Судебный процесс «Народ штата калифорния против Виктории Брэкстон»[3] открылся в обстановке напряженного ожидания, столь характерного для спортивной борьбы двух лидеров чемпионата, которые до этого не знали поражения. Пытаясь мысленно разобраться в ситуации, Перри Мейсон окинул взглядом переполненный зал. Мало на кого он мог рассчитывать, чтобы отразить или, по крайней мере, ослабить тот удар, который приготовился нанести ему окружной прокурор. Мейсон пока не знал, какими козырями тот располагал.

Окружной прокурор Гамильтон Бюргер, седоватый, с повадками увальня-медведя, с трудом скрывал внутреннее ликование, что наконец-то у него превосходное выигрышное дело без каких-либо осложнений и подводных камней. Словно опытный игрок, он в начале процесса совершал предварительные ходы со спокойной уверенностью человека, знающего, что у него на руках козырные карты. У обвинения были факты, которые соткали целую паутину косвенных улик, вполне достаточных для передачи дела на рассмотрение Большого жюри. Однако их вряд ли хватило бы для вынесения приговора на судебном заседании. Мейсон был уверен, что Гамильтон Бюргер несомненно держит в резерве улику, которая может решить исход дела.

Поэтому Перри Мейсон, как стратег-ветеран судебных заседаний, работал осторожно, мастерски используя преимущества любой, самой мельчайшей процедурной детали, которая, по его мнению, могла бы принести хоть какую-то пользу, двигаясь ощупью и осмотрительно, реально сознавая и твердо понимая, что обвинение приготовило для него ловушку, и если он хоть на мгновение потеряет бдительность, то неминуемо провалится в пропасть.

Ни Перри Мейсону, ни людям из Детективного агентства Дрейка не удалось выяснить, какую улику припрятал окружной прокурор. Единственное, что удалось узнать, что обвинение, тщательно охраняя улику, рассчитывает, что ее представление в подходящее время произведет эффект разорвавшейся бомбы. Словом, адвокат оказался в таком положении, когда мог рассчитывать лишь на свои силы, на свою наблюдательность, на умение вести перекрестный допрос, с помощью которого ему удавалось добыть нужные ему факты из уст враждебно настроенных свидетелей.

Получилось так, что Перри Мейсон, несмотря на многочисленные казуистические уловки с целью заставить обвинение раскрыть свои козыри, в конце концов был вынужден войти в зал судебных заседаний, ничего не зная об аргументах оппонента, кроме голой схемы, которую тот использовал для поддержки обвинительного акта Большого жюри. Среди судебных знатоков заключались сделки один к пяти против клиентки адвоката.

На отбор присяжных в жюри времени ушло мало. Мейсон указал, что желает лишь справедливого и беспристрастного суда, а Гамильтон Бюргер, как этого следовало ожидать, был готов согласиться с кандидатурами любых двенадцати граждан, которые будут решать вопрос о виновности подсудимой, так как был уверен в неотразимости своей улики. Газетные репортеры с нетерпением ожидали вступительное заявление Гамильтона Бюргера, где он представит дело в общих чертах, и в котором от него ожидаются веские доказательства; однако опытные юристы знали, что Бюргер даже не намекнет в этой начальной стадии игры, какого рода козыри у него на руках. Окружной прокурор, пылая от возбуждения и предвкушая триумф, открыл судебное заседание. Обрисовав в нескольких фразах положение вещей, а именно, что Виктория Брэкстон отравила свою сестру, вручив ей три пятигранных таблетки мышьяка, зная, что ее сестра оставила завещание, окончательно отказав подзащитной половину своей собственности, оцениваемой почти в полмиллиона долларов, Бюргер заявил следующее:

— «Я должен, кроме того, сообщить вам, многоуважаемые леди и джентльмены, члены жюри присяжных, что в этом деле обвинение не имеет желания воспользоваться какими-то техническими преимуществами против подзащитной. Обвинение предоставит не только основную улику, но и показания различных свидетелей, которые расскажут вам о целом ряде событий, приведших к трагической смерти Элизабет Бейн. Эта улика не укладывается в рамки обычного юридического шаблона, а будет представлять полное, раскрытие нашей версии. Мы обрисуем краткими четкими мазками для вас, леди и джентльмены, общую панораму событий, предшествовавших преступлению, подкрепив ее ключевой уликой. Возможно, вы посчитаете, что улика в этом деле в какой-то степени нетрадиционна, если ее рассматривать с точки зрения обычной процедуры доказательств по уголовным делам, но, вдумавшись внимательно, вы неизбежно придете к заключению, что улика в этом деле в какой-то степени нетрадиционна, если ее рассматривать с точки зрения обычной процедуры доказательств по уголовным делам. Однако, проанализировав внимательно, вы неизбежно придете к заключению, что подзащитная виновна в убийстве первой степени, тщательно и сознательно спланированном, исполненном в сложившихся обстоятельствах самым безжалостным образом, беззащитной жертвы, что делает неизбежным вынесение присяжными без права апелляции вердикта виновности в убийстве первой степени и обязательного приговора к смертной казни».

Гамильтон Бюргер кончил читать, с подчеркнутым достоинством поклонился суду, вернулся к месту обвинителя, сел и со знанием посмотрел на судью.

— Желает ли защита на этой стадии сделать вступительное заявление? — осведомился судья Ховисон.

— Ваша честь, нет, не на этой стадии, — почтительно заявил Мейсон. — Мы предпочли бы сделать вступительное заявление, когда мы будем представлять наше дело.

— Прекрасно. Господин окружной прокурор, вызывайте вашего первого свидетеля.

Гамильтон Бюргер уселся поудобнее в большое кресло за столом обвинителя и передал право вести предварительное судопроизводство двум своим заместителям — Дэвиду Грешэму и Гарри Сейбруку; последний, в пух и прах разбитый Мейсоном на суде по делу Нелли Конуэй, жаждал реванша и так все устроил, чтобы получить назначение выступать помощником именно в этом деле. Первыми были вызваны дневная сиделка и судебный патологоанатом, которые показали, что перед смертью у Элизабет Бейн были обнаружены явные признаки отравления мышьяком, что вскрытие после ее смерти выявило такое количество мышьяка во внутренних органах и мышечных тканях, которого было вполне достаточно для неизбежного летального исхода. Вывод патологоанатома был неоспорим — единственной причиной смерти покойной явилось отравление мышьяком.

Заверенная копия завещания гласила, что упомянутое завещание было исполнено рукой Элизабет Бейн и датировано днем ее смерти, что по нему все недвижимое имущество, капитал и другие ценные бумаги были завещаны сводному брату Джеймсу Брэкстону и сводной сестре Виктории Брэкстон, подзащитной в указанном деле.

После того как эти предварительные свидетельские показания завершились, Гамильтон Бюргер взял бразды обвинения в свои руки, отказавшись от роли наблюдателя за ходом процесса.

— Вызовите доктора Харви Кинера, — попросил он.

Доктор Кинер, худощавый, аскетического вида мужчина, словно списанный с картины о профессиональном враче, вплоть до остро торчащей бородки как у художника Ван Дейка, в темных очках в пластмассовой оправе, занял место свидетеля. Он скороговоркой представил себя как врача-практика и хирурга, в коем качестве он и пребывал 17 сентября.

— Итак, рано утром 17 сентября, — задал вопрос Гамильтон Бюргер, — вас срочно вызвали к одной из ваших пациенток?

— Так точно, сэр.

— Доктор, в какое время вас вызвали?

— Приблизительно в восемь сорок пять. Я не могу точно указать время, но это было где-то в промежутке от восьми сорока пяти до девяти часов.

— И вы немедленно отправились осматривать пациентку?

— Отправился. Так точно, сэр.

— Как звали пациентку?

— Элизабет Бейн.

— Теперь, доктор, сосредоточьте ваше внимание конкретно на симптомах, которые вы сами обнаружили, придя к своей пациентке, а не на том, что, возможно, вам сказала дневная сиделка, изложите просто, что вы обнаружили.

— Типичные симптомы отравления мышьяком, проявляющиеся в гастроэнтерологических нарушениях, сильной жажде, острых болях, характерной рвоте. Пульс был нерегулярный, слабо прощупывался, кожа была влажная и холодная на ощупь. Это были, можно сказать, прогрессирующие симптомы, и я наблюдал их весь период, приблизительно от времени моего прибытия до момента смерти, которая произошла около одиннадцати сорока в то же утро.

— Пациентка находилась в сознании?

— Приблизительно до одиннадцати часов.

— А был ли проведен химический анализ для проверки вашего диагноза?

— Я сохранил материал, который был выделен для более тщательного анализа, но химическое исследование на скорую руку выявило наличие мышьяка в рвоте, причем симптомы были настолько характерны, что я в сущности был уверен в моем диагнозе через несколько минут после прихода.

— Теперь скажите, был ли у вас какой-либо разговор с пациенткой о способе вручения ей яда?

— Был.

— Делала ли она вам какое-либо заявление в то время о том, кто вручил ей яд?

— Делала.

— Будьте любезны огласить, что она заявила относительно способа вручения яда и кем?

— Ваша честь, минуточку, — вмешался Мейсон. — Вопрос обвинения несущественный, не относящийся к делу, и следовательно, неправомочный. К тому же он основан на слухах.

— Это не слух, — ответил Гамильтон Бюргер. — Пациентка все-таки умерла от отравления мышьяком.

— Ваша честь, вопрос в том, — продолжил Мейсон, — знала ли она, что умирает.

— Да, — согласился судья Ховисон, — думаю, господин окружной прокурор, что это крайне важная предпосылка к так называемой предсмертной декларации…

— Превосходно, если защита желает оставаться на уровне малосущественных процедурных деталей, я изложу и эту сторону дела. Доктор, знала ли пациентка, что она умирает?

— Протестую, так как вопрос наводящий и предполагает определенный ответ, — тут же прервал Бюргера Мейсон.

— Протест принят, — так же молниеносно отреагировал судья Ховисон.

*- Ваша честь, хорошо, — раздраженно сказал Бюргер, — доктор Кинер дипломированный, профессиональный врач. Он слышал дискуссию и, естественно, понимает вопрос. Но так как защита явно намерена, судя по всему, и дальше затягивать время, используя для этого любые возможные процедурные уловки, то мне придется перефразировать свой вопрос. Хотелось бы, конечно, знать, как долго мы будем ходить вокруг до около. Итак, доктор, каково было психическое состояние миссис Бейн в тот момент, и была ли надежда на ее выздоровление?

— Протест, вопрос необоснован, — Мейсон был неумолим.

— Мистер Мейсон, — вмешался судья Ховисон, — вы, я надеюсь, не ставите под сомнение профессиональную пригодность доктора Кинера?

— Ваша честь, ставлю под сомнение, но не как врача, а как толкователя чужих мыслей, — скромно заметил Мейсон. — Анализ последнего слова умирающего, или предсмертной декларации, как ее еще называют в судебной практике, состоит в том, чтобы доподлинно убедить, осознавал ли умирающий, что он действительно умирает и что смерть неминуема. Только в положительном случае последние слова умирающего, в том числе и о возможной причине смерти, особенно, если эта смертельная болезнь произошла неожиданно, могут быть рассмотрены в качестве свидетельства.

— Ваша честь, — раздраженно возразил Гамильтон Бергер, — я докажу и попрошу считать частью моего обвинительного заключения, что подзащитная осталась наедине в комнате с Элизабет Бейн, что лекарство, предназначенное для Элизабет Бейн, было положено на блюдце, что подзащитная тайком подменила это лекарство тремя пятиугольными таблетками мышьяка, что, когда покойная проснулась приблизительно в шесть сорок Пять утра, подзащитная сказала ей: «Вот твое лекарство» — и дала ей три пилюли или таблетки, которые подменили лекарство, ранее оставленное доктором Кинером.

— Тогда действуйте и докажите это, — с вызовом бросил Мейсон, — но докажите уместной и относящейся к делу уликой.

— Я думаю, — сказал судья Ховисон, — чтобы составить предсмертную декларацию, вы намерены доказать, что пациентка знала о неминуемости смерти.

— Именно это я и намереваюсь сделать, — подчеркнул Гамильтон Бюргер, — я задал вопрос доктору о том, каковы были рамки психического состояния пациентки.

— А на этот вопрос, — разъяснил Мейсон, — должен ответить не доктор, пытающийся читать мысли пациентки, а только сама пациентка.

— Она заявила, что умирает.

Гамильтон Бюргер послал торжествующую улыбку Мейсону.

— Можете вы привести ее точные слова?

— Могу, — подтвердил доктор Кинер. — В свое время я записал их, думая, что они могут оказаться важными. Если мне только будет позволено свериться с собственной записью, которую я составил в то время, то я быстро освежу свою память.

Специфический язык доктора, его смелое поведение в свидетельской ложе явно говорили, что он не новичок в судебном зале и прекрасно знает, как обезопасить себя. Он вынул записную книжку из своего кармана.

— Минуточку, — Мейсон поднял руку, — я хотел бы ознакомиться с записью, то есть я хотел бы взглянуть на нее прежде, чем свидетель прочтет ее, чтобы освежить свою память, как он выразился.

— Будьте любезны, — Бюргер сделал широкий жест.

Мейсон прошел к свидетельской ложе и посмотрел в записную книжку.

— Прежде чем доктор освежит свою память, я хотел бы задать несколько вопросов для более точного определения подлинности представленного свидетелем документа.

— Прекрасно, — разрешил судья Ховисон, — можете задавать вопросы.

— Доктор, эта запись, которая здесь сделана, исполнена вашей собственной рукой?

— Так точно, сэр.

— Доктор, когда она была сделана?

— Она была сделана приблизительно в то же время, когда пациентка сделала мне заявление.

— Под пациенткой вы подразумеваете Элизабет Бейн?

— Так точно, сэр.

— Она исполнена ручкой и чернилами?

— Так точно, сэр.

— Каким пером, какими чернилами?

—,Мрей самопишущей ручкой, наполненной чернилами из бутылочки, которую я держу в моем бюро. Мистер Мейсон, могу заверить вас, что никакого злого умысла относительно чернил у меня не было.

По залу прокатилась волна смеха, судья Ховисон подавил ее, слегка подняв бровь.

— Нимало в этом не сомневаюсь, доктор, — продолжил Мейсон. — Далее, в какое время было сделано это заявление?

— Незадолго до того, как пациентка потеряла сознание.

— Незадолго, доктор, понятие относительное. Можете сказать поточнее?

— Ну я бы сказал, возможно, за полчаса.

— Пациентка, таким образом, потеряла сознание в пределах часа после того, как это заявление было сделано?

— Так точно, сэр. Коматозное состояние.

— Если позволите, доктор, разрешите мне взглянуть на эту записную книжку, — попросил Мейсон и, не ожидая разрешения, перелистал несколько страничек.

— Минуточку, — вмешался Гамильтон Бюргер, — протестую, чтобы защита рылась в частных документах доктора Кинера.

— Это не частный документ, — возразил Мейсон. — Это — записная книжка, которую свидетель намеревается предъявить с целью освежить свою память. Я имею право проверить находящиеся рядом страницы и на перекрестном допросе спросить доктора о записной книжке.

Прежде чем Бюргер смог что-нибудь возразить, Мейсон, держа в руках записную книжку, повернулся к доктору Кинеру и спросил:

— Доктор, вы привыкли делать записи в этой книжке методично и в последовательном порядке или вы просто открываете первую попавшую страницу и на свободном листочке делаете запись?

— Конечно нет. Я веду книжку организованно, заполняю одну страничку, затем перехожу к следующей.

— Понятно, — кивнул Мейсон. — Вернемся к записи, которую вы сюда занесли и которую хотите сейчас использовать, чтобы освежить память относительно слов Элизабет Бейн, которые она произнесла, заявляя, что умирает. Мой вопрос: последние ли это слова, Записанные в вашей книжке?

— Так точно, сэр.

— С тех пор прошло не так уж много времени и, я понимаю, не так уж мало было пациентов?

— Пациенты были, да, сэр.

— Почему же вы ничего не заносили в записную книжку после того, как Элизабет Бейн сделала вам заявление?

— Потому что я зачитал это заявление полиции, когда она появилась в доме покойной, и полицейские сразу же забрали эту книжку как улику, и с тех пор она была в их распоряжение.

— До каких пор, доктор?

— До сегодняшнего утра, когда ее мне вернули.

— Кто?

— Окружной прокурор.

— Понимаю, — медленно произнес Мейсон, улыбаясь, — задумка, оказывается, была такова, что окружной прокурор должен задать вам вопрос, записали ли вы, хотя бы кратко, точные слова покойной, а вы выхватываете из кармана записную книжку…

— Протест, — закричала Гамильтон Бюргер, — это, собственно говоря, не перекрестный допрос.

— Полагаю, ваша честь, это показывает предубежденность свидетеля.

— Думаю, это показывает больше искусство обвинителя, — судья Ховисон улыбнулся. — Полагаю, что вы, мистер Мейсон, уже записали в свой актив одно очко. Поэтому я не вижу причин, чтобы разрешать вам вести допрос в его нынешней форме. Свидетель уже заявил, что записная книжка была взята полицией и была возвращена ему сегодня утром.

— Я только хотел выяснить, почему в записной книжке нет пометок, следующих за записью свидетеля о заявлении, сделанном Элизабет Бейн накануне смерти. Итак, именно в этом причина отсутствия каких-либо записей в вашей записной книжке после указанной даты? — вновь обратился-Мейсон к доктору Кинеру.

— Так точно, сэр.

— Сейчас, — спросил Гамильтон Бюргер саркастически, — вы, может быть, разрешите свидетелю продолжить показания?

— Придется немного подождать, — обезоруживающе улыбнулся Мейсон, — я еще должен задать свидетелю несколько вопросов относительно идентификации этой записи. Это написано вами собственноручно, доктор?

— Так точно, сэр.

— И было совершено в пределах нескольких минут после сделанного заявления?

— Да, сэр.

— Что подразумевается под несколькими минутами?

— Я бы сказал, в пределах четырех или пяти минут, в крайнем случае.

— Вы записали это заявление потому, что считали его важным?

— Именно так.

— Вы знали, что ее слова могут стать важной уликой?

— Именно так.

— Другими словами, вы и раньше выступали свидетелем в суде, были в курсе юридических требований, предъявляемых к предсмертной декларации, и вы знали, что для признания предсмертной декларации юристами необходимо доказать, что пациентка осознавала, что она умирает?

— Да, сэр.

— И вы произвели эту запись, потому что боялись доверять своей собственной памяти?

— Я бы не сказал этого. Нет, сэр.

— Зачем же тогда вы делали запись?

— Потому что я знал, что когда какой-нибудь ловкий адвокат начнет пытать меня в суде, какие точно слова произнесла умирающая перед кончиной, то я всегда бы смог ответить ему, как бы он ни пытался меня сбить.

Снова в зале раздались смешки.

— Понимаю, — сказал Мейсон. — Вы знали, что вас будут допрашивать по этому вопросу, и вы пожелали быть во всеоружии, чтобы справиться с защитой при перекрестном допросе?

— Если вам нравится такой вариант, то именно так, сэр.

— Тогда, — задал вопрос Мейсон, — подтверждаете ли вы слова пациентки относительно того, как ей вручили яд?

— г Да, подтверждаю, именно это она и заявила.

— И вы, доктор, однако, не посчитали это заявление особенно важным?

— Напротив, я именно так и посчитал. Это самая важная часть предсмертной декларации.

— Тогда почему вы не записали об этом в вашей книжке, с тем чтобы, когда некий ловкий адвокат начнет допрашивать вас о точных выражениях умирающей пациентки, вы смогли бы привести их?

— Я как раз сделал такую запись, — сердито ответил доктор Кинер. — Если вы снова взглянете на страницу, то найдете запись с точными словами пациентки.

— И когда была сделана эта запись? В пределах пяти минут?

— В пределах пяти минут, да. Возможно, меньше пяти минут.

— В пределах четырех минут?

— Я бы сказал, это произошло в пределах одной минуты.

— А как относительно заявления пациентки о своей смерти? Вспомните хорошенько, когда оно было записано в вашей книжке?

— Я бы сказал, что оно также было записано в течение одной минуты.

— Но, — заметил Мейсон, иронически улыбаясь, — заявление пациентки относительно того, кто вручил ей лекарство, сделано на странице, предшествующей ее заявлению, что она умирает.

— Естественно, — саркастически ответил доктор Кинер. — Вы уже спрашивали меня об этом. Я рассказал вам, я сделал свои записи в этой книжке в хронологическом порядке.

— Ага, значит, заявление, кто вручил лекарство, было сделано до того, как пациентка заявила, что она знает, что умирает?

— Я бы не сказал этого.

— Хорошо, тогда я спрашиваю об этом.

— Откровенно говоря, — спохватился доктор Кинер, внезапно поняв, в какую ловушку его завлекают, — я не могу вспомнить точную последовательность этих заявлений.

— Но вы, доктор, сами только что утверждали, что заносите ваши заметки в эту книжку в хронологическом порядке? Вы заявили об этом удивительно убежденно и эмоционально, по крайней мере, два раза.

— Ну да.

— Итак, в то время, когда пациентка объявила вам относительно лекарства, она еще не делала заявления о своей скорой смерти?

— Я не могу сказать этого.

— Вам и не нужно делать этого, — нравоучительно заметил Мейсон. — Ваша записная книжка говорит за вас.

— Ну это неточность моей памяти.

— Значит, доктор, ваша память неточна, не так ли?

— Нет, сэр.

— Судя по всему, есть основания для подобных сомнений!

— Что вы подразумеваете?

— Вы опасались, что не сможете точно вспомнить, что случилось и какова точная последовательность событий, и поэтому вы, не доверяя собственной памяти, произвели записи в этой книжке с тем, чтобы никакой ловкий адвокатше мог поймать вас при перекрестном допросе?

Доктор Кинер неловко заерзал на месте.

— О, ваша честь, — вмешался Гамильтон Бюргер, — я думаю, что этот перекрестный допрос чрезмерно затянулся, и я уверен…

— А я так не считаю, — резко возразил судья Хови-сон. — В понимании суда необходимым формальным условием признания предсмертной декларации умирающего является безусловное понимание им неизбежности своей смерти, и он делает свое предсмертное заявление именно в этом смысле.

— Ну, — сказал доктор Кинер, — я не могу ответить на этот вопрос лучше, чем уже ответил.

— Спасибо, — поблагодарил адвокат. — У меня все.

— Хорошо, — начал Гамильтон Бюргер, — защита, по всей видимости, закончила допрос. Продолжайте, доктор, и расскажите, освежив вашу память по заметкам в записной книжке, что заявила Элизабет Бейн.

— Теперь я протестую, — сказал Мейсон, — на том основании, что этот вопрос не относится к делу как неправомочный и несущественный. Доктор, а это сейчас совершенно очевидно, дает показания о заявлении пациентки, сделанном в значительном временном интервале после ее декларации о даче ей лекарства, и это заявление окружной прокурор пытается представить как свидетельское показание.

— Протест поддержан, — быстро сказал судья Хо-висон.

— Ваша честь, я… — Лицо Бюргера побагровело.

— Думаю, ситуация на настоящий момент ясна. Если вы желаете продолжать допрос доктора Кинера с целью выяснения соотносительности времени, когда эти заметки были сделана, то вопросы будут разрешены, но на настоящем этапе свидетельского показания протест должен быть поддержан.

— Хорошо, я временно удаляю доктора Кинера и вызываю другого свидетеля, — неохотно сказал Гамильтон Бюргер. — Я до своего доберусь другим путем.

— Прекрасно, — сказал судья Ховисон. — Вызывайте своего следующего свидетеля. С вами, доктор, пока все. Можете отойти на некоторое время.

— Вызовите Нелли Конуэй, — произнес Гамилтон Бюргер с видом игрока, собирающегося предъявить своей самый крупный козырь.

Нелли Конуэй прошла к свидетельской ложе, была приведена к присяге, после обычных предварительных вопросов, таких, как фамилия, адрес и род занятий, Гамильтон Бюргер спросил ее:

— Вы знакомы с Натаном Бейном, ныне здравствующим мужем покойной Элизабет Бейн?

— Да, сэр.

— И были наняты им как сиделка, чтобы ухаживать за Элизабет Бейн?

— Да, сэр.

— И вечером шестнадцатого и утром семнадцатого сентября этого года вы работали сиделкой?

— Да, сэр.

— А теперь будьте внимательны: в промежуток времени между вечером шестнадцатого или утром семнадцатого передавали ли вы распоряжение подзащитной по этому делу относительно лекарства, которое должно было быть вручено покойной Элизабет Бейн?

— Передавала. Да, сэр.

— И эти инструкции были сообщены подзащитной?

— Да, сэр.

— А где было оставлено лекарство?

— Лекарство было оставлено на блюдце на столике возле кровати в пределах нескольких футов от Элизабет Бейн.

— Из чего состояло лекарство?

— Из трех пятигранных таблеток.

— Кто вам дал это лекарство?

— Оно было вручено мне лично доктором Кинером.

— Когда?

— Около семи часов вечера шестнадцатого, когда доктор Кинер приходил с послеобеденным визитом.

— Кто находился в комнате, когда вы беседовали с подзащитной?

— Только Элизабет Бейн, которая спала, и Виктория Брэкстон.

— И что вы сказали ей?

— Я передала ей, что, если миссис Бейн проснется после шести часов утра, она должна принять это лекарство, но его нельзя давать ей до шести.

— И это было лекарство, которое вы получили непосредственно от доктора Кинера?

— Да, сэр.

— Приступайте к перекрестному допросу! — неожиданно предложил Гамильтон Бюргер.

— Вы понятия не имели, из чего состояло лекарство? — тональность вопроса Мейсона была небрежной и спокойной.

— Я только знаю, что это были три таблетки, и все.

— Давать миссис Бейн лекарство, которое выписывалось для нее врачом, входило в круг ваших обязанностей?

— Да, сэр.

— И вы выполняли эти обязанности?

— Да, сэр.

— И вам платили, чтобы вы это делали?

— Да, сэр. Хотя мне не заплатили за мою работу в ночь с шестнадцатого на семнадцатое, но это не так важно.

— Имеете ли вы в виду, что вам никто не платил, чтобы вы давали лекарство миссис Бейн в ночь с шестнадцатого на семнадцатое?

— Я знаю, куда вы метите, — сказал Гамильтон Бюргер, — и вам не надо бы петлять вокруг да около, мистер Мейсон. Обвинение не имеет возражений. Дверь открыта, — и Гамильтон Бюргер самодовольно улыбнулся, — входите, не задерживайтесь.

— Мистер Бейн действительно заплатил мне, — сказала Нелли Конуэй, — некоторую сумму денег вечером шестнадцатого. Но это была не обычная плата за мои услуги в качестве сиделки, а полагавшееся мне вознаграждение в соответствии с договоренностью, достигнутой между мной и мистером Бейном. И тем не менее я вручила миссис Бейн лекарство, которое ее муж попросил, чтобы я ей дала.

— Лекарство? — удивление Мейсона казалось неподдельным.

— Ну несколько таблеток.

— Сколько?

— Три.

— Какого размера?

— Пятигранные таблетки обычного размера.

— И их вам дал мистер Бейн, чтобы вы вручили их его жене?

— Да, сэр. Вначале их было четыре, но одну я отдала вам, а три другие у меня остались, и, когда мистер Бейн попросил меня проследить, чтобы его жена их приняла, я это сделала.

— Когда?

— После того как доктор Кинер ушел, я отдала миссис Бейн эти три таблетки.

— Те самые, которые вручил Натан Бейн, ее муж?

— Да, сэр.

Гамильтон Бюргер с видимым наслаждением растянул рот в улыбке.

— Откуда вы взяли эти таблетки для миссис Бейн?

— Их передал мне ее муж, вы ведь меня об этом уже спрашивали.

— Я имею в виду, где они находились непосредственно перед вручением. Где они были?

— Я принесла вначале эти таблетки к вам в контору, — довольно бойко начала она, как будто раньше старательно заучила все свои слова. — Я рассказала вам о беседе, и вы сообщили мне, что лекарство безобидно и что оно не содержало ничего, кроме аспирина. Затем вы мне выставили счет за консультацию в один доллар. Вы положили обратно три из этих таблеток в маленький стеклянный пузырек, который запечатали в бумажный пакет, написав на нем две фамилии: вашу и мою. Таким образом, когда мистер Бейн вновь попросил меня дать эти таблетки своей жене, я не стала отказываться, ибо вы сами сказали мне, что в них содержится обыкновенный аспирин.

— Я вам это говорил? — задал вопрос Мейсон.

— Да, и вы к тому же выставили мне счет за то, что это сказали. У меня есть ваша расписка.

— Я заявил вам, что таблетки, которые были у вас, содержали лишь аспирин?

— Ну да, ведь вы взяли одну из таблеток на анализ и сообщили мне, что она содержала лишь аспирин.

— Одна из четырех, — уточнил Мейсон. — Вы ведь не знали, что было в остальных трех.

— Разумеется, нет, но я полагала, что если бы в них было что-то не то, то вы бы мне их не вернули, и тогда я не стала бы давать их миссис Бейн. Я обратилась к вам за советом как к юристу и заплатила вам гонорар за ваши услуги.

Гамильтон Бюргер нарочито громко засмеялся.

— Должен ли я понимать, что вечером шестнадцатого вы открыли именно этот пакет, взяли три оставшиеся таблетки из стеклянного пузырька и дали их миссис Бейн?

— Да, сэр, именно это я сделала.

— И что случилось?

— Ничего не случилось, кроме того, что она впервые провела ночь гораздо лучше и спокойнее.

— Как вы полагаете, — задал вопрос Мейсон, — могли ли эти таблетки содержать мышьяк или какой-либо другой яд?

— Все, что мне было известно об этом, мне сказал сам мистер Бейн: эти таблетки были нужны для восстановления сна, к тому же вы меня заверили, что это — аспирин, — она быстро и бойко выпалила слова, как будто произносила хорошо заученный ответ на ожидаемый вопрос.

Гамильтон Бюргер демонстративно торжествовал и не пытался этого скрыть.

— Итак, — резюмировал Мейсон, — из сказанного вами вполне можно допустить, что вы, видимо, сами вручили Элизабет Бейн три пятигранных таблетки мышьяка вечером шестнадцатого чуть-чуть позже семивосьми часов вечера?

— Я дала ей безвредные успокаивающие таблетки.

— У меня все, — сказал Мейсон.

— Других вопросов не имею, — в свою очередь произнес Гамильтон Бюргер. — Далее, если суд не возражает, мы вновь вызовем доктора Кинера в свидетельскую ложу.

— Очень хорошо. Свидетель, прошу вас.

Доктор Кинер снова прошел в свидетельскую ложу.

— Доктор, — обратился к нему Гамильтон Бюргер, — я хотел бы спросить вас как профессионала, когда, по вашему мнению, обнаружились бы симптомы отравления, если бы Элизабет Бейн дали принять три таблетки с мышьяком приблизительно в восемь часов вечера.16 сентября?

— Зная состояние пациентки, — сказал доктор Кинер, — я ожидал бы появление симптомов в рамках одного-двух часов, максимум через два часа после приема яда.

— А теперь, — Гамильтон Бюргер продолжил, — вы слышали показания последнего свидетеля о том, что вы передали ей три пятигранных таблетки для вручения Элизабет Бейн утром семнадцатого?

— Совершенно правильно. В любой момент, когда она проснется после шести часов утра.

— Доктор, каков состав этих таблеток?

— В них содержались сода, ацетилсалициловая кислота и люминал..

— Мышьяка в них не было?

— Ни в коем случае.

— Эти таблетки, доктор, были приготовлены под вашим присмотром?

— В соответствии с рецептом, который я выписал. Там были определены весьма точные пропорции. Я могу заявить, что в то время проблема для меня, как врача, заключалась в том, чтобы прописать подходящие успокаивающие средства больной, которые, не нарушая пищеварения, эффективно бы подавляли состояние крайней нервозности, что было характерным для реакции пациентки на ее физическое состояние и внешние раздражители.

— А теперь, — в голосе Гамильтона Бюргера появились триумфальные нотки, — видели ли вы вновь те же самые три таблетки в какой-то момент после передачи этих пилюль сиделке Нелли Конуэй вечером шестнадцатого?

— Видел. Так точно, сэр.

— Когда же?

— Около трех часов пополудни семнадцатого.

— Те же самые таблетки?

— Так точно, сэр. Те же самые таблетки.

— А теперь, — улыбаясь, произнес Гамильтон Бюргер, — Мейсон, можете приступать к перекрестному допросу.

— Как вы определили, что это те же самые таблетки? — спросил Мейсон.

— Потому что я сделал их анализ.

— Сами занимались анализом?

— Его проделали в моем присутствии и под моим наблюдением.

— И что вы обнаружили?

— Обнаружили, что это были те же таблетки, которые я предписал. Они содержали идентичные пропорции соды, люминала и ацетилсалициловой кислоты.

— Где вы обнаружили эти пилюли?

— Я нашел их в комнате, в корзинке для использованных бинтов, ваты и других подобных вещей, что выбрасывались при обслуживании или, другими словами, в процессе лечения пациентки.

— Когда эти пилюли, или таблетки, были найдены?

— Их нашли…

— Минуточку, — прервал его Мейсон, — прежде чем вы ответите на этот вопрос, разрешите задать вам еще один. Обнаружили вы их сами?

— Так точно, сэр. Я действительно сам их нашел. Я предложил обыскать всю комнату. Откровенно говоря, я искал…

— Не важно, что вы искали, — сказал Мейсон. — Просто отвечайте на вопрос. У вас есть информация, которую вы знаете, и не надо ничего придумывать лишнего. Тем более, что вы уже выступали свидетелем. Я просто спрашиваю, сами ли вы нашли их?

— Так точно, сэр. Я лично проверил ту корзинку и нашел одну таблетку, затем еще две.

— Как вы далее поступили?

— Обратил внимание полиции на этот факт, после чего таблетки поместили в коробку с целью определения их химического состава.

— Какие анализы были проведены?

— Минуточку, ваша честь, минуточку, — возразил Гамильтон Бюргер. — Это выходит за рамки перекрестного допроса. Я спросил свидетеля прямо, видел ли вновь он те же самые пилюли, или таблетки? У меня нет сейчас возражений, если свидетель будет давать показания при перекрестном допросе, какие анализы были проведены, чтобы установить подлинность таблеток, но я возражаю против любых других вопросов.

— Но разве можно установить подлинность пилюль без Проведения анализа? — задал вопрос судья Ховисон.

— Не обязательно, ваша честь.

— Ну как я понимаю, вопрос может быть обоснован только в том случае, если его задавали для получения ответа по проведенным анализам с целью выяснения каких-либо иных обстоятельств, с которыми свидетель знаком. Тем не менее я не вижу…

— Я дам разъяснения в соответствующее время, ваша честь, — сказал Гамильтон Бюргер, — но я попросил бы разрешения выдвигать конкретные обвинения так, как я сочту необходимым.

— Прекрасно, свидетель понимает, что вопрос ограничивается анализами, которые были сделаны с целью установления подлинности таблеток? — спросил судья Ховисон.

— Эти анализы производили полицейский специалист-химик, я и консультирующий химик из фармацевтической фирмы в присутствии двух офицеров из полиции. В результате было точно установлено, что именно эти таблетки я прописал. Те самые три таблетки, что я оставлял для миссис Бейн, чтобы ей дали после шести часов утра. В этом нет сомнений, но что за подмена была совершена…

— Минуточку, доктор, — резко упрекнул Мейсон. — Вы все время стараетесь забежать вперед и вставить ваши догадки и аргументы в свидетельские показания. Ограничивайтесь, пожалуйста, ответами на конкретные вопросы.

— Очень хорошо, — перебил доктор Кинер, — это безусловно были те же самые таблетки.

— Другими словами, у них была тождественная формула?

—'Совершенно верно.

— И, между прочим, доктор, используете ли вы равнозначно термины пилюли и таблетки?

— В широком смысле, если говорить непрофессионально, то да. Обычно я предпочитаю ссылаться на пилюли как на нечто круглое, покрытое оболочкой снаружи, в то время как таблетки, как правило, имеют плоскую ромбовидную форму и не покрыты оболочкой. Однако в непрофессиональном смысле я употребляю равнозначно оба эти термина.

— Если придерживаться профессиональной терминологии, то какое лекарство было изготовлено под вашим руководством для покойной миссис Бейн?

— С формальной точки зрения это лекарство представляло собой таблетки, то есть вначале была изготовлена лекарственная смесь, которую затем спрессовали в небольшие правильной формы многогранники.

— Когда у вас возникли проблемы с нервным состоянием пациентки?

— С момента автокатастрофы и связанных с ней ранений.

— И вы применяли различные успокоительные процедуры?

— Некоторое время применял подкожные инъекции, пока боль не утихла, а потом, поскольку я столкнулся с такой болезненной возбудимостью нервной системы, которая угрожала превратиться в хроническую, я пришел к выводу, что необходимо применять такое лечение, которое снимало бы неприятные ощущения и одновременно не стимулировало бы опасное привыкание к лекарствам.

— Итак, прием соды, ацетилсалициловой кислоты и люминала — часть лечебного курса?

— Да, я предписал именно этот курс лечения.

— И как долго?

— По указанной конкретной формуле — одну неделю.

— И это помогло пациентке?

— Превзошло все мои ожидания. Естественно, я считал необходимым понижать дозировку. Нельзя же постоянно жить на лекарствах. Пациентке нужно приспосабливаться и помогать врачу, поэтому я регулярно сокращал дозу. Вполне понятно, у больной одновременно развивалось определенное нежелательное привыкание к лекарствам. Внешне прогресс был довольно незначительным ввиду серьезности травмы, но как врач я внимательно следил за ходом лечения, оно явно шло пациентке на пользу и даже превзошло мои ожидания. Я уверен, что, если бы не трагическая смерть миссис Бейн, мне бы удалось стабилизировать психическое состояние пациентки.

— Меня в данном случае волнует, — задумчиво произнес Мейсон, — не эффективность вашего курса лечения, в которой я лично не сомневаюсь, а совсем другое — не могла ли ваша пациентка принять все предписанные вами таблетки сразу, в один прием?

— О, я понимаю, на что вы намекаете, — многозначительно кивнул доктор Кинер и язвительно улыбнулся. — И все же я должен заявить, что никогда не оставлял более трех таких таблеток для одновременного приема, так как, зная психическое состояние пациентки, был особенно аккуратен в этих вопросах и поэтому в тот вечер перед уходом, я 9ставил ровно три таблетки. Раньше я уже предписывал ей аналогичное лекарство, которое всегда вручал лично.

— Спасибо, доктор, за весьма полезные сведения общего свойства, — отметил Мейсон, — но все, что вы сообщили нам, сводится к тому, что эти три найденные таблетки идентичны тем, что вы выписывали. Но откуда вам известно, что это именно те три таблетки, что вы оставили ей тогда вечером, а не те, которые вы оставили, скажем, неделю назад?

— Разумеется, мне это известно.

— Каким образом?

— Я знаю это точно потому, что они были найдены в мусорной корзинке, а из корзинки все выбросили…

— Откуда вы знаете, что из нее все выбросили?

— Сиделка сообщила мне, что все выбросили. Такое распоряжение я ей оставлял.

— Сами вы не выбрасывали мусор из корзинки?

— Нет.

— Тогда, доктор, вы пытаетесь давать показания, основываясь на слухах. Вы сами не хуже меня знаете это. Я спрашиваю, что вам лично известно. Что касается ваших заявлений о таблетках, то они могли бы оказаться теми, которые вы оставили для больной, чтобы она приняла вчерашним утром, позавчерашним утром или позапозавчерашним.

— Знаете, пациентка должна была бы сказать мне, если бы ей не дали лекарство, и сиделка должна была бы сообщить…

— Я веду речь, доктор, о том, что вы лично знаете. Давайте не будем рассуждать о вероятных последствиях данной ситуации, но вернемся к тому, что вам лично известно. Есть ли у вас какая-то возможность, исходя только из химического состава, узнать, что пилюли были точнб теми таблетками, что вы оставили в тот вечер?

— Дело, разумеется, не только в химическом составе. Были и другие признаки, однако чтобы…

— Доктор, мне кажется, в данный момент мы не касаемся этих самых признаков, — резко прервал его Гамильтон Бюргер. — Вам был задан вопрос только о химическом составе пилюль, или таблеток, и о времени и месте, где они были обнаружены.

— Очень хорошо, — сказал доктор Кинер.

— Меня интересует еще вот какой вопрос, — продолжил Мейсон, — в четыре последних дня до смерти миссис Бейн не меняли ли вы метод лечения?

— За четыре последних дня до смерти — нет, не менял. До этого доза была немного посильнее. Кроме того, и я должен прямо здесь заявить, что я проявлял особую осторожность в лекарственных дозировках, ибо боялся, что у больной может развиться предрасположенность к самоубийству. Вот почему я старался никогда не давать излишнее количество пилюль, или таблеток, чтобы пациентка не могла накопить смертельную дозу. Мистер Мейсон, вы довольны моим ответом?

— В определенной степени, да, — согласился адвокат. — Большое вам, доктор, спасибо.

Судья Ховисон взглянул на Гамильтона Бюргера:

— Сейчас 16.30, Бюргер. Есть ли у вас свидетель, которого вы могли бы вызвать и который…

— Боюсь, что на полный допрос свидетеля времени нет, ваша честь, хотя, мне кажется, мы могли бы все же начать уже сегодня, так как я предвижу весьма пристрастный перекрестный допрос со стороны моего уважаемого коллеги, который несомненно займет довольно-таки много времени.

— Ну что ж, это ваше право, — любезно согласился судья Ховисон.

— Тогда я попрошу, вызвать мистера Натана Бейна, — деловито распорядился Гамильтон Бюргер.

Натан Бейн выступил вперед и был приведен к присяге. Сейчас он выглядел совершенно иначе, и это стало сразу же заметно, едва он появился в свидетельской ложе. Это был совсем другой Натан Бейн, чем тот, которого Мейсон выставил в таком невыгодном свете во время процесса по делу Нелли Конуэй. Было видно по всему, что он тщательно приготовился, был основательно натаскан и полон решимости пустить в ход, не упуская не малейшего шанса, всю силу своего ораторского дара.

Гамильтон Бюргер поднялся и подошел к свидетелю, который старательно демонстрировал чувство скромного достоинства и откровенную искренность.

— Мистер Бейн, — задал он свой первый вопрос, — вы вдовец, муж покойной Элизабет Бейн?

— Да, сэр.

— И по условиям завещания, которое представлено для утверждения, вы не наследуете никакой части ее состояния?

— Нет, сэр. Ни единого цента.

— Вы выслушали показания Нелли Конуэй, где говорится, что вы вручили ей определенные лечебные средства для передачи своей покойной жене?

— Да, сэр.

— Мистер Бейн, будьте любезны, расскажите мне и членам жюри присяжных, и я прошу вас быть предельно откровенным с нами, обо всех обстоятельствах, связанных с этим делом.

Натан Бейн глубоко и сокрушенно вздохнул, повернулся и прямо посмотрел на членов жюри.

— Мне трудно и очень горько сознавать это, но я вынужден признаться, что я сам, только я сам, исключительно по собственной опрометчивой глупости, загнал себя в безысходный жизненный тупик, который закончился так неожиданно и трагически. Я глубоко, очень глубоко сожалею о случившемся, и я готов изложить все факты, которые позволят вам, уважаемые члены жюри…

— Так излагайте их без всех этих театральных эффектов, — прервал разглагольствования Бейна Мейсон. — Ваша честь, я протестую. Этот свидетель не излагает факты, а предлагает готовые выводы для жюри. Пусть он отвечает на прямо поставленные вопросы и излагает только факты и одни факты.

— Мистер Бейн, излагайте факты, — предложил Гамильтон Бюргер с едва заметной самодовольной ухмылкой.

Натан Бейн, усиленно изображая своим видом кающегося грешника, продолжил голосом, выражавшим глубокое сожаление и неподдельное смирение:

— В моих отношениях с женой за последние месяцы было все, кроме счастья. Я действительно попросил

Недли Конуэй передать Элизабет четыре таблетки и присмотреть, чтобы она их приняла, но сделать это так, чтобы ни врач, ни кто-либо другой об этом не узнали.

— Что это были за таблетки? — осведомился деловым тоном Гамильтон Бюргер.

— Их было четыре, — ответил Бейн. — Две из них — пятигранные таблетки аспирина, две другие — снотворное.

Гамильтон Бюргер, поднаторевший в юридических тонкостях и стратегии судебных процессов, понизил голос до точно отмеренной дозы симпатии и сочувствия, подчеркнув, что ему неприятно подвергать Натана Бейна такому суровому испытанию, но в интересах правосудия сие необходимо.

— Будьте любезны, расскажите присяжным о причине ссоры с женой перед ее смертью?

И снова Натан Бейн повернулся, посмотрел на членов жюри, затем опустил взгляд и робким смиренным голосом промолвил:

— Я лгал жене, изменял брачной клятве, и она узнала о моей супружеской неверности.

— Это — единственная причина? — уточнил Гамильтон Бюргер.

— Мы все больше и больше отдалялись, — признался Натан Бейн и в порыве искренности, устремив глаза на жюри, как бы обнажая до глубины свою душу, проникновенно произнес: — Если бы этого не случилось, я не искал бы связей на стороне, но… — Он оборвал фразу, приподнял руку, махнул в отчаянии и снова опустил глаза.

— Поймите, что мне неприятно так же, как и вам, я чувствую, что приходиться вдаваться в такие подробности, — сказал Гамильтон Бюргер, — но, видимо, без этого не обойтись — жюри должно представлять полную картину случившегося. Почему вы захотели, чтобы жена приняла эту дозу лекарств, такую сильную порцию снотворного?

— Моя жена перехватила несколько писем в мой адрес, содержавших документальные доказательства моей неверности, — Натан Бейн говорил, не поднимая глаз. — Она приняла решение возбудить дело о разводе. Я не хотел этого. Я ее любил. Мое другое увлечение просто было одной из тех легких связей на стороне, которые мужчина заводит зачастую необдуманно й беспечно! когда появляется соблазн, не учитывая возможные последствия для семьи, которые неизбежно наступают в таких случаях. Я не хотел развода с женой.

— Почему же вы решились таким образом вручить ей таблетки?

— Она не разрешила бы войти в ее комнату, хотя дверь всегда была не заперта. Сиделки же время от времени входили и выходили и не всегда находились в комнате. Когда она засыпала, сиделки приходили на кухню попить кофе или горячего молока или перекусить что-нибудь. Я рассчитывал незамеченным войти к ней в комнату и, пока они находились на кухне, попытаться найти эти письма.

— Могли бы вы найти их, не усыпляя жену?

— После автокатастрофы она стала очень нервной, страдала бессонницей. Позвоночник у бедной девочки был сломан, и, я думаю, что именно это оказало фатальный эффект на всю ее нервную систему, но, конечно, надо добавить, ее угнетало сознание, что ничего нельзя изменить, и у меня сложилось впечатление, что она начала понимать, что, возможно, никогда не сможет снова ходить. Сон ее часто прерывался, она просыпалась при малейшем шорохе. Я понимал, что произойдет катастрофа, если она увидит меня в комнате, когда я буду пытаться найти эти документы. Даже само мое присутствие в комнате раздражало ее, и доктор Кинер недвусмысленно предупредил меня, что не надо нервировать ее. Он прямо сказал мне: «Не входите в ее комнату».

— И долго это все продолжалось?

— Как только она вернулась из больницы.

— Итак, что же случилось вечером шестнадцатого?

— Вечером шестнадцатого та доза снотворного в сочетании с люминалом, предписанным доктором Кинером, ввела мою жену в глубокий сон. Она почти потеряла сознание. Я выждал, пока обе женщины, и экономка Имоджин Рикер, и сиделка Нелли Конуэй, вышли из комнаты. Они были внизу, пили кофе и болтали. Я убедился, что они пробудут еще несколько минут на кухне, ибо жена спала этой ночью очень глубоко. А они знали о лекарстве доктора Кинера и поэтому не волновались, почему у нее такой необычайно глубокий сон. Итак, я вошел в комнату и после пя^ тиминутного поиска нашел эти компрометирующие меня документы и взял их себе.

Натан Бейн взглянул на концы своих ботинок, сделал глубокий вздох и медленно выдохнул. Весь его удрученный вид был явно рассчитан на то, чтобы убедить присяжных, что он осуждает себя самым строгим образом и что действовал он под влиянием минутной слабости, присущей, увы, любому мужчине. Глубокое раскаяние свидетеля казалось неподдельным, свою роль Натан Бейн, Мейсон был вынужден признать это, играл превосходно. Незаурядные актерские данные лжераскаявшегося грешника производили впечатление, и в притихшем зале суда, казалось, можно было услышать, как муха пролетит.

— Как вы поступили с этими документами, когда нашли их? — Гамильтон Бюргер выдержал паузу, показав, что он умеет уважать глубокое человеческое раскаяние.

— Я сумел вернуть эти письма женщине, которая их написала, с тем чтобы она смогла их уничтожить, — с подчеркнутым достоинством ответил Бейн.

— Насколько я понимаю, вы сразу же после смерти вашей жены отправились в Новый Орлеан именно с этой целью, не так ли? — настойчиво вел дальше Гамильтон Бюргер.

Здесь вмешался судья Ховисон, который, вопросительно взглянув на невозмутимого Перри Мейсона, добродушно заметил:

— Насколько я понимаю в юриспруденции, именно сейчас со стороны защиты должен был последовать протест. Протеста нет, хотя все в складывающейся ситуации указывает она его необходимость.

— Ваша честь, — в голосе Гамильтона Бюргера зазвучало плохо сдерживаемое раздражение, — никакого нарушения норм перекрестного допроса здесь нет. Мои вопросы носят совершенно логичный и последовательный характер. Обвинение лишь стремится внести в дело полную ясность. У нас вполне достаточно веских улик, и наступит время, и мы раскроем все наши козырные карты. В данном случае мы просто хотели, чтобы- члены суда присяжных глубже поняли психологию этого человека, как бы побывали у него дома, поняли, что он думает и что у него на душе…

— Ваша честь, — сухим бесстрастным тоном прервал Мейсон излияния окружного прокурора, — я не протестовал лишь потому, что знал, что мой уважаемый коллега заранее тщательно отрепетировал и свою речь, и речь своего свидетеля, и попросту не хотел их портить.

По залу пронеслась легкая волна смеха. Сам судья Ховисон не смог сдержать улыбки, а Бюргер нахмурился, поняв, что его прорвавшееся раздражение разрушает то впечатление, ради которого он столько трудился.

Он взял себя в руки и произнес со скромным достоинством:

— Если суд и присяжные разрешат мне допрос свидетеля именно в этом доверительном ключе, я думаю, что смогу убедить их в искренности этого человека, его глубоком раскаянии и скорби в связи с невосполнимой потерей. — И не ожидая ответа, Бюргер повернулся к Натану Бейну и спросил: — Почему вы отправились в Новый Орлеан, мистер Бейн?

— Я вылетел туда, — начал Бейн, — потому что женщина, вошедшая в мою жизнь, там остановилась, и я хотел лично сказать ей, что не хочу никогда больше ее видеть и что наша связь была ошибкой, приведшей меня к душевному банкротству.

Поведение и слова Натана Бейна убеждали. Опытный психолог несомненно заметил бы, что ораторский эффект Натана Бейна заключался в умении себя подать с использованием тщательно отрепетированных приемов, но неискушенный слушатель видел только несчастного, подавленного испытаниями неверного мужа, которого жизнь заставила публично признаться в своих ошибках и слабостях, и пытающегося искупить свою вину.

— Ну а теперь, — продолжил Гамильтон Бюргер, выдержав красноречивую паузу, — расскажите о том полюбовном соглашении, которое вы заключили с сиделкой вашей покойной жены, Нелли Конуэй. Хотя здесь уже упоминали о нем, опишите нам, как это все в действительности произошло.

— Это была, — проникновенно начал Натан Бейн, — искренняя попытка с моей стороны исправить то зло, которое я причинил этой весьма достойной женщине.

— Пожалуйста, расскажите нам все, как было, — окружной прокурор был сама благожелательность и любезность.

— Я способствовал аресту Нелли Конуэй по обвинению в воровстве. Сейчас я хорошо понимаю, что мои действия были не только дурны с моральной точки зрения, но и весьма опрометчивы. Ее защищал мистер Мейсон, адвокат, который сейчас защищает Викторию Брэкстон, и он, нужно признаться, преподал мне хороший урок в суде. Это случилось из-за того, что я не до конца продумал свои действия и те возможные негативные последствия, которые, как этого и следовало ожидать, не замедлили последовать. Это был поспешный и необдуманный шаг с моей стороны.

— Что же вы конкретно сделали?

— Я обратился в полицию и по их совету пригласил частного детектива. В моем доме стали пропадать вещи, и у мег^я были основания, или я думал, что были, подозревать Нелли Конуэй. Я вынул шкатулку с драгоценностями жены из ящика, где они были заперты на ключ, и оставил ее на виду. Я подменил бриллианты поддельными и сделал опись драгоценностей. Затем опылил снаружи шкатулку флюоресцентным порошком.

— Будьте любезны, мистер Бейн, опишите попроще, что это за порошок и каково его действие.

— Это тот порошок, которым меня снабдил специально нанятый мной для этого дела частный детектив. Насколько я понимаю, этот порошок широко применяют частные детективы для расследования бытовых краж, случаев воровства в школах, на предприятиях и тому подобное…

— Не могли бы вы описать этот порошок?

— Обычный в общем на вид порошок. Если его нанести на какой-нибудь предмет, ну вроде той обитой кожей шкатулки, которая принадлежала моей жене, то он практически незаметен. Но при прикосновении к этому предмету он остается на пальцах, причем, что примечательно, попав на пальцы, он практически не ощущается, так как лишен вязкости.

— В чем действие этого порошка?

— Он приобретает особые свойства под действием ультрафиолетовых лучей. Когда ультрафиолетовый свет попадает на этот порошок, то он вызывает достаточно яркое, так называемое флюоресцентное свечение.

— Продолжайте, пожалуйста. Постарайтесь не упустить ни одной подробности, связанной с возбужденным Вами делом против Нелли Конуэй и ее арестом. Я бы хотел, чтобы вы подробно разъяснили присяжным, почему вы решили предложить ей денежную компенсацию.

— Ясно из-за чего — из-за того, что ее по моей вине ошибочно арестовали и, в общем, бросили тень на ее репутацию.

— После того что мистер Мейсон сделал со мной в суде, — криво улыбнулся Натан Бейн, — вряд ли бы нашелся кто-то, кто бы в этом сомневался, включая меня.

Некоторые прйсяжные сочувственно улыбнулись.

— Кстати, сколько вы ей заплатили?

— Ей — две тысячи долларов и пятьсот долларов — вознаграждение адвокату.

— А теперь, будьте любезны, продолжайте, опишите подробнее арест.

— Мы распылили флюоресцентный порошок на эту шкатулку с драгоценностями.

— И насколько я понимаю, порошок не распыляли в другом месте?

— Нет, сэр. Только на шкатулку.

— И что случилось?

— Время от времени я и нанятый мною частный детектив проверяли содержимое шкатулки и сверяли его со списком. Все оставалось в неприкосновенности до того, как в моем доме появилась Нелли Конуэй. Как раз в это время из шкатулки пропала бриллиантовая подвеска, я имею в виду не саму подвеску, а ее синтетическую имитацию, одеваемую, как правило, на приемы. Я пригласил Нелли Конуэй и под благовидным предлогом выключил свет в комнате, включив одновременно ультрафиолетовый источник света. Когда мы с частным детективом сделали это, то ее пальцы засветились в темноте. Это была косвенная улика, и на ее основании мы пришли к выводу, как потом оказалось ошибочному, что хищением драгоценностей из шкатулки занималась Нелли Конуэй. Мистер Мейсон искусно доказал в суде, что наши обвинения ни на чем не основаны.

— И чем закончилось все это дело?

— Нелли Конуэй была оправдана, и очень быстро, нужно сказать.

— Судом присяжных?

— Да, сэр.

— А теперь, — задал вопрос Гамильтон Бюргер, — относительно тех трех таблеток, что были найдены в корзинке, согласно показаниям доктора Кинера, были ли вы там, когда корзинку обследовали?

— Да, сэр, я присутствовал при этом.

— И как поступили с теми тремя таблетками?

— Полицейские их осмотрели и приобщили к делу в качестве вещественного доказательства и… ну когда стало выясняться, что подмена таблеток, исходя из всех возможных вариантов, могла быть совершена подзащитной, я рассказал полицейским, что недавно я разговорился с подзащитной о деле Нелли Конуэй и его деталях и что подзащитная захотела взглянуть на шкатулку с драгоценностями. По ее просьбе я открыл секретер, достал из него шкатулку и дал ей взглянуть на нее.

— Она дотрагивалась до нее?

— Да. Она взяла ее в руки.

— Кто-нибудь еще дотрагивался?

— Нет, сэр. Примерно в это же время брат подзащитной, он был наверху, позвал ее, и она вернула мне шкатулку. Я быстренько положил ее на секретер и отправился за ней наверх.

— Позже вы сообщили полиции об этом?

— Да, сэр. Я сказал им, что частицы флюоресцентного порошка, который все еще оставался на шкатулке, возможно… ну в общем, я высказал предположение полицейским, что неплохо было бы взглянуть на эти три таблетки под ультрафиолетовым светом.

— Они сделали все это в вашем присутствии?

— Да, сэр.

— И что произошло?

— Показалось слабое, но характерное флюоресцентное свечение.

В публике раздался сдавленный вскрик, затем по залу пошло шушуканье. И в этот момент Гамильтон Бюргер, как будто вспомнив о времени, на которое раньше не обращал внимания, выразительно посмотрел на настенные часы в зале суда и сказал:

— Ваша честь, я, кажется, превысил время до перерыва на десять минут.

— Именно так, — ответил судья Ховисон, показывая своим тоном, что он сам настолько заинтересовался этой драматической стадией показаний, что но заметил, как пробежало время.

— Прошу прощения, — скромно промолвил Гамильтон Бюргер.

— Перекрестный допрос, судя по всему, — продолжил судья Ховисон, — займет весьма значительный период времени, и поскольку мы и так превысили отведенное нам время, то суд объясняет перерыв до десяти часов утра следующего дня. Напоминаю членам жюри, что в это время не следует обсуждать данное дело между собой или с другими и не разрешать обсуждать данное дело в своем присутствии. Вы не должны формулировать или выражать мнение относительно виновности или невиновности подзащитной до тех пор, пока дело не будет представлено вам в законченном виде. Подзащитная будет вновь взята под стражу. Суд откладывает заседание до завтрашнего утра, до десяти часов.

Судья Ховисон покинул зал заседаний и одновременно в зале возник гул голосов. Мейсон повернулся к Виктории Брэкстон:

— Вы дотрагивались до шкатулки с драгоценностями?

— Да. Мне было любопытно. Я спросила о ней Натана. Он провел меня вниз и открыл секретер. Когда мы возвращались наверх, он оставил ее на секретере. В то время я одна касалась шкатулки, другие сделали позже.

— Кто другие?

— Как же, это — Джим и Джорджиана.

— Вы видели, как они дотрагивались до шкатулки?

— Нет, но когда они спустились вниз, Джорджиана спросила меня, почему шкатулка с драгоценностями Элизабет Бейн не заперта, поэтому если они видели ее, то должны были дотронуться до нее. Джорджиана любопытна до невозможности.

— А Натан Бейн дотрагивался до нее, когда он передавал ее вам, не так ли?

— Как же, конечно. Я об этом не подумала.

— А кто положил ее снова в секретер? Он?

— Думаю, экономка.

— Словом, старая как мир история, — саркастически заметил Мейсон. — Каждый в доме дотрагивался до шкатулки, все подходили к секретеру, но окружного прокурора все это мало волнует, так как ему нужно во что бы то ни стало доказать вашу виновность. И он сознательно накручивает перед перерывом эмоции до кульминационной точки с тем, чтобы ощущение вашей виновности сохранилось у присяжных до завтрашнего заседания. Как бы ни призывал судья Ховисон к объективности, это ощущение останется. Впрочем, так происходит всегда, когда доказательством по делу является флюоресцентный порошок. Случай выглядит таким драматичным, светящиеся кончики пальцев так убедительны, что все теряют разум. Скажите, а не мог ли Натан Бейн открыть дверь спальни жены, взять таблетки с блюдца и подложить отравленные?

— Нет… не думаю, по крайней мере, не в моем присутствии.

— Блюдце находилось рядом с дверью?

— Да. Если бы он открывал дверь и заглядывал, он мог бы подменить, но он не заглядывал. Но не мог ли он подменить их, когда они были у Нелли Конуэй в том пузырьке?

— Не забивайте себе голову этим, — прервал ее Мейсон, — я уже думал о такой вероятности и постараюсь раскрутить эту гипотезу при перекрестном допросе Бейна. Именно сейчас я хочу получить от вас ответ на один конкретный вопрос: не мог ли Натан Бейн подменить таблетки после того, как Нелли Конуэй при вас положила их на блюдце рядом с кроватью вашей сестры?

— Нет, это невозможно.

— А когда вы дотрагивались до шкатулки и прикоснулись, таким образом, к флюоресцентному порошку?

— Это было около пятнадцати минут четвертого утра. Мы сели в самолет в 1.45 и добрались домой около половины третьего ночи.

— И вы сразу же пошли в комнату Элизабет?

— Совершенно верно.

— Все трое?

— Да.

— Не вешайте носа, — приободрил ее Мейсон, когда заместитель шерифа взял ее за руку.

— Не беспокойтесь, — ответила она и направилась за полицейским к выходу для арестованных.

Джим Брэкстон и его жена ожидали Мейсона у барьера, отделяющего адвокатов и служащих суда от остальной части зала.

Джорджиана первой начала разговор.

— Этот грязный лицемер, — затараторила она, — сидит там с невинным видом и, что еще хуже, уходит с таким же видом. Я говорила вам, мистер Мейсон, он…

гадина, жирная, мерзкая- гадина! Вот кто он такой — гадина.

— Успокойтесь, — сказал Мейсон. — Не стоит так волноваться — это поднимает кровяное давление.

— Сидит там и лжет, чтобы выкарабкаться. Он сговорился с этой Нелли Конуэй, и они оба рассказывают басни присяжным, стремясь внушить, что только Викки могла вручить это лекарство. Мистер Мейсон, вы просто обязаны что-то сделать, не дать им ускользнуть от ответственности.

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверил Мейсон.

— Мы все знаем, кто убил Элизабет. Натан Бейн — вот кто, и он с этой ведьмой Конуэй состряпал версию, которая на бумаге выглядит без сучка и задоринки и способна усыпить подозрения членов жюри. Мистер Мейсон, мы-то знаем настоящего Натана Бейна, он вовсе не такая невинная овечка, какой старается прикинуться. Он довольно-таки не глуп, эгоистичен, хитер, невероятно хитер, но умеет притвориться и так поговорить с людьми, что им кажется, что он искренне говорит о самом задушевном, скрытом глубоко в сердце, что он обнажает свои самые сокровенные думы. А в действительности его самые что ни на есть заветные мысли так же непроницаемы и черны, как… как чернила в чернильнице.

— Однажды я полностью вывернул его наизнанку, — сказал Мейсон. — Возможно, я сумею сделать это и на сей раз, но сейчас его весьма профессионально натаскали.

— Вот в чем фокус, — сказала она, — он сам подготовил окружного прокурора. Они вместе разыгрывают большое шоу.

— Разумеется, он подыгрывает, но представлять это сговором, по-моему, слишком, — вставил Мейсон.

— Разве вы не могли выразить протест по поводу всей этой лицемерной чепухи? — скромно вступил в разговор ее супруг.

— Конечно мог, — ответил Мейсон, — но я хотел, чтобы они разговорились. Чем больше этой чепухи он навешивает на присяжных, тем шире у меня диапазон действий при перекрестном допросе. Чем больше бы я им препятствовал, тем больше присяжные подозревали бы, что мы боимся полного обнародования всех фактов по этому делу.

— Не слишком полагайтесь на перекрестный допрос с окружным прокурором, — порекомендовала Джорд-жиана. — Он к этому приготовился. Они, видно, столько репетировали друг с другом этот допрос, что даже чуть-чуть перебарщивают. Словом, два сапога — пара, я имею в виду, рыбак рыбака видит издалека. Просто какой-то актерский дуэт. Если бы вы знали, каков Натан в действительности, а затем взглянули на него в свидетельской ложе, вы по-другому оценили бы его.

— Хорошо, — ободряюще заключил Мейсон, — возможно, мы выведем его на чистую воду перед присяжными.