Перри Мейсон отвел секретаршу в сторону и сказал:

— Блондинка с подбитым глазом, что и говорить, звучит интригующе, — если только она не затеяла драку на улице.

— Это исключено. Но она чем-то смертельно напугана. Никак не могу раскусить ее. Какой-то необычный голос: поставленный, что ли?

— Ты проводила ее в библиотеку?

— Да, она здесь дожидается.

— Как она одета?

— Черные туфли, голые ноги без чулок, шуба… Кстати, насколько мне удалось заметить, из-под шубы выглядывало что-то вроде черной комбинации или халата, и я нисколько не удивлюсь, если кроме этого на ней ничего не окажется.

— И «фонарь» в придачу?

— Так и светится.

— Под правым глазом или под левым?

— Под правым. У нее очень светлые волосы, довольно крупные, голубовато-зеленые глаза с длинными ресницами. Без синяка и при соответствующем макияже от нее нельзя было бы глаз отвести. Я так думаю, ей не меньше двадцати шести, но вы дали бы ей не больше двадцати одного.

— Как ее звать?

— Дайана Рэджис.

— Похоже на псевдоним.

— Она утверждает, что это ее подлинное имя. Жутко волнуется, на ней лица нет. В общем, я бы сказала, у нее сильно сдали нервы.

— Зареванная?

— По-моему, она не плакала. Видно, что перенервничала, перепугалась, но хныкать не собирается. Одна из тех девушек, что в трудную минуту полагаются на собственный разум и не дают волю слезам.

— Так и быть, — сдался Мейсон. — Уделим ей несколько минут, хотя бы ради того, чтобы выяснить в чем дело. Подай-ка ее сюда, Делла.

И он толкнул дверь в библиотеку.

Молоденькая белокурая девушка вскочила со стула: рост около метра шестидесяти, вес — не более пятидесяти килограммов. Она старалась покрепче запахнутьсяв шубу, стискивая полу в левой руке. Почерневший правый глаз выделялся на фоне ее пепельных волос, спадавших волнами на плечи. Девушка была без головного убора.

— Мисс Рэджис? — обратился к ней Мейсон с показным интересом в голосе. — Присаживайтесь, пожалуйста. Делла, можешь сесть вон там. А я сяду сюда. Мисс Рэджис, моя секретарша записывает все, о чем приходится рассказывать моим клиентам. Надеюсь, вы не станете возражать? Так что вас привело ко мне?

Гостья Мейсона заговорила прежде, чем Делла Стрит успела развернуть блокнот. Говорила она быстро, голосом, дрожащим от волнения. Однако дикция у нее была настолько безупречная, что трудно было увязать синяк с такой девушкой, как она.

— Мистер Мейсон, я попала в беду, но я не сдамся. Я все продумала за эти часы, — за всю ночь, если быть точнее, — и решила во что бы то ни стало что-то предпринять против… ну, против этого, — добавила она, осторожно коснувшись подбитого глаза.

— Почему же вы не пришли сразу? — спросил Мейсон с любопытством.

— Мне не во что было одеться.

Мейсон вскинул брови.

Девушка нервно хихикнула: скорее, привычка, нежели признак веселья.

— Только бы вы меня выслушали, — попросила она. — Я бы хотела начать с самого начала, прежде чем рассказать о случившемся.

— Насколько я понимаю, — сказал Мейсон, придав голосу интерес, но не больший, чем того требовала вежливость, — ваш муж отобрал у вас одежду, и на этой почве у вас произошла обычная семейная потасовка. Он несправедливо обвинил вас в неверности, а вы…

— Что вы, мистер Мейсон, вовсе нет. Я разведена, и вот уже три года живу одна.

— Вы не работали на радио? — спросил Мейсон.

— Работала. А как вы догадались?

— По вашему голосу.

— Ах да, понятно.

— У кого находится ваша одежда?

— У человека, на которого я работаю.

— Оригинально. Вам это не кажется несколько странным?

— Вся история — странная.

— Ну, раз так, — сказал Мейсон, бросив на Деллу короткий взгляд, чтобы убедиться, что та готова записывать, — я не прочь выслушать вас с самого начала. Только сперва расскажите немного о себе.

— Я начну издалека, — начала свой рассказ Дайана Рэджис. — Своего отца мне не довелось знать. Мама умерла, когда мне было двенадцать. Я хваталась за все, что только могло мне пригодиться. У меня всего лишь начальное образование, но я продолжала обучение где только было можно: и в вечерней школе, и на заочных курсах, а по выходным посещала бесплатные лекции в публичной библиотеке. Освоила стенографию, научилась печатать на машинке, стала секретаршей, а потом актрисой на радио. Но там я не нашла общий язык с режиссером, и меня вот-вот должны были уволить.

Тогда-то я и получила письмо от поклонника. Некий Джейсон Бартслер, которому понравился мой голос, хотел знать, не заинтересует ли меня работа, где можно мало делать и много получать.

— И что вы ответили? — спросил Мейсон.

Дайана, скорчив гримаску, ответила:

— У нас таких писем мешки; текст всегда разный, зато подтекст один и тот же. Я махнула на него рукой.

— Что было потом?

— ПотоМ пришло еще одно письмо. А потом сам мистер Бартслер позвонил мне на студию. У него приятный голос, ничего не скажешь. Он рассказал мне, что у него что-то с глазами, что он всю жизнь поглощал книги в огромных количествах, и что теперь ему нужен кто-нибудь, кто читал бы для него; он слышал, как я работаю с текстом, и в восторге не только от моего голоса, но и от широкой эрудиции. Короче говоря, я поступила к нему на работу и считаю, что познакомилась с исключительно воспитанным и учтивым джентльменом.

— Чем он занимается? — спросил Мейсон.

— Рудниками. Ему уже за пятьдесят. Это человек, наслаждающийся прелестями жизни, но в нем нет ни капли пошлости или грубости. Он исключительно интересный человек.

Мейсон ограничился кивком.

— Он утверждает, — продолжала Дайана, — что все беды американцев происходят от их чрезмерной доверчивости. Он говорит, нашей характерной чертой является то, что мы верим всему, что нам преподносят, и только после того, как с золотого слитка начинает сходить позолота, мы готовы обвинить всех и вся, но только не самих себя. Круг его чтения — это нечто своеобразное, с чем мне редко приходилось сталкиваться.

— А что он читает? — спросил с любопытством Мейсон.

— Он тщательно отбирает статьи лучших писателей в лучших газетах и дает их мне читать вслух.

— Что же в этом своеобразного? — спросил Мейсон.

— Так все статьи сроком давности от четырех до двадцати лет.

— Не понимаю.

— И не поймете, пока сами не прочтете. Например, перед самой войной появились статьи о том, как нам нужно остерегаться японской авиации по четвергам, в утренние часы перед завтраком. А когда объявили «сухой закон», посыпались статьи о том, что мы никогда и ни за что на свете не позволим его отменить; а возьмите статьи об экономическом положении: их авторы утверждали, что национальный долг в тридцать миллиардов долларов разорит страну, а пятьдесят миллиардов долга ввергнет ее в хаос. А ведь все эти статьи были написаны лучшими авторами страны, чьи блестящие логические конструкции в свое время казались абсолютно не погрешимыми.

Мейсон перевел насмешливый взгляд на Деллу, затем обратно на Дайану Рэджис.

— Не вижу смысла. Зачем человеку убивать свое время на чтение макулатуры? В конце концов, статьи пишутся не пророками? Ведь автор статьи просто оперирует конкретной информацией и пытается построить логическую интерпретацию событий.

— Жаль, я не могу объяснить все как следует, — сказала Дайана Рэджис с нервным смешком, — но мистер Бартслер убежден, что таким образом он постоянно поддерживает в себе, говоря его словами, «верную перспективу». По его мнению, единственный способ удержаться от бездумного поглощения той «рундистики, которой нас пичкают день ото дня под видом неопровержимой логики, — это чтение вчерашних заблуждений, изложенных с не меньшей логичностью.

— Что ж, — улыбаясь признал Мейсон, — в этом что-то есть. До чего может дойти человек ради того, чтобы взрастить в себе скептицизм!

— Именно этого он и добивается, — сказала Дайана. — Он убежден, что мы, янки, похожи на легковерных и жадных детишек. Является к нам кто-то и говорит: «Хотите, я достану для вас жар-птицу? Только для этого вы должны сделать то-то и то-то». И все без всяких расспросов бросаются плясать под его дудку.

На лице Мейсона отразился возросший интерес.

— Я совсем не прочь побеседовать с этим Бартслером, — заметил он. — Но пока что давайте все-таки выясним, что с вами стряслось.

— Все началось с того, что Карл Фретч…

— Секунду, — перебил ее Мейсон. — Давайте по порядку. Кто такой Карл Фретч?

— Сын миссис Бартслер от предыдущего брака. Испорченный юнец, каких мало, хотя это трудно определить, пока он не сбросит с лица маску. Он верит, что станет великим актером, и потому все время играет: и когда думает, и когда говорит. У него все данные для этого, но вдобавок его так здорово вышколили, что кроме прекрасных манер трудно что-либо разглядеть. На самом же деле под этой личиной скрывается порочный, самолюбивый, расчетливый и вероломный бесенок.

— А миссис Бартслер? — спросил Мейсон.

— Просто гадина! — смачно отрезала Дайана.

Мейсона разобрал смех.

— Да, я понимаю, что сгущаю краски, — продолжала она, — но стоит мне вспомнить, как они надо мной издевались…

— Давайте установим остальных «они». Кто еще проживает в доме?

— Фрэнк Гленмор, Карл Фретч, мистер и миссис Бартслер, потом экономка — старая семейная прислуга, проработавшая у них многие годы. Заездили ее до смерти. Она ведь глухая…

— Кто такой Гленмор?

— Что-то вроде управляющего на рудниках. С тех пор как у мистера Бартслера ухудшилось зрение, Гленмор как бы у него в помощниках. По-моему, они на равных паях. Он вам обязательно понравится: очень объективный и всегда готов выслушать мнение собеседника. Мне он по душе.

— Сколько ему лет?

— Тридцать восемь.

— Вы постоянно проживали у них дома или приходили в определенные дни?

— Пришлось поселиться у них, так как мистер Бартслер хотел, чтобы я читала ему перед сном. Но, конечно же, у меня есть своя квартирка в городе. Мы снимаем ее на пару с подругой. Я решила не отказываться от квартиры, — во всяком случае до тех пор, пока не выяснится, будет ли эта работу постоянной.

— Где находится ваша квартира?

— В меблированном доме на Пальм-Виста.

— Хорошо, а теперь послушаем о Карле Фретче и вашем глазе.

— Ну, Карл преследовал меня каждый мой свободный вечер, звал то в кино, то еще куда-нибудь, но я всякий раз отшивала его: ссылалась то на головную боль, то на маникюр, то на письма, которые я будто бы должна написать; в общем, всегда была с ним любезна, но держала на расстоянии.

— Что же случилось вчера вечером, отчего так круто изменилось ваше отношение к нему?

— Ну, я стала замечать, что его мать стала страшно злиться на меня. Ей казалось, что я слегка задираю нсс. Ну, мне з обшем-то тоже несладко одной, и я не зижу ничего дурного з том, чтобы поужинать здвоем или з кино сходить; зот и дала ему свое согласие.

— Что же случилось?

— Ооило этому мальчишке выйти из нома, — продолжала она свой рассказ, — как он изменился до неузнаваемости. Сперва я страшно удивилась. Он явно играл роль, старался создать выдуманный им самим же образ — эдакого светского льва. Мы поехали в ресторан, где Карл стал гонять официантов, заказывать коллекционные вина и какие-то компоненты для своего «особенного» гарнира, причем все делал с таким вальяжным видом, словно…

— Сколько ему лет, вы сказали? — спросил Мейсон.

— Двадцать второй пошел.

— Он служил в армии?

— Его комиссовали, одному Богу известно по какой причине. Я так поняла, что об этом не полагалось расспрашивать. Наверно, какой-нибудь сердобольный врач рассмотрел его в лупу, разглядел сдвиг по фазе и решил сделать доброе дело.

— Что случилось после ужина? — спросил Мейсон.

— Обычные уговоры… правда, в необычной форме.

— То есть?

— Я попробовала было как можно любезней расставить все точки над «и», но тут он сорвал маску и я увидела подлинное лицо этого гаденыша.

— И как вы поступили?

— Влепила ему пощечину, вышла из машины и пошла пешком.

— А он?

— Бросил меня на дороге, подлец.

— И далеко от дома?

— Я думала, на краю света. Слава Богу, какая-то машина подбросила меня до стоянки такси. По дороге домой оттуда я вдруг вспомнила, что, выпрыгивая из машины Карла, я оставила в ней свою сумочку и что теперь у меня ни гроша с собой. Как назло, я обычно засовываю пятерку за чулок на всякий пожарный.

Я стала уговаривать таксиста подняться со мной в дом, чтобы расплатиться с ним. Как раз в ту же самую минуту подъехало другое такси и оттуда вышла почтенного вида женщина лет пятидесяти, слегка прихрамывающая на одну ногу. Услышав наш с таксистом разговор, она заплатила за меня, несмотря на все мои протесты. Потом мы поднялись на веранду и прежде, чем я догадалась спросить ее имя, она нажала на дверной звонок. Дверь открыл Фрэнк Гленмор. Она сказала, что они договаривались о встрече по телефону, на что мистер Гленмор ответил: «Да-да, как же, насчет того рудника», — и пригласил ее в дом. Я так и не узнала, как ее звали.

Сгорая со стыда, я не переставала благодарить эту женщину, хотя на душе скребли кошки. Я попросила мистера Гленмора дать ей денег, которые она за меня выложила, и бросилась со всех ног в свою комнату, открываю дверь, а там — Карл Фретч собственной персоной.

Ну и разозлилась же я. Потребовала, чтобы он немедленно убирался. А он стоит себе, ухмыляется надменно и заявляет свысока: «Нет уж, пожалуй, останусь. Раз не вышло так, попробуем эдак. Я должен сообщить тебе кое-что, а ты лучше послушай».

— Что было потом? — спросил Мейсон.

— Потом, — ответила она, — я совершила непростительную ошибку. Вцепилась в его пальто и стала выталкивать из комнаты.

— Как он воспринял это?

— Он отвел мои руки и повернулся ко мне лицом. В жизни не забуду его взгляда: холодного и расчетливого. Я даже испугалась, хотя еще не знала, что он собирается сделать. Тогда он сказал: «Что ж, не хочешь по-хорошему, получай». А потом ударил меня точно и аккуратненько прямо в глаз.

— Вы упали?

— Как подкошенная. В глазах звездочки бегают* коленки дрожат, я сижу на полу, комната кругом идет, а Карл стал в дверях, улыбнулся издевательски, кивнул и на прощанье бросил: «В следующий раз не будешь корчить из себя черт знает кого», — и захлопнул за собой дверь.

— Что вы делали после этого?

— Как что, чуть не лопнула от злости. Хотя, с другой стороны, в этом бесенке было что-то такое, отчего мороз по коже пробирал. Вообще, когда мужчина поднимает на женщину руку, это страшно подрывает ее боевой дух. Я пошла в ванную, поставила холодный компресс на глаз, увидела, что на мне все промокло, быстро вернулась в комнату, заперла дверь на ключ, скинула с себя одежду и залезла в ванну, чтобы хоть как-то расслабиться и снять усталость в ногах, — ох, прямо вылезать не хотелось! — и без конца меняла холодные компрессы. Через полчаса мне полегчало. Я вышла из ванны, обсушилась, набросила халат и надела туфли на босу ногу, потому что забыла забросить домашники в ванную. Тут-то меня и осенило, что моя сумочка все еще не у меня. На этот раз я вскипела не на шутку.

— И что вы сделали?

— Направилась прямиком в комнату миссис Бартслер и постучалась в ее дверь.

— Она уже спала?

— Какое там, сидела, точила лясы с Карлом. Потом подошла и посмотрела на меня с таким видом, словно в ее комнату въехал бульдозер. «Я только что обсуждала с Карлом, как с вами поступить», — сказала она мне. А я ей в ответ: «А я только что обсуждала сама с собой, как поступить с Карлом. Думала, у вашего сына найдется хоть капля порядочности, а он, оказывается, просто наглец и никакой не джентльмен — так, налет один; жаль тех денег, которые вы на него ухлопали».

— Как ей это понравилось?

— Посмотрела на меня свысока и спросила: «Что вы несете?» И тогда я рассказала ей, как он приставал ко мне, а потом ударил; но она в лицо обозвала меня лгуньей и заявила, что Карл уличил меня в воровстве и что мне лучше потрудиться отыскать доказательство в свое оправдание.

— В воровстве? — воскликнул Мейсон.

— Именно. Представляете, что он сделал? Принес мою сумочку своей мамаше и достал оттуда какую-то ее драгоценность, которую она обыскалась за весь день. Знаете, я абсолютно уверена, что он заранее все спланировал таким образом, чтобы свалить это воровство на меня, если я не уступлю его домогательствам.

— Хорош, нечего сказать, — заметил Мейсон.

Дайана горько усмехнулась.

— Я так обалдела, что не нашлась, что ответить. И тогда Карл сказал своим хорошо отрепетированным голосом: «По-моему, мама, неплохо бы обыскать ее комнату прежде, чем она туда войдет».

— И что они сделали?

— Направились вдвоем в мою комнату, а когда я попыталась войти, миссис Бартслер просто-напросто вытолкнула меня и захлопнула дверь перед моим носом.

— Что было дальше?

— Я побежала вниз к мистеру Бартслеру, однако он как на грех все еще был занят. В стенном шкафу висела моя шуба. Я надела ее и хотела было пройти в библиотеку, где надеялась переждать, пока мистер Бартслер освободится, как вдруг дверь в библиотеку открылась и оттуда появилась та женщина. У меня не было ни малейшего желания выставлять перед нею свой заплывший глаз, и поэтому я юркнула в стенной шкаф и стала ждать ее ухода. Минут десять я стояла не шелохнувшись, потом приоткрыла дверцу, высунула нос, но в ту же самую минуту распахнулась дверь кабинета, и на пороге появились мистер Бартслер и мистер Гленмор: они вышли вдвоем проводить ту женщину. Я рванулась из укрытия, опередив их таким образом, чтобы они могли видеть меня со спины, пока я прошла к парадной двери и вышла на улицу. Я решила позвонить Милдред Дэнвиль, своей соквар-тирнице, и попросить ее, чтобы она взяла мою машину и приехала за мной, но, оказалось, у меня не было денег даже на телефон-автомат. К тому времени я была уже близка к истерике, да и глаз опух до невероятных размеров. Тогда я решила, была не была, пойду домой пешком, а там Милдред откроет мне дверь в подъезд; можно подумать, я не нашагалась достаточно за день.

Оттуда до моей квартиры мили полторы, а может, и больше, но я все-таки дошла, и — что бы вы думали — Милдред не оказалось дома! Ну и ночка!

— Как вы поступили в этой ситуации?

— Разумеется, я могла разбудить квартирную хозяйку, вытащить ее из постели, чтобы она впустила меня в дом, но у нее строгий характер, а я одета кое-как и вдобавок еще этот глаз… ну, в общем, окончательно пала духом. Тогда я пошла на автобусную стоянку и просидела там сиднем всю ночь, будь она проклята. Выпросила монетку у какого-то сердобольного прохожего и стала каждые полчаса названивать на квартиру. Но там никто не отвечал. И не отвечает до сих пор. Я совершенно потеряла голову. Мне казалось, что все смотрят на меня… Еще немного, и я забилась бы в истерике. Но тут я вспомнила про вас. Несколько часов я потратила на то, чтобы убедить себя явиться к вам в таким затрапезном виде, и вот я здесь… Даже при всем своем желании мне вряд ли удалось бы изобразить все в более мрачном свете. Меня обвинили в воровстве, и теперь получается, что я как бы сбежала, а я… я-я…

— Делла, — обратился Мейсон к секретарше, — ты не могла бы помочь чем-нибудь нашей гостье?

— Разумеется, помогу, — ответила Делла, подбадривающе улыбнувшись Дайане. — Думаю, нам удастся подобрать что-нибудь из моего гардероба, пока мисс Рэджис доберется до своей одежды. Кстати, как насчет того, чтобы перекусить?

— Вы… вы оба очень добры, — промолвила Дайана Рэджис. — Но, думаю, я пока еще смогу продержаться…

С этими словами она вдруг повалилась без чувств посреди кабинета. В два шага Мейсон очутился возле безвольного тела. Вместе с Деллой они подняли Дайану и усадили ее в большое кожаное кресло. Мейсон поймал на себе укоризненный взгляд Деллы.

— В конце концов, я же не практикую подобные дела, — как бы извиняясь, сказал Мейсон. — Делла, мой профиль — убийства, таинственные истории. Впрочем, если ты настаиваешь…

— Я и словом не обмолвилась, — улыбаясь, произнесла Делла.

— То-то и оно, что не обмолвилась, — проворчал Мейсон.

Дайана Рэджис шевельнулась в кресле и, открыв глаза, испуганно пробормотала:

— Ой, простите, я… я, кажется, потеряла сознание.

— Все страшное позади, — успокоил ее Мейсон. — Чашечка крепкого кофе взбодрит вас, но пока что вам необходимо принять немного.

Подойдя к книжному шкафу, Мейсон вынул оттуда объемистый том и достал стоявшую за ним бутылку коньяка. Наполнив стаканчик до половины, он протянул его Дайане. Та, с благодарностью взглянув на него, выпила.

— Ну как, полегчало?

— По правде говоря, очень. У меня маковой росинки во рту не было. Совсем расклеилась. От этого удара вся моя решительность испарилась, а ведь как раньше гордилась, что могу управлять собой в любой ситуации. Простите, ради Бога, что свалилась при вас, мистер Мейсон. Если только можно, устройте так, чтобы они вернули мне мою одежду и не называли меня воровкой… Нет, нет, я не хочу, чтобы на мне висело обвинение в воровстве, мистер Мейсон, хотя теперь сама вижу, насколько' все неудачно складывается — пока что…

Мейсон, обратившись к Делле, сказал:

— Пускай подкрепится как следует, Делла, потом организуешь одежду и приготовишь для нее горячую ванну. И спать. А я должен идти.

И Мейсон заговорщически подмигнул своей секретарше.