Мейсон сидел с одной стороны сетчатой перегородки в тюремной комнате для свиданий, а Арлен Дюваль — с другой.

— Я уверен, что полиция напичкала эту комнату микрофонами, так что следите за выражениями. Что вы им наговорили?

— Я рассказала все, как есть.

— Давайте-ка пересядем поближе к краю, пятый стул отсюда.

Мейсон поднялся, перешел, а с другой стороны перегородки его маневр повторила Арлен Дюваль.

Это перемещение, однако, не ускользнуло от бдительного ока надзирательницы.

— Сидеть полагается здесь, — прогремела она, — вам не дозволяется вставать и менять положение.

— Но она встала и перешла.

— Ей тем более не дозволяется. Придется вернуться где сидели.

— Но послушайте, я — адвокат и имею право совещаться с клиентом. И сказанное между нами не подлежит подслушиванию или разглашению. Я не хочу, чтобы наш разговор кто-то контролировал.

— Что это вы имеете в виду — контролировал?

— Там под столом спрятан микрофон.

— С чего вы взяли?

— Я знаю. У меня с собой специальный детектор. А закон дает мне право беседовать с клиентом без посторонних ушей. Я требую соблюдения закона. Когда подслушивает полиция, беседа уже не может носить частный характер. А теперь я вас спрашиваю — готовы ли вы взять на себя ответственность и лишить адвоката законного права уединиться с клиентом?

— Но вы уже и так беседуете.

— Верно. Беседуем.

— Тогда вернитесь на место.

Мейсон покачал головой.

— Я сижу здесь, и мой клиент тоже будет сидеть здесь. Или же вы все-таки хотите взять на себя ответственность и применить к моему клиенту силу? Заставить ее уйти, прежде чем я успею хоть что-то сказать?

Надзирательница на мгновение задумалась, потом пожала плечами и, уже уходя, бросила:

— Делайте что хотите, но запомните — я свою обязанность выполнила, я предлагала ей вернуться на место.

Когда тюремная матрона отошла на достаточное расстояние, Мейсон сказал:

— А сейчас выкладывайте. Прямо и без утайки. Я обязан знать, с чем бороться.

— Я боюсь, мистер Мейсон. Боюсь, что безнадежно увязла.

— Что заставляет вас так думать?

— Это какая-то одна длинная цепь совпадений и случайностей, и все против меня. Это кошмар, мистер Мейсон.

— Прежде всего советую вам не терять головы и присутствия духа. Давайте по порядку.

— Я пошла туда, чтобы повидаться с мистером Баллардом.

— Повидаться с Баллардом? В такой час?

— Да.

— Что вас к нему повело?

— Я обнаружила в трейлере потайную съемную панель, а за ней тайник, полный денег.

— Вы их сосчитали?

— Да.

— Сколько насчитали?

— Двадцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять долларов.

— Какого достоинства купюры?

— Разного.

— Тысячедолларовые?

— Одна.

— Пятисотенных сколько?

— Несколько штук.

— По сто долларов?

— О, сотенных целая пачка!

— Были и другие?

— Да, десятки и двадцатки.

— И вы хотите убедить меня, что ничего не подозревали об их существовании?

— Клянусь, мистер Мейсон! Я и не думала!

— А что вы прятали в трейлере? Я заметил, что в «Идеал трэйд трейлер-центре» вы намеренно оставили внутри сумочку, чтобы потом туда вернуться и что-то проверить. Что вы там искали?

— Свой дневник.

— И где же он был?

— Там, где никто и не подумал бы его искать.

— Это где же?

— Я бы не хотела раскрывать место.

— А что так?

— Потому что он все еще там.

— Они найдут его.

— Не найдут.

— Где он лежит?

Последовал короткий вздох.

— Внутри есть встроенный шкаф, как раз над колет сами, и если заглянуть в него, то видно, что пол в шкафу прогибается внутрь — там, где в него входят колеса. Но колес, разумеется, не видно, все чисто. Два бугорка на полке внутри шкафа.

— Хорошо, и что же?

— Отделка на полу деревянная, но я сразу же, как увидела, подумала — снизу-то там наверняка не дерево. Я подумала, что со стороны колес должна быть какая-то металлическая защита, ведь грязь же летит, да и дерево гниет со временем. — Мейсон не перебивал. — Знаете, что я сделала? Выкрутила шурупы, и что вы думаете — под деревом оказадся лист металла, выгнутый по форме колеса. Зазора между ним и полом практически не было, но тонкая тетрадка в кожаном переплете уместилась, как там и была. Эта тетрадка и есть мой дневник.

— Что вы в него записывали?

— Все.

— Ну например?

— Где я беру деньги и сколько. Я скрупулезно заносила туда каждый полученный мною доллар.

— И где же вы брали их?

— У Балларда.

— Вы с ума сошли!

Она кивнула.

— А почему это он вдруг стал снабжать вас деньгами?

— Он думал, что ему в конце концов удалось обнаружить, как именно было совершено похищение и кто за этим стоял. Баллард хотел использовать меня в качестве наживки, чтобы заманить в капкан настоящего преступника.

— Называл ли он имя этого преступника?

— Нет.

— Или хотя бы как произошло похищение?

— Тоже нет. — Арлен Дюваль отвела глаза.

— А вам не приходило в голову, что мистер Джордан Л. Баллард мог быть тем самым человеком, который все это и провернул?

— Я так не думаю, мистер Мейсон.

— Почему?

— Он был так добр ко мне.

— Но, может быть, его мучает совесть?

— Нет, мистер Мейсон. Он человек честный и справедливый, и он заработал много денег, занимаясь перепродажей недвижимости и еще кое-чем. У него замечательная голова, острый финансовый ум, и это дело не давало ему покоя. Во что бы то ни стало он хотел поймать похитителя и разоблачить.

— Похитителя или похитителей?

— Похитителя. Он говорил об одном человеке.

— Но все тем не менее выглядит так, — медленно, как бы размышляя про себя, сказал Мейсон, — что участвовали по меньшей мере двое.

— Я передаю вам только то, что он говорил.

— Хорошо. Расскажите, что произошло?

— Вскоре после нашей с вами встречи в клубе я позвонила мистеру Балларду, чтобы сообщить, что мне для вас будут нужны деньги. В то время он снабжал меня ими в неограниченном количестве, говорил, чтобы с расходами я не считалась. А вам предложил послать по почте два банкнота — в тысячу и в пятьсот долларов.

— Вам не кажется, что это довольно глупо — пересылать таким образом крупные денежные купюры?

— Конечно, мне показалось.

— Вы сказали об этом Балларду?

— Да.

— И что же он?

— Улыбнулся и добавил, что мы уже на финишной прямой и что до поимки прикарманившего денежки мерзавца остались считанные дни. Он пообещал также, что отец мой обязательно выйдет на свободу, а мое доброе имя будет восстановлено, если я все сделаю так, как он велит.

— Что еще?

— Еще он упоминал про пятнадцать процентов на-градк тому, кто найдет деньги, и пять тысяч долларов за информацию, которая приведет к аресту преступника или преступников. Но он сказал, что ему лично больше денег не надо, что мы с отцом могли бы оставить их все себе, и тогда отец получит возможность начать какое-нибудь дело.

— Вы с вашим папочкой об этом говорили, сообщали ему?

— В письмах — нет. Их просматривают.

— Но в разговорах говорили?

— Да.

— Итак, полторы тысячи долларов для задатка вы взяли у Балларда и послали их мне, верно я вас понял?

— Да, все правильно. А вы разве не получили?

— Как сказать… Как, говорите, вы их переслали?

— Но, мистер Мейсон, — Арлен Дюваль взволнованно подалась вперед, — вы не могли их не получить. Сначала я хотела отправить заказным, чтобы вручили лично в руки, но мистер Баллард настоял, чтобы они ушли обычной почтой. Сказал — есть тому причины, что так необходимо. Я подумала, что это часть его плана.

— Все ясно, — констатировал Мейсон. — А теперь ответьте: какие-нибудь другие деньги вы мне посылали?

— Другие деньги?

— Да, да.

Девушка замотала головой.

— Только не лгите. Любая ваша ложь сейчас может заточить вас в тюрьму до конца жизни. Посылали ли вы мне еще деньги, еще полторы тысячи долларов?

— Еще полторы тысячи?

Мейсон утвердительно кивнул.

— О Боже! Но где бы я их взяла?

— Я подумал, что вы могли взять их из тайника в трейлере.

— Но я к тем деньгам даже не прикасалась. Не прикасалась в том смысле, что не брала. Да, я их пересчитала, но потом положила обратно и решила немедленно связаться с мистером Баллардом. Я не могла ему не сказать.

— Вы знали, что за вами следят?

— Разумеется.

— Как же вы выбрались?

— В «гелиарах» под кроватью имеется небольшая кладовка. Сделана почти незаметно, и дверца кладовки открывается наружу, то есть если что нужно туда загрузить, то надо выйти, и… а располагается эта дверца не с той стороны, где вход, а с противоположной. Получается, что двери всех трейлеров открываются на правую сторону, а дверца кладовки — на левую.

Мейсон внимательно слушал.

— Я прекрасно знала, что за мной наблюдают, но под кроватью как раз ничего не было. Когда трейлер украли, то вычистили все, что можно.

— И вы использовали этот люк?

— Да. Заползла под кровать, открыла люк, на животе сползла на землю, потом закрыла его и на цыпочках ушла в темноту. Трейлер был между мной и преследователями, а они следили за главной дверью.

— Куда вы пошли?

— Перешла поле для гольфа, добралась до станции техобслуживания, вызвала по телефону такси и поехала к мистеру Балларду. А у него были вы.

— Откуда вы знаете?

— Я слышала ваши голоса.

— Вы слышали и мой голос?

— Но разговаривали двое. Мужчины.

— Мой голос вы слышали?

— Но они сказали, что вы там были и что об этом уже вопрос не стоит, вот я и подумала…

— Говорили ли вы полиции, что слышали мой голос?

— Но это мог быть…

— Говорили ли вы полиции, что слышали мой голос, отвечайте?

— Да.

— Хорошо. Что вы сделали?

— Я знала, что мистеру Балларду не понравилось бы, если б я вошла к нему, когда он с кем-то беседовал, поэтому я обошла дом сзади и стояла там, покуда вы не уехали. Я нашла там какой-то яшик, подставила его под кухонное окно и в этот момент услышала, как спереди перед домом завели автомобиль. Я подумала, что это вы и что вы уехали, забралась на яшик и заглянула в кухню. Я хотела постучать. по стеклу, привлечь его внимание и спросить, могу ли войти. Но мистер Баллард лежал на полу.

— Минуточку, мисс Дюваль, давайте как можно точнее: сколько времени прошло между тем моментом, когда вы услышали, как я завел автомобиль, и тем, когда вы встали на ящик и заглянули в кухню?

— Я забралась на ящик сразу, же, как только услышала, что двигатель заработал.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Мистер Баллард лежал как-то неестественно. Уж очень неподвижно и как-то… а из-под тела у него текло что-то красное. Ну а потом я увидела этот здоровенный кухонный нож в спине.

— Все-таки сколько времени прошло от момента, когда я предположительно уехал, и до того времени, когда вы встали на ящик и заглянули в окно?

— Ну… я думаю, что не более… Вы знаете, полицейские спрашивали то же самое.

— Что вы им ответили?

— Я ответила, что прошла минута или полторы.

— А вы не думаете, что этот промежуток мог быть дольше?

— Нет. Дольше не мог быть. Даже короче, пожалуй…

— Почему тогда вы сказали полиции, что минута или полторы, если полагаете, что на самом деле было меньше?

— Потому что вы мой адвокат, вы меня защищаете и я… я не хотела вас подводить.

— Так сколько же в действительности прошло времени?

— Самое большее — секунд тридцать. Если он провожал вас до дверей, то у него не было бы времени ни на что другое. Только вернуться обратно в кухню, и все.

— Он проводил меня почти до самых дверей. Точнее — до небольшого коридорчика перед входной дверью, а открыл себе я сам.

— В таком случае он едва-едва успел вернуться на кухню, потому что… если, конечно, вы, после того как вышли, не делали там чего-то еще. Походили, может быть, посмотрели. Находясь за домом, ваш голос я не слышала. Услышала только, как завелся мотор.

— Ладно, допустим, — сказал Мейсон, — к этому еще вернемся. А говорили ли вы полиции о том, что это Баллард снабжал вас деньгами?

— Пока еще нет.

— Намерены сказать?

— Я боюсь, что мне придется. Меня приперли к стенке. Господин окружной прокурор считает, что это я убила, и предлагает договориться.

— То есть как договориться?

— Он сказал, что если я дам показания, будто нашу с вами встречу в доме Балларда устроили вы и что вы подавали мне сигнал, опуская и поднимая роликовую шторку, то он позволит мне признать себя виновной в непредумышленном убийстве и я пробуду за решеткой совсем недолго. Он сказал также, что знает наверное, что вы опускали и поднимали шторку с целью подать сигнал мне, и что если я буду говорить правду, то отделаюсь пустяковым сроком.

— Что вы ему ответили?

— Сказала, что хочу подумать.

— А он?

— Он поторопил меня. Сказал, чтобы я приняла решение как можно скорее.

Мейсон усмехнулся:

— Ему хотелось, чтобы вы приняли решение до того, как переговорите со мной, не правда ли?

— Да, он подразумевал это. Он даже сказал, что вы меня отговорите.

— Знайте же, мисс Дюваль: как только вы сделаете подобное заявление, он сможет привлечь меня к ответственности за лжесвидетельство, и это будет означать лишение права адвокатской практики с последующим отбыванием наказания за лжесвидетельство.

Арлен Дюваль невесело опустила глаза.

— Понимаю, мистер Мейсон.

— А вам такое в голову не приходило?

— Я знала, что господину окружному прокурору очень и очень хочется, чтобы я подтвердила, будто вы мне сигналили. Он предлагает все, что угодно.

— Но он не сдержит своего обещания. Он, конечно, сведет дело к непредумышленному убийству. Это он выполнит. Но как только вы окажетесь в тюрьме, он забудет про вас и не пошевелит и пальцем.

— Я думаю, вы правы, мистер Мейсон, но ведь это такая большая разница — непредумышленное убийство, й… — Глаза девушки наполнились слезами, она заплакала.

— И что?

— И убийство высшей категории. С отягчающими обстоятельствами и так далее. Как только представлю, что меня привязывают к холодному металлическому креслу, что я слышу, как в сосуд с кислотой падают шарики цианида, что становится трудно дышать… О Господи, я больше не выдержу!..

— Забудьте об этом, — резко оборвал ее Мейсон, — они вас обрабатывают, пытаются сломить.

Арлен Дюваль вытерла слезы, но губы у нее дрожали.

— Куда вы пошли после того, как поняли, что Баллард мертв?

— Попыталась связаться с доктором Канцлером.

— Вам удалось?

— Нет. Я звонила по городскому. Под вымышленным именем, естественно.

— Вы его не застали?

— Нет. Не было на месте. И сказали, что вернется около полуночи.

— С кем вы разговаривали?

— С его медсестрой.

— Розой Трэйвис?

— Да.

— Она вам нравится?

— Я ее ненавижу, и она мена тоже терпеть не может.

— Поняла ли она, кто звонит?

— Не думаю. Я изменила голос и представилась пациенткой. Сказала, что доктор Канцлер просил обязательно позвонить, если появятся определенные симптомы, и… в общем, сказала, что он мне обязательно нужен.

— Вы звонили ему в офис или на дом?

— На квартиру. Он снимает специальную квартиру, куда сажает на ночь медсестру, и она отфильтровывает ненужных пациентов. Домой ему звонить нельзя.

— Он даже не дал вам свой незарегистрированный домашний номер?

— Нет. Хотел, но не смог.

— Почему?

— Сказал, что этот номер известен только его личной медсестре. Так якобы нужно для дела.

— Значит, с доктором Канцлером вам связаться не удалось?

— Нет.

— Где вас схватила полиция?

— На квартире у подруги. Я пережидала там, чтобы дозвониться до доктора Канцлера.

— Вы ему доверяете?

— Абсолютно. Жизнь бы ему доверила.

— Но тем не менее скрыли от него тот факт, что получали деньги от Балларда.

— Он знал, что кто-то меня финансирует, но кто конкретно, я не говорила, вот и все.

— Но почему? Потому что не доверяете?

— Нет, мистер Мейсон, я пообещала. Дала мистеру Балларду клятву, что никто не узнает. Правда, я видела, что доктора Канцлера это раздражает, и он… не подозревал, нет, но… порой бывал страшно недоволен. И я никак не могла избавиться от мысли, что он подумает обо мне, если со мной что-то случится, а он так и не узнает, откуда поступали деньги. И конечно же я никогда не забывала об отце. Предположив, что кто-то бы вдруг меня убил или я внезапно умерла, что бы тогда все думали? А то, что деньги мне на трейлер дал он, мой папа. И я решила вести дневник, куда записывала в мельчайших подробностях, что и как. А вот б дневнике я доктору Канцлеру сказала. Описала ему, куда пойти и где искать.

Мейсон слегка нахмурился:

— Вы сказали ему, куда спрятали свой дневник?

— Конечно. Ведь кто-то же должен был знать. Умри я, и что тогда? Не для того я его писала, чтобы сгноить, никому не показывая.

— Что ж, пока достаточно, — вздохнул Мейсон. — Вас сейчас пригласят на предварительное слушание. И вам всячески дадут понять, что у них имеются все возможные основания обвинить вас в преднамеренном убийстве с отягчающими вину обстоятельствами. Но если вы предадите меня, покажете что-то, что они просят, но чего вы не видели, то в этом случае они могут классифицировать убийство как непредумышленное.

— А если нет?

— Если нет и если, разумеется, все, что вы только что мне рассказали, — правда, тогда я постараюсь вас вытащить. Но если окажется, что вы мне солгали, я оставляю за собой право в любой момент столкнуть вас за борт. Об этом я говорил с самого начала и повторяю теперь. Это что касается денег. А что касается убийства, то раз уж я взялся представлять вас, доведу это дело до конца.

Арлен Дюваль что-то прикидывала в уме:

— Каковы мои шансы, мистер Мейсон?

— В данный момент не очень хорошие.

— Двадцать пять из ста?

— Пока еще нет.

— Десять из ста?

— Остановимся на пяти. Так будет честнее.

— Но вы вынуждаете меня всерьез обдумать их предложение.

— Нет, мисс Дюваль, — возразил Мейсон, — я всего-навсего пытаюсь выяснить, какую игру вы ведете.

Девушка зарыдала, плечи у нее затряслись.

— Я в-всегда иг-граю ч-честно!..

— Не хочу ничего вам внушать. Делайте, что сочтете нужным, что, по вашему мнению, лучше отвечает вашим интересам.

Мейсон встал со стула, кивнул надзирательнице, что беседа окончена, и вышел.

Покинув здание тюрьмы, он сел в машину и поехал к себе домой.

Телефон зазвонил, когда он еще стоял в прихожей. Номер знали только Делла Стрит и Пол Дрейк, поэтому Мейсон поспешно прошел в комнату и взял трубку.

— Слушаю. Пол, это ты?

— Я, мой дорогой Холмс! Надеюсь, на пенсию ты пока еще не собрался?

— Что у тебя опять?

— Сегодняшний день оказался не такой уж и плохой, Перри!

— Да ну? По мне — так хуже не бывает. Все вверх тормашками, но если и завтра…

— Ты поговорил с клиентом?

— Да, поговорил.

— Как она?

— Плохо, Пол. Рассказала полиции все, чего не следовало. Если их припрет, они ее не пощадят — постараются навесить убийство высшей категории.

— И ничто их не остановит? Почему ты сказал «если их припрет»?

— Потому что Гамильтон Бюргер предложил ей сделку — смягчить убийство до непредумышленного в обмен на заявление, что я опускал и поднимал шторку в доме Балларда для того, чтобы подать ей сигнал.

— Как это отразится на тебе?

— Статья за лжесвидетельство и тюремное заключение. Но я так просто не сдамся. Я заставлю их попрыгать на сковородке.

— Как?

— Подведу к тому, что Арлен признается, чего они от нее хотели, — снизить наказание в обмен на нужное заявг ление. Я выставлю Гамильтона Бюргера в таком свете, что всем станет ясно — этот многими уважаемый прокурор готов посмотреть сквозь пальцы даже на первостатейное умышленное убийство, только бы засадить меня, лишив при этом адвокатского звания.

— И ты мог бы доказать?

— Я бы вытащил Бюргера к свидетельской стойке, а уж тут ты меня знаешь. Если такое произойдет, я ему просто-напросто не оставлю выбора. Либо он вынужден будет признаться, либо начнет врать.

— При условии, конечно, что девушка сказала правду.

— Но подумай сам, Пол, у них на руках почти классическое заранее спланированное убийство со всеми отягчающими обстоятельствами, и если они сведут его до непредумышленного, то никакого другого подтверждения ее рассказа мне и не нужно.

— Ну, ладно, Перри, а теперь послушай хорошие новости. Пари за тобой, я проиграл тебе десять долларов.

— Какие десять долларов?

— Те, что ты поставил на список номеров на листке у Сэккита, если они окажутся номерами банкнотов из числа похищенных.

Мейсон перехватил трубку в другую руку.

— Что? Что ты сейчас сказал?

— Я говорил о списке номеров.

— Откуда ты это узнал?

— Когда мне позвонил Харви Найлз, я рассказал про пленку. Про нашу пленку. Найлз готов биться об заклад, что пленка была в порядке и что фотограф испортил ее у себя в лаборатории. Случайно или нет — неизвестно, но Найлз уверен, что нет. По его словам, кто-то знал, куда мы поехали, и фотографа купили.

— А ты что думаешь?

— Не знаю, Перри. Но дело в том, что Харви вспомнил о последнем кадре на своей предыдущей пленке, помнишь? Ты держал листок в руке, он один раз щелкнул, и пленка кончилась, он стал менять кассеты и тебе уже отдал не старую пленку, а новую. Короче, вернувшись к себе в лабораторию, он эту свою пленку сразу же проявил, и все получилось. Представляешь, тридцать шесть кадров — и ни одного не испорчено? Картинки — хоть сейчас на выставку. Томас-ГоварД-Сэккит-Прим на пляже в компании соблазнительной Афродиты. Есть, как они обнимаются, целуются и даже то, как он ее обнял в последний раз, когда увидел, что мы приближаемся, и принял нас за полицейских. Тебе тогда показалось, что он засунул ей что-то в купальник, и ты был прав, черт подери! У Найлза это все заснято, и если увеличить как следует, то можно различить в руке Сэккита, в той, которой он обнял ее сзади, что-то белое. Он что-то определенно ей засунул. Различить нетрудно, потому что там голая спина, и ничего больше. Купальник почти отсутствует — вырез от плеч и до самой… ну, ты понимаешь.

— И видно, как он что-то ей кладет?

— То-то и оно.

— И видно все номера на последнем кадре?

— Да, Перри.

— Ты их проверил?

— Само собой. И все номера, опубликованные в газете, есть в этом списке на листке Сэккита.

— Значит, листок настоящий.

— Получается, что так.

— Но как Сэккит его достал? Ничего не понимаю.

— В том-то и вопрос, Перри. Сейчас ты можешь поставить всю полицейскую службу с ног на голову, если сообщишь им, что у Сэккита был этот список.

Мейсон немного помолчал.

— Слушай, Пол, я попрошу тебя вот о чем: закажи Найлзу сделать с десяток фотографий одиннадцать на четырнадцать, а пленку пусть упакует в конверт и спрячет где-нибудь в надежном месте. И фотографии надо положить туда, где бы никто не достал. Никто, слышишь?

— Как ты думаешь их использовать? — спросил Дрейк.

— Как? Не знаю. Провалиться мне на этом месте, если знаю. Но это мой единственный козырь.

— Ну что ж, Перри, я искренне желаю, чтобы это был туз.