Суд возобновил работу ровно в два часа, и судья Хартли предложил обвинителю продолжить вызов свидетелей.

После некоторого колебания окружной прокурор сказал:

— Прошу вызвать свидетельницу Мэй Молдис Иордан.

Мэй Иордан, спокойная, серьезная, медленно и сосредоточенно прошла к свидетельскому месту, как будто исполняя ту обязанность, о которой она уже давно думала с предельным неудовольствием и даже с отвращением. Она принесла присягу, сообщила свое имя и адрес и села в кресло.

Голос прокурора стал сладким как мед.

— Вы знакомы с обвиняемым Джоном Джефферсоном? — спросил он.

— Да, сэр.

— Когда и как вы с ним познакомились?

— Вы имеете в виду, когда я впервые его увидела?

— Нет, когда вы впервые вошли с ним в контакт.

— До того как мы встретились, мы некоторое время переписывались.

— Когда вы впервые его увидели?

— Когда он приехал в этот город. Я встречала его на вокзале.

— Какого числа?

— Семнадцатого мая.

— Этого года?

— Да, сэр.

— Вы сказали, что до этого переписывались с ним? — Да. ‘

— Как началась эта переписка?

— Она началась как пустяк… развлечение.

— В каком смысле?

— Я увлекаюсь фотографией и как-то, листая фотожурнал, наткнулась на предложение любителя из Южной Африки обменяться цветными снимками. Меня заинтересовало это объявление, и я написала по указанному адресу. Этим любителем был…

— Одну минуту, — перебил ее Мейсон. — Ваша честь, я возражаю против того, чтобы свидетельница делала свое заключение, так как она не может знать, кто давал объявление в газету, прошу прощения — в журнал. Это можно доказать только по регистрационной книге.

— Мы это докажем, — бодрым голосом заверил Бюргер, — но в данный момент, мисс Иордан, мы можем опустить эту подробность. Что было дальше?

— Я стала переписываться с обвиняемым.

Повернувшись к Мейсону, Бюргер язвительно сказал:

— Конечно, я понимаю, что защита может возразить против данного вопроса, как несущественного, но мне хочется обрисовать общее положение вещей.

Мейсон улыбнулся.

— Я всегда недоверчиво отношусь к тем, кто старается обрисовать общее положение вещей, прибегая к второстепенным доказательствам. Почему не пустить в ход сами письма?

— Я хочу только показать общий характер переписки, — огрызнулся прокурор.

— Выражаю протест, — заявил Мейсон. — Это всего лишь косвенное доказательство, основанное к тому же на субъективном суждении свидетельницы.

— Протест принят, — сказал судья Хартли.

— Вы получали письма из Южной Африки? — спросил прокурор, и впервые в его голосе послышалось раздражение.

— Да.

— Как были подписаны эти письма?

— Ну… по-разному.

— То есть как это? — поразился Бюргер. — Я думал…

— Что думал окружной прокурор не имеет значения, — вмешался Перри Мейсон. — Излагайте факты.

— Как были подписаны эти письма? — повторил вопрос Бюргер.

— Некоторые из них, главным образом первые, были подписаны полным именем обвиняемого.

— Где сейчас эти письма?

— Их больше нет.

— Как это?

— Я их уничтожила.

— Изложите содержание этих писем, — уверенно произнес прокурор. — Ваша честь, показав, что прямых доказательств больше не существует, я намереваюсь ввести в дело косвенные.

— Возражений нет, — сказал судья.

— Ваша честь, — заговорил Мейсон. — Я хотел бы задать свидетельнице несколько вопросов по поводу содержания писем и того, когда и почему они были уничтожены. В зависимости от полученных ответов я решу, заявлять мне протест или нет.

— Сначала сформулируйте свои возражения, а потом можете задавать вопросы, — решил судья.

— Я возражаю на том основании, ваша честь, что введение содержания данных писем в качестве косвенного доказательства не было должным образом обосновано обвинением и, кроме того, как теперь выяснилось, некоторые из этих писем даже не имели на себе имени подзащитного. В связи с этими возражениями я хотел бы задать свидетельнице несколько вопросов.

— Задавайте, — ехидно усмехнулся Гамильтон Бюргер.

Мейсон спросил:

— Вы сказали, что эти письма были подписаны по-разному. Что именно вы имели в виду?

— Ну… — Она заколебалась.

— Отвечайте.

— Некоторые письма были подписаны разными… глупыми именами.

— Например? — настаивал Мейсон.

— Например, Длинноногий Папа.

По залу прокатился веселый смешок, который стих сразу, как только судья нахмурил брови.

— А другие?

— В том же духе. Понимаете, мы обменивались не только фотографиями, но и забавными картинками.

— Что вы называете забавными картинками?

— Я фотолюбитель, обвиняемый — тоже… Сначала нас связывало только общее увлечение, но постепенно наша переписка приобрела личный характер. Я… Он попросил меня прислать ему мое фото, а я… шутки ради…

— Что же вы сделали?

— Я взяла фотографию чопорной дамы не первой молодости, но с лицом, интересным выражением недюжинной воли, скомпоновала ее с моим собственным снимком в купальном костюме, увеличила и послала ему. Я подумала, что, если он просто затеял небольшую почтовую интрижку, это его остановит.

— Было ли это простой шуткой или вы хотели обмануть его? — спросил Мейсон.

Она покраснела.

— Первая фотография должна была его обмануть. Она была сделана настолько удачно, что, как мне показалось, он ни за что не догадается, что это комбинированный снимок.

— Вы попросили его прислать в обмен его фото? — Да.

— Вы получили его?

— Да.

— Что это было?

— На фото был изображен мускулистый спортсмен с головой жирафа в очках.

— Тогда вы поняли, что он сообразил, что вы хотели его провести?

— Да.

— Что было после этого?

— Мы стали обмениваться подобными забавными картинками, и каждый старался перещеголять другого.

— И как вы при этом подписывали письма? — спросил Мейсон.

— Разными выдуманными именами, которые в какой-то степени подходили к этим картинкам.

— Так вы подписывали свои письма к нему?

— Да, так.

— И он подписывал свои письма к вам?

— Да.

Нарочито безразличным голосом адвокат спросил:

— Нечто вроде «Вашего Принца» или «Сэра Гала-хада»?

— Да.

— «Принц Мечты» или «Зачарованный Принц»?

Она вздрогнула.

— Да… Все последние письма он как раз подписывал «Зачарованный Принц»… «Принц Шарман».

— Где сейчас эти письма?

— Я их уничтожила.

— А известно ли вам, где те письма, которые вы писали ему?

— Я… я их тоже уничтожила.

Гамильтон Бюргер подмигнул Мейсону.

— Продолжайте, мэтр, у вас это здорово получается.

— Каким образом вы их получили? — спросил он.

— Я… я пошла в его квартиру… то есть в контору.

— Так в контору или квартиру?

— В контору.

— Когда он там находился?

— Я… когда я получила письма, он был там.

Мейсон улыбнулся прокурору.

— У меня все, ваша честь, но я оставляю за собой право продолжить перекрестный допрос по поводу этих писем. И я настаиваю на своем возражении. Свидетельница не может присягнуть, что они приходили от моего подзащитного. Она сама показала, что они были подписаны выдуманными прозвищами.

Судья Хартли повернулся к девушке.

— Эти письма вы получали в ответ на те, которые посылали?

— Да, ваша честь.

— Каким образом вы адресовали свои письма?

— Джону Джефферсону в правление компании по добыче, обработке и экспорту алмазов.

— На его южноафриканский адрес?

— Да, ваша честь.

— Вы отправляли письма обычной почтой?

— Да.

— И получали в ответ эти письма?

— Да.

По их содержанию было совершенно ясно, что они написаны в ответ на посланные вами?

— Да, ваша честь.

— И вы их сожгли?

— Да, ваша честь.

— Возражение защиты не принимается. Обвинение может ввести содержание этих писем в качестве косвенных доказательств, — объявил судья.

Гамильтон Бюргер слегка поклонился судье и повернулся к свидетельнице.

— Расскажите нам, что было написано в уничтоженных вами письмах.

— Ну, он жаловался на свое одиночество, на то, что ему чужды люди, которые его окружают, что у него нет друга — девушки и… Господи, все это была ерунда: мне очень трудно все это объяснить.

— Продолжайте. Постарайтесь, и все получится.

— Мы выбрали тон… мы притворялись, будто это «переписка двух одинаково одиноких сердец». Скажем, он мне писал, какой он богатый и хозяйственный по натуре и какой из него получится отличный муж. Ну а я в ответ расписывала, какая я прелестная и домовитая… Нет, такие вещи так просто не объяснишь!

— Необходим контекст, вы хотите сказать?

— Совершенно верно. Нужно знать настроение, предысторию, иначе все выглядит поразительно тривиально и глупо. Именно поэтому я решила, что мне нужно получить эти письма обратно.

— Что же было дальше?

— Ну, наконец Джон Джефферсон прислал одно серьезное письмо. Он написал мне, что его компания решила открыть отделение в США и назначила его своим представителем, что контора будет находиться в нашем городе и что он с нетерпением жде^'нашей встречи.

— Что вы сделали?

— Совершенно неожиданно на меня напала самая настоящая паника. Одно дело вести шутливую переписку с человеком, находящимся от тебя за тысячи миль, и совсем другое — встретиться с ним лицом к лицу. Я растерялась и перетрусила.

— Продолжайте.

— Он мне телеграфировал, каким поездом и в каком вагоне приедет, и я, разумеется, поехала на вокзал… И тут все пошло кувырком.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, из того, что он мне писал, я составила о нем совсем иное представление… Конечно, глупо рисовать себе человека, которого никогда не видела; но я была о нем необычайно высокого мнения. Я считала его другом с большой буквы и при встрече была страшно разочарована.

— Что было потом? — спросил Бюргер.

— Раза два или три я разговаривала с ним по телефону, и однажды вечером мы ходили в театр.

— Ну и что случилось?

Она еле заметно вздрогнула.

— Он оказался совершенно невозможным, — произнесла она, посмотрев в сторону обвиняемого. — Он разговаривал со мной покровительственным тоном, отпускал дешевые комплименты. Он относился ко мне, как если бы я… он видел во мне… Я не чувствовала с его стороны ни уважения, ни внимания. Нет, этому человеку не нужны возвышенные чувства!

— Ну и что же вы сделали?

— Я сказала ему, что хочу получить назад свои письма.

— Что сделал он?

Она снова посмотрел^ на Джона Джефферсона.

— Он сказал мне, что я могу выкупить их.

— Как же вы поступили?

— Решила во что бы то ни стало получить их. В конце концов, они были мои. Четырнадцатого июня я отправилась в контору в такое время, когда, я знала, ни мистера Ирвинга, ни мистера Джефферсона там не должно было быть.

— Ну и что вы сделали?

— Я вошла в контору.

— Для чего?

— С единственной целью найти свои письма.

— Эти письма находились там?

— Да. Он сам мне сказал, что они заперты в его столе, так что я могу прийти и получить их в любое время, если соглашусь на его условия.

Что было дальше?

— Я не могла их отыскать… Я смотрела везде, выдвигала все ящики, и тут…

— Продолжайте.

— Отворилась дверь.

— Кто был на пороге?

— Обвиняемый — Джон Джефферсон.

— Один?

— Нет, со своим помощником Вальтером Ирвингом. Он заговорил со мной очень грубо, употребляя по моему адресу такие выражения, каких я прежде вообще никогда не слышала.

— Что было потом?

— Он попытался меня схватить. Я отступила назад, наткнулась на стул и свалилась на пол. Тогда мистер Ирвинг схватил меня за руки и поднял. Джефферсон стал обвинять меня в том, что я за ним шпионю и сую нос в чужие дела, на что я ответила, что пришла лишь за своими письмами.

— Продолжайте.

— Он с минуту смотрел на меня с оторопелым видом, потом захохотал и сказал мистеру Ирвингу: «Будь я проклят, если она говорит нам правду!»

Тут зазвонил телефон, и Ирвинг снял трубку. Он слушал некоторое время, а под конец чертыхнулся и сказал: «Допрыгались! Полиция!»

— И что же дальше?

— Обвиняемый подбежал к шкафу для бумаг, распахнул его и вытащил пачку моих писем, перевязанных шнурком. Он сунул их мне в руки со словами: «Вот твои письма, дуреха! Забирай и беги. Тебя ищут. Кто-то видел, как ты забралась сюда, и сообщил в полицию. Те-перь-то ты видишь, какая ты безмозглая идиотка!»

— Продолжайте.

— Он потащил меня к двери, тем временем мистер Ирвинг сунул мне что-то в руку, сказав при этом: «Вот, берите. За это вы будете помалкивать».

— И что же вы сделали?

— Они вытолкнули меня в коридор, и я быстро юркнула в. дамский туалет. Когда я открывала туда дверь, я успела заметить, как обвиняемый и Вальтер Ирвинг побежали в мужской туалет.

— Дальше.

— Войдя в туалетную комнату, я первым делом развязала шнурок на письмах и просмотрела их, проверяя, действительно ли это мои письма, а потом я от них избавилась.

— Каким образом?

— Сунула их в контейнер для использованных полотенец. Я знала, что позднее их сожгут.

— Продолжайте.

— И тут я поняла, что попала в ловушку и что меня непременно задержит полиция. Мне необходимо было что-то придумать, чтобы выбраться из здания.

— И что же вы сделали?

— Я решила, что за выходами наблюдают и что раз меня видели, им наверняка описали мою наружность… Я выглянула в коридор, осмотрелась и увидела дверь, на которой золотыми буквами было написано, что это контора Перри Мейсона. Естественно, что я слышала, кто такой Перри Мейсон. Я решила, что могу зайти к нему как бы за советом по поводу расторжения брака или участия в автомобильной аварии… одним словом, придумаю что-нибудь, лишь бы провести у него некоторое время, пока все не успокоится. Теперь-то я понимаю, что это была дикая мысль, но в тот момент мне казалось, что для меня это единственный и вполне реальный путь к спасению… Случилось так, что судьба вообще мне подыграла.

— Каким образом?

— По всей вероятности, секретарша мистера Мейсона ожидала прихода машинистки из какого-то агентства, и, когда я в замешательстве остановилась в приемной конторы, она приняла меня за эту машинистку. Она даже спросила меня, так ли это, и когда я кивнула в ответ, усадила за работу.

Голос Гамильтона Бюргера стал особенно вкрадчивым:

— Значит, днем четырнадцатого вы работали в конторе Перри Мейсона?

— Да, я там работала, но очень недолго.

— А что было потом?

— Когда все успокоилось, я удрала.

— Когда это было?

— Понимаете, я перепечатывала какой-то документ и страшно боялась, что, когда я закончу эту работу, мистер Мейсон позвонит в агентство узнать, сколько мне нужно заплатить. Я не знала, что делать, и была просто в отчаянии. Поэтому, как только мне показалось, что наступил благоприятный момент, я покинула контору, добежала до лифта и спустилась вниз.

— Вы упоминали, что вам что-то сунули в руку в офисе обвиняемого? Что это было? Вы проверяли?

— Да.

— Что?

— Бриллианты. Два бриллианта.

— Когда вы это выяснили?

— После того как я уже какое-то время поработала. Тогда я просто опустила то, что мне дали, в сумочку и получила возможность заглянуть в нее только в конторе мистера Мейсона. Оказалось, что это два крошечных пакетика из папиросной бумаги. Внутри были бриллианты. Я пришла в ужас. Тут только я поняла, что все это было подстроено и что, если эти двое заявят, что из их конторы были похищены бриллианты, я окажусь в безвыходном положении. Как я смогу защититься? Кто мне поверит? Мне оставалось только одно: как можно скорее избавиться от них. Даже человеку, мало знакомому с законами, должно быть ясно, что я попала в ловко расставленные сети.

— Что же вы сделали?

— Я прикрепила бриллианты снизу к крышке стола, за которым печатала в конторе мистера Мейсона.

— Как вам удалось прикрепить их?

— С помощью жевательной резинки.

— Сколько же у вас было этой резинки?

— Много. К счастью, у меня в сумочке оказалось двенадцать пластинок, пришлось их все по очереди жевать, но в итоге у меня получился порядочный кусок. Я запихнула в него камни, а потом прилепила его к крышке стола.

— Где сейчас эти камни?

— Наверное, на прежнем месте.

— Ваша честь, — обратился к судье Гамильтон Бюргер, — с разрешения суда я попросил бы направить в контору Перри Мейсона кого-нибудь из полицейских офицеров, поручив ему осмотреть описываемое свидетельницей место и доставить в суд комок жевательной резинки со спрятанными в нем бриллиантами.

Судья Хартли вопросительно посмотрел на Перри Мейсона. Тот улыбнулся.

— Лично я, ваша честь, не имею никаких возражений.

— Прекрасно, — сообщил свое решение судья, — в таком случае прошу направить кого-нибудь из сотрудников суда за этими камнями и принести их сюда.

— Нельзя ли за ними послать немедленно, ваша честь, — сказал прокурор, — до того… до того, как с ними что-либо случится.

— Что с ними может случиться? — спросил судья.

— Теперь, когда моя свидетельница дала свои показания… я бы очень не хотел, чтобы вещественные доказательства исчезли.

— Я тоже, — громко заявил Перри Мейсон, — поэтому я присоединяюсь к просьбе прокурора. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь из помощников прокурора дал соответствующие указания офицеру.

— Можете ли вы описать стол, за которым работала свидетельница? — спросил Бюргер.

— Этот стол отнесли в библиотеку. Его там нетрудно будет найти.

— Прекрасно, — согласился судья. — Поручаю вам, окружной прокурор, организовать поиски бриллиантов.

Дав необходимые указания своему помощнику, Гамильтон Бюргер подошел к столу судебного секретаря и взял в руки нож, который был предъявлен для опознания Джили.

— Показываю вам нож с восьмидюймовым лезвием. С одной стороны рукоятки выгравировано имя «Джон», с другой — инициалы «М.М.». Скажите, свидетельница, — обратился он к Мэй Иордан, — вам знаком этот нож?

— Да. Этот кинжал я послала обвиняемому по его южноафриканскому адресу в подарок к Рождеству в прошлом году. Написала тогда, что он может пустить его в ход, чтобы защитить… мою честь.

Она расплакалась.

— Благодарю, у меня больше нет вопросов, — вежливо сказал Бюргер. — Можете приступить к допросу, мэтр.

Мейсон терпеливо дождался, пока она вытрет глаза и посмотрит на него.

— Насколько мне известно, вы исключительно грамотная и квалифицированная машинистка?

— Я стараюсь…

— И вы работали в моей конторе в интересующий нас день?

— Да.

— Вы разбираетесь в драгоценных камнях?

— Не особенно.

— Но вы смогли бы отличить настоящий камень от поддельного?

— Не надо быть экспертом, чтобы понять, что у меня в руках были великолепные бриллианты чистой воды. Я увидела это с первого взгляда.

— Вы купили эти камни у моего подзащитного?

— То есть как это купила?

— Заплатили вы ему за них? Вы за них как-то рассчитались?

— Нет, конечно, — возмутилась она.

— Заплатили ли вы за них мистеру Ирвингу?

— Нет!

— В таком случае вы знали, что эти камни вам не принадлежат?

— Мне их дали!

— Значит, вы считаете их своими?

— Я была уверена, что попалась в ловушку. Я не сомневалась, что эти люди обвинят меня в том, что я забралась к ним в контору и украла бриллианты. Чьим словам поверили бы скорее, моим или их? Ведь я понимала, что они не могли дать мне два таких камня только за то, чтобы я не рассказывала про нашу переписку.

— Вы говорите, что они дали их вам. Вы получили их от Джефферсона или от Ирвинга?

— От мистера Ирвинга.

Мейсон с минуту внимательно изучал ее.

— Вы начали переписываться с моим подзащитным, когда он находился в Африке?

— Да.

— И вы писали ему любовные письма?

— Эти письма не были любовными.

— Содержали ли они нечто такое, из-за чего вы не хотели бы показать их присяжным?

— Это были глупые письма, мистер Мейсон. Пожалуйста, не приписывайте им того, чего в них не было.

— Я вас спрашиваю о характере этих писем, — повторил Мейсон.

— Это были ужасно глупые письма.

— Можете ли вы сказать, что они были неосторожными?

— Да, я бы так сказала.

— Вы хотели получить их обратно?

— Я чувствовала себя круглой дурой в этой истории.

— И поэтому хотели получить их обратно?

— Да, очень хотела.

— И для того чтобы получить их, готовы были пойти на преступление?

— Я хотела получить назад свои письма.

— Пожалуйста, ответьте прямо на мой вопрос. Вы готовы были совершить преступление, чтобы получить их?

— Я не знала, что войти в помещение и взять собственные вещи считается преступлением.

— Как вы полагаете, является ли противозаконным использовать отмычку для того, чтобы войти в чужое помещение и забрать оттуда какие-то вещи?

— Я просто пыталась раздобыть свои собственные вещи.

— Значит, по-вашему, пользоваться отмычкой, чтобы проникнуть в чужое помещение, не является противозаконным?

— Я… я не советовалась по этому поводу с адвокатом.

— Где вы раздобыли ключ, которым открыли дверь?

— Я не говорила, что у меня был ключ.

— Но вы же признались, что вошли в контору в то время, когда Джефферсон и Ирвинг были в отлучке?

— Ну и что, если я это сделала? Я же пришла туда за своими вещами!

— Если у вас был ключ, чтобы открыть дверь, кто вам его дал?

— А где обычно берут ключ?

— В мастерской.

— Возможно.

— Так вы заказали ключ в мастерской?

— Я не стану отвечать ни на какие вопросы по поводу ключа.

— А если суд обяжет вас на них ответить?

— Я откажусь на том основании, что любые мои показания в отношении того, как я вошла в эту контору, дискредитируют меня.

— Допустим. Но поскольку вы уже признались, что проникли в помещение этой конторы, вам поздно пользоваться своими конституционными правами.

Гамильтон Бюргер вскочил с места и разразился продолжительной речью о праве любого гражданина отказаться отвечать на те вопросы, которые могут в какой-то мере причинить ему вред. Но на этот раз судья Хартли не стал даже слушать его и предложил Мейсону продолжать допрос.

— Будьте добры назвать имя того человека, который снабдил вас ключами, с помощью которых вы сумели проникнуть в помещение конторы?

— Не назову.

— Почему?

— Потому что, как я уже говорила, это опорочит меня. Я использую свое право не отвечать на такие вопросы.

— Вы обсуждали этот аспект своих показаний с окружным прокурором?

— Да.

— И оговорили с ним тот момент, когда вам зададут вопрос о ключе?

— Да.

— Сделали ли вы какое-либо заявление окружному прокурору или он посоветовал вам отказаться отвечать на этом основании?

— Я… ну-у… я же знаю свои права.

— Но ведь минуту назад вы заявили, что не знали, что забраться в чужое помещение, чтобы изъять оттуда собственные вещи, является преступлением?

— Просто я считала… я знала, что на этот счет существует соответствующий пункт в законе. Как я теперь понимаю, прокуратура… в общем, мне объяснили, что помещение, предназначенное для приема публики, не то же самое, что частные владения. И поскольку письма принадлежали мне…

Мейсон улыбнулся.

— Теперь, мисс Иордан, вы нам объясняете, что не нарушили никакого закона, забравшись в эту контору?

— Нет.

— Это все же было правонарушением?

— Просто теперь мне стало ясно, что при данных конкретных… Одним словом, я отказываюсь отвечать на ваш вопрос на том основании, что это может меня дискредитировать.

— Подводя итог, можно сказать, что окружной прокурор посоветовал вам придерживаться той позиции, что это все же было преступлением, и поэтому вы имеете право отказаться отвечать на некоторые вопросы, если я их задам?

— Мы говорили на эту тему.

— И именно окружной прокурор посоветовал вам не отвечать на кое-какие мои вопросы при перекрестном допросе?

— Да. Я заранее решила не отвечать на некоторые вопросы.

— И он же подсказал вам, что при этом вам выгодно сослаться на закон о неприкосновенности личности и праве каждого не оговаривать себя?

— В известной мере — да.

— Так… Когда вы выходили из той конторы, у вас было два бриллианта?

— Да.

— Они вам не принадлежали?

— Мне их дали.

— Кто?

— Мистер Ирвинг, который велел мне взять их и держать язык за зубами.

— И вы их взяли?

— Да.

— И держали язык за зубами?

— Не понимаю, что вы под этим подразумеваете?

— Вы никому не говорили про бриллианты?

— В то время — нет.

— Вы знали, что это ценные камни?

— Я не дурочка, мистер Мейсон.

— Вот именно. Вы знали, что эти камни — настоящие бриллианты, обладающие большой ценностью?

— Конечно.

— И вы их взяли?

— Да.

— Что же вы с ними сделали?

— Я уже говорила, что прикрепила их к крышке стола в вашей конторе.

— Зачем?

— Мне необходимо было найти место, куда их спрятать.

— Вы могли положить их к себе в сумочку или карман.

— Я… я не хотела. Мне пришлось бы потом отвечать, откуда они у меня.

— Кому? Полиции?

— Любому, кто мог бы меня спрашивать, мистер Мейсон. Я почувствовала, что попала в ловушку и что меня непременно обвинят в краже этих бриллиантов.

— Но ведь их вам дали?

— Правильно, только я не думала, что кто-нибудь в это поверит.

— В таком случае вы не думаете, что присяжные сейчас поверят этой истории?

— Возражаю, — крикнул Бюргер. — Спорный вопрос.

— Поддерживаю, — сказал судья.

— Мисс Иордан, не является ли фактом то, — продолжал Мейсон, — что человек, снабдивший вас ключом от конторы, в которую вы проникли совершенно незаконно, дал вам также большое количество бриллиантов, которые вы должны были положить в конторе в такое место, где они впоследствии были бы найдены полицией?

— Нет.

— Не является ли фактом то, что вы принесли эти бриллианты в здание завернутыми в папиросную бумагу и что вам действительно удалось оставить их в конторе подзащитного. Вы были вынуждены поспешно бежать, так как узнали, что полиция предупреждена. Не является ли фактом то, что, попав в мою контору, вы решили проверить свою сумочку и обнаружили в ней два бриллианта. И вот тут в панике вы постарались от них избавиться описанным вами способом?

— Возражаю, — вмешался Бюргер. — Защитник высказывает предположения, не подтвержденные доказательствами. Он нарушает правила ведения перекрестного допроса, у него нет никаких оснований предполагать…

— Возражение не принимается, — заявил судья Хартли.

— Не является ли фактом все то, что я сейчас рассказал?

— Ничего подобного. Когда я вошла в контору обвиняемого, никаких бриллиантов, мистер Мейсон, у меня не было. Ни своих собственных, ни чужих!

— Но вы не осмеливаетесь нам сказать, кто дал вам ключ от конторы?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

— Благодарю вас. У меня больше нет вопросов.

Мэй Иордан покинула свидетельское место.

Показания других свидетелей обвинения позволили уточнить некоторые технические детали дела: точное местонахождение теплохода в гавани в тот момент, когда Векстер прыгнул за борт, рельеф дна в том месте и тому подобное.

После этого на свидетельское место поднялся полицейский эксперт, проводивший анализ пятен на лодке Джили и на ноже. Он показал, что это были пятна человеческой крови.

— Когда вы проводили анализ? — спросил свидетеля Мейсон.

— Девятнадцатого июня.

— И установили, что кровь была десяти — четырнадцатидневной давности?

— Да, я пришел к такому выводу.

— Вы имеете в виду пятна на лодке?

— Да.

— И на кинжале?

— Да.

— Могли эти пятна появиться раньше?

Свидетель на минуту заколебался.

— Могли.

— Скажем, месяц назад?

— Могли.

— Таким образом, вы практически основывали свое заключение на показаниях Джили?

— Да, — смутившись, ответил эксперт.

— Известно ли вам, что Джек Джили ранее был осужден за лжесвидетельство?

Свидетель смутился еще больше.

— Возражаю! — снова вмешался Бюргер. — Вопрос несущественный, он касается побочных фактов, совершенно не связанных с делом.

— Возражение принято, — решил судья. — Защитник должен ограничиться вопросами, имеющими значение для выяснения компетентности свидетеля.

— В таком случае у меня больше нет вопросов, ваша честь, — заявил Мейсон.

Показания Макса Даттона, последнего свидетеля обвинения на этот день, действительно явились неожиданностью для присутствующих.

Он сообщил, что живет в Брюсселе и прилетел сюда для дачи показаний по просьбе окружного прокурора. Являясь экспертом по драгоценным камням, Даттон специализировался на том, что изготовлял копии всех более или менее ценных камней и создал свою собственную систему описания любого камня для идентификации измерения граней, углов, очертаний и прочего. У него имелась картотека, которая неоднократно помогала различным страховым компаниям более точно оценивать представляемые им драгоценности.

Даттон сообщил, что Монрой Векстер часто прибегал к его услугам и что он заносил в картотеку наиболее крупные и ценные бриллианты из представленных Векстером на экспертизу.

Последняя партия камней от Векстера поступила к нему в фирменном ящичке Южноафриканской компании по добыче, обработке и экспорту алмазов.

Свидетель показал, что он, как всегда, отобрал самые крупные камни из всей партии и составил на них паспорта, что позволяет опознать их в любой момент.

Далее Даттон заявил, что провел идентификацию камней, которые, как ему было сказано, были изъяты из-под крышки письменного стола обвиняемого, и что десять из них принадлежат к последней партии бриллиантов, полученной от Векстера.

— Приступайте к перекрестному допросу, — предложил Бюргер Мейсону.

— Разработанная вами система идентификации драгоценных камней учитывает все их признаки? — спросил Мейсон.

— Да.

— Таким образом, имея паспорт камня, можно подобрать, руководствуясь перечисленными в нем признаками, его дубликат?

— Нет, сэр, это исключено. Можно обработать камень точно, такого же размера, можно повторить углы граней, но все равно камни никогда не совпадут.

— Но если подобрать камень с аналогичными недостатками, можно воспроизвести его копию?

— Это практически равносильно тому, чтобы найти два одинаковых отпечатка пальцев.

— Таким образом, вы готовы показать под присягой, что разработанная вами система идентификации драгоценных камней такая же точная и надежная, как дактилоскопический принцип?

После минутного колебания свидетель сказал:

— Не совсем.

— Это все, — с улыбкой сказал Мейсон. — У меня больше нет вопросов.

Суд удалился на перерыв.

Когда Мейсон собирал свои бумаги со стола, к нему из задних рядов протолкался Вальтер Ирвинг.

— Мне кажется, — начал он, — что я должен перед вами извиниться.

— Вы мне ничего не должны, — отрезал Мейсон, — и прошу помнить, я вам — тоже.

— Правильно, вы мне ничего не должны, но я все равно хочу принести свои извинения и добавить, что эта девица Иордан — бессовестная лгунья. Я уверен, что она забралась к нам в контору, чтобы подбросить бриллианты. Мы вернулись к себе уже после того, как она удрала. Мы можем это доказать, так что ее показания — чистая ложь. Никаких бриллиантов я ей не давал, — продолжал Ирвинг. — И у меня не было оснований просить ее держать язык за зубами. Сейчас я припоминаю, что видел ее на вокзале. Она приходила встречать Джона и пыталась навязаться ему в подружки. С тех пор я ее больше ни разу не видел. Я не сомневаюсь, что эта девица затеяла какую-то большую игру. Причем в ней участвует не только она, а кто-то поумнее и посильнее, мистер Мейсон. За всем этим скрывается нечто весьма важное и зловещее, придуманное и осуществляемое людьми, которые без труда обвели вокруг пальца простака окружного прокурора.

— Возможно… Кстати, где вы были?

— В Мексике. Признаюсь, я недооценил ваши способности и хотел дать вам возможность направить подозрения на меня, если бы это оказалось выгодным для Джона.

— Пока я об этом не думаю, — многозначительно сказал Мейсон.

Ирвинг подмигнул ему.

— Учтите, адвокат, что я не буду в претензии, если вы предпримите что-то против меня, чтобы сбить с толку присяжных. Так что не забывайте, я к вашим услугам в качестве подозреваемого.

Мейсон посмотрел ему в глаза.

— Напоминания излишни. Я никогда об этом не забываю.

На лице Ирвинга появилось почти восторженное выражение, его карие глаза стойко выдержали холодный взгляд адвоката.

— Я вижу, палец в рот вам не клади. Повторяю, в любую минуту, как только понадоблюсь, я буду в вашем распоряжении. Ну и разумеется, я могу подтвердить алиби Джона на утро шестого числа. Мы вместе завтракали в половине восьмого, прибыли в контору около девяти, после чего все утро не разлучались.

— А что вы скажете про вечер пятого числа?

Глаза Ирвинга забегали.

— Ну?

— Джон куда-то уходил.

— Один?

— С какой-то женщиной.

— С кем именно?

— Не знаю.

— Вы должны ясно видеть всю картину… Если у окружного прокурора будет достаточно фактов, чтобы подтвердить свое обвинение, он призовет к ответу самого Джефферсона. А его надменность, его вызывающий вид и упорное нежелание отвечать на вопросы произведет самое неблагоприятное впечатление на присяжных.

— Понимаю, — согласился Ирвинг. — Мне совершенно ясно, с чем вы столкнулись, мистер Мейсон. Устройте мне с ним свидание, я обещаю вправить ему мозги, даже если после этого мы навеки поссоримся. Короче говоря, я хочу, чтобы вы знали, что во всем можете рассчитывать на мою поддержку.

— Да, да, я понял, что именно в таком духе вы и отправили телеграмму в свое правление в Южной Африке! — насмешливо сказал адвокат.

Ирвинг продолжал улыбаться, но глаза его стали злыми.

— Что верно, то верно. Я действительно рекомендовал правлению компании отказаться от ваших услуг, но сегодня я отправил им телеграмму совсем другого содержания. Кстати, вы не нашли Марлен Шомо?

— Нет.

Ирвинг перестал улыбаться.

— Я вас предупреждал, что вам это не удастся. Так что здесь вы прошляпили… Ну а во всем остальном вы действовали превосходно.

Видимо, решив, что таким образом он воздал Мейсону по заслугам, Ирвинг повернулся и вышел из зала.