, когда было совершено убийство. Вы не видели его с того момента, как ушли от своего мужа, и до того времени, как… Черт возьми, я хотел бы, чтобы была какая-то логика в том, как вы добыли этот веер… и пытались закопать его. Эта улика убивает вас. А как насчет этой теневой комнаты? — спросил Мейсон. — Вас что, водили туда дважды?

— Совершенно верно. Я там была дважды.

— И второй раз через полчаса после первого?

— Я бы сказала, примерно через полчаса. Но они ошибаются, когда говорят, что я была угрюмой. Совсем нет.

— В общем, — продолжал Мейсон, — важно понять, почему они привели вас в эту комнату во второй раз. Из-за чего ругались эти полицейские. Разумеется, вы ничего не могли видеть из-за занавеса?

— Нет. Он так освещен, что слепит глаза. Увидеть что-либо в той комнате за занавесом совершенно невозможно. Только замечаешь какие-то смутные движения в темноте, то есть знаешь, что там есть люди, но увидеть их не можешь. И нельзя определить, сколько там всего людей, или кто они, или что-либо сказать о них.

— Когда они привели вас в теневую комнату, Лоис?

— Первый раз почти сразу же после того, как задержали. Они схватили меня прямо в вашей машине.

Мейсон кивнул.

— Сразу же поволокли в тюрьму и, не зарегистрировав там, тотчас потащили в эту теневую комнату. Потом вывели оттуда, взяли отпечатки пальцев и все такое. Я думаю, это именно то, что они называют «зарегистрировать заключенного».

Мейсон снова кивнул.

— Ну а затем они вновь привели меня в эту комнату, уже во второй раз.

— Это могла быть чья-нибудь идея завести вас в эту теневую комнату прежде, чем вы были зарегистрированы в тюрьме. Вообще, они не имели такого права, — сказал Мейсон. — Не могу понять, в чем тут дело. Тем не менее это произошло. Я бы очень хотел дознаться, зачем это было сделано.

— А вы не думаете, что причина та, о которой говорил сержант Дорсет?

— Не знаю, — ответил Мейсон. — Я знаю только одно — тот факт, что вы закапывали веер, выносит вам приговор. Вы или должны доказать, что этого не было, или с вами все кончено.

— В таком случае полагаю, что со мной все кончено, — произнесла она с подобием улыбки. — Я все рассказала вам о веере. Мне его дал Артур.

— Вы не сможете убедить присяжных, что это правда, Лоис.

— Почему же?

— Потому, что даже я не могу вам поверить, а я ваш адвокат.

Не говоря ни слова, она отвернулась от него и бросила помощнику шерифа:

— Я готова.