Сержант Билл Гоффман, возглавляющий оперативную группу криминального отдела, был большой, флегматичный мужчина, привыкший многократно прокручивать в голове все обстоятельства дела, прежде чем делать какие–либо выводы. Он сидел в салоне на первом этаже виллы Белтеров и наблюдал за Перри Мейсоном сквозь клубы дыма.

— Мы нашли бумаги, свидетельствующие о том, что Белтер был владельцем «Пикантных ведомостей», — сообщил он. — Этой грязной газетенки, которая уже лет пять или шесть занимается шантажом.

— Я знал об этом, сержант, — медленно и осторожно заметил Мейсон.

56

— И давно?

— Нет, с недавних пор.

— А как вы это узнали?

— К сожалению, этого я не могу вам сказать.

— Как вы оказались здесь до появления полиции?

— Вы же слышали, что сказала миссис Белтер. Она позвонила мне, страшно обеспокоенная, потому что решила, что ее муж в гневе выстрелил в человека, который к нему пришел. Она сказала мне, что не знает, что произошло, но боится одна идти в дом.

— Чего она боялась? — спросил Гоффман.

Мейсон пожал плечами.

— Вы же видели этого Белтера. И хорошо знаете, какого типа должен быть человек, издающий нечто вроде «Пикантных ведомостей». Можно смело допустить, что у него была очень тяжелая рука. Я не поручусь, что его отношение к женщинам было излишне рыцарским.

Билл Гоффман с минуту просидел молча.

— Мы, конечно, узнаем больше, когда поднимем все данные об этом револьвере, — пояснил он.

— Вы думаете, это удастся? — спросил Мейсон.

— Надеюсь. Номер на месте.

— Да. Я видел, как ваши люди его записывали. Кольт, калибр восемь, не так ли?

— Именно так.

Снова наступило молчание. Мейсон сидел неподвижно в позе человека, который чувствует себя или совершенно свободно, или боится сделать ложное движение, чтобы не выдать себя. Несколько раз Билл Гоффман осматривал адвоката своим оценивающим неторопливым взглядом и наконец произнес:

— Есть что–то странное в этом деле, Мейсон. Не знаю, как вам это объяснить.

— Ну, это уже ваши проблемы. Я обычно занимаюсь убийствами после того, как полиция закончит следствие. Этот случай — для меня нечто новое.

Гоффман недоверчиво взглянул на него.

— Да уж, не каждый день случается, что адвокат оказывается на месте преступления раньше полиции, не правда ли?

— Да, — признал Мейсон дипломатично. — Думаю, можно согласиться с тем, что такое случается не каждый день.

Гоффман какое–то время курил молча.

— Вы уже нашли этого племянника? — поинтересовался Мейсон.

— Еще нет. Мы справились о нем в местах, где он обычно бывает. Знаем, что он делал вечером, был с одной куколкой в ночном баре. Нашли ее без труда. Она утверждает, что он распрощался с ней около полуночи. Допускает, что было около половины двенадцатого.

57

Внезапно послышался шум подъезжающей машины. Дождь уже перестал, из–за туч проглядывал месяц. Сквозь треск двигателя был слышен какой–то странный звук — стук, стук, стук. Машина остановилась, и послышался гудок клаксона.

— Что это, черт возьми? — спросил Гоффман, медленно поднимаясь с места. Мейсон наклонил голову, прислушиваясь.

— Как будто кто–то подъехал со спущенным колесом, — сказал он.

Билл Гоффман двинулся в сторону выхода. Перри Мейсон пошел

за ним. Сержант отворил дверь на крыльцо. Перед ним стояли четыре или пять полицейских машин. Подъехавшая машина остановилась невдалеке от них. Это была открытая двухместная спортивная машина с поднятым верхом. Человек, сидевший на месте водителя, смотрел в сторону дома, были видны белое пятно его лица и рука, нажимающая на клаксон, откуда несся непрерывный оглушающий звук.

Когда сержант Гоффман вышел на освещенное крыльцо, звук клаксона сразу утих. Дверка машины открылась, и пьяный голос проговорил:

— У м-меня п-прокол, Дигли. Я с-сам н-не справлюсь. Не с-слишком хо–хорошо себя ч-чувствую. Иди и смени к-колесо.

— Это, наверное, тот племянник, Карл Гриффин, — сказал Мейсон. — Посмотрим, что он скажет.

— Если судить с этого расстояния, то немного, — буркнул Гоффман.

Они оба подошли к машине. Молодой человек, сидевший за

рулем, с трудом вылез оттуда и неуверенно встал на ноги. Он упал бы, если бы не ухватился рукой за машину. Он привстал, покачиваясь взад и вперед.

— Я проколол колесо. М-мне нужен Д-Дигли. Т-ты не Дигли. Вас д-двое. Но ни одни из вас не Д-Дигли. Кто вы такие, черт возьми? Чего вы тут ищете? Сейчас не время для визитов.

Билл Гоффман сделал шаг в его сторону.

— Вы пьяны, — сказал он.

Молодой человек уставился на него, как сова.

— Конечно, я пьян. Ч‑что же вы думали? 3–зачем я выходил из дома? К-конечно, выпить.

— Вы Карл Гриффин? — терпеливо расспрашивал Гоффман.

— К-конечно, Карл Гриффин.

— Ну так возьмите себя в руки. Ваш дядя убит.

Наступила тишина. Молодой человек, все еще держась за машину, потряс головой, как будто стараясь привести в порядок мысли. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже трезвей:

— Что вы сказали?

— Ваш дядя, — повторил сержант, — поскольку Джордж Белтер, кажется, ваш дядя, найден убитым час или полтора тому назад.

Молодой человек, от которого на расстоянии разило спиртным, сделал два или три глубоких вдоха, пытаясь как–то прийти в себя.

58

— Вы что, упились?

Сержант Гоффман усмехнулся.

— Нет, Гриффин, мы не упились, — объяснял он терпеливо. — Это вы пьяны. Таскались по кабакам и заливали за воротник. Вы лучше зайдите в дом и постарайтесь прийти в себя.

— Вы сказали убит? — переспросил молодой человек.

— Да, я сказал убит, — подтвердил сержант.

Молодой человек неуверенно шагнул по направлению к дому, стараясь держаться прямо.

— Если так, — сказал он, — то убила его эта сука.

— Какая сука? — спросил сержант.

— Эта тварь с невинным личиком. Его жена.

Гоффман поддержал его за руку и повернулся к Мейсону.

— Мейсон, будьте добры, выключите двигатель и погасите огни.

Карл Гриффин остановился и неуверенно повернулся назад.

— И замени к-колесо, — сказал он, — правое переднее. Я целую неделю ездил на ободе. Нужно обязательно сменить.

Мейсон выключил двигатель и фары, захлопнул дверки и быстро двинулся за Гоффманом, поддерживающим молодого человека. Он даже успел отворить перед ними входную дверь.

При свете Карл Гриффин оказался достаточно красивым молодым человеком, если не принимать во внимание то, что его лицо было красным от алкоголя и носило следы беспорядочного образа жизни. Глаза у него были припухшие и налитые кровью, но в его облике чувствовалось врожденное достоинство и умение светского человека надлежащим образом вести себя в любой ситуации.

Гоффман повернулся к нему и смерил его взглядом с ног до головы.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы протрезветь, Гриффин? Нам очень бы хотелось с вами поговорить.

Гриффин кивнул головой.

— М-минуточку. Сейчас буду трезвый.

Он отодвинул сержанта в сторону и, пошатываясь, исчез в дверях ванной комнаты. Гоффман взглянул на Мейсона.

— Пьяный в дым, — заметил Мейсон.

— Факт, — согласился Гоффман. — Но ему не привыкать, имеет большую практику. Он смог вести машину под гору по скользкой дороге, да вдобавок с проколотым колесом.

— Да, он очень хорошо водит машину, — признал Мейсон.

— Я смотрю, они с Евой Белтер живут как кошка с собакой, — заметил сержант Гоффман.

— Вы судите по тому, что он о ней сказал?

— Конечно. По чему же еще я могу судить?

— Но он пьян. Не будете же вы подозревать женщину только на основании его бессмысленной пьяной болтовни.

59

— Пьян–то он пьян, но машину привел без царапины. Может, он мыслит достаточно трезво, несмотря на то, что много выпил.

Мейсон пожал плечами.

— Возможно.

Из ванной комнаты доносился шум воды.

— Держу пари, что когда он протрезвеет, — добавил сержант, с недоверием глядя на Мейсона, — то и трезвый повторит то же самое.

— А я держу пари, — отрезал Мейсон, — что будет пьяный как бревно, даже если и будет казаться трезвым. С такими людьми очень легко ошибиться. Держатся вроде как трезвые, а в действительности не имеют никакого понятия о том, что делают и говорят.

Гоффман посмотрел на него, в его глазах блеснул огонек иронии.

— Что это, Мейсон? Уж не пытаетесь ли вы заранее дискредитировать его показания?

— Я ничего подобного не сказал.

Гоффман рассмеялся.

— Нет, конечно, не сказали. По крайней мере, напрямик.

— Ему неплохо бы сейчас выпить чашечку кофе, — подсказал Мейсон. — Пойду на кухню и сварю.

— На кухне должна быть прислуга, — поддержал Гоффман. — Прошу не обижаться, Мейсон, но я хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз. Я вообще не очень понимаю, какова ваша роль в этом деле. Сдается, что вы одновременно и адвокат, и друг семьи.

— Я так легко не обижаюсь, — ответил Мейсон мягко. — Прекрасно понимаю вашу ситуацию, сержант. Но раз уж я здесь, то останусь.

Гоффман кивнул головой.

— Вы найдете прислугу в кухне. Ее зовут миссис Вейтч. Мы допросили ее и ее дочь. Идите и попросите ее приготовить кофе, потому что моим ребятам наверху он пригодится так же, как и этому пьянчуге.

— Хорошо, — согласился Мейсон и вышел.

Кухня оказалась огромная, светлая и хорошо оборудованная. Около стола сидели две женщины. Они сдвинули стулья с прямыми спинками и сидели рядом, тихо разговаривая. Когда Перри Мейсон вошел, они сразу замолчали и подняли на него глаза.

Старшая была женщина лет пятидесяти, с волосами, припорошенными сединой, и матовыми черными глазами, посаженными так глубоко, что тени от глазниц совершенно скрывали их выражение. У нее было длинное лицо, тонкие стиснутые губы и широкие скулы. Она была одета в черное.

Другая женщина была значительно моложе, самое большое двадцати двух — двадцати трех лет, с черными как смоль волосами и сверкающими черными глазами, блеск которых контрастировал с матовостью глубоко посаженных глаз старшей женщины. У нее были

60

полные румяные губы, тонкие черные брови, длинные ресницы. Лицо было чуть припудрено.

— Миссис Вейтч? — спросил Мейсон, обращаясь к старшей из женщин.

Она кивнула головой, не открывая стиснутых губ. Сидящая около нее девушка отозвалась низким гортанным голосом:

— Я Норма Вейтч, ее дочь. Что вы хотите? Мама совершенно выведена из равновесия.

— Да, понимаю, — сочувственно сказал Мейсон. — Я пришел узнать, не могли бы вы сварить немного кофе? Вернулся Карл Гриффин, и мне кажется, что чашка кофе ему бы не помешала. Кроме того, наверху есть несколько человек, ведущих расследование, которые тоже охотно бы выпили кофе.

Норма Вейтч сорвалась со стула.

— Да, конечно. Правда, мамочка?

Она посмотрела на старшую женщину, которая снова кивнула головой.

— Я этим займусь, — предложила Норма Вейтч.

— Нет, — отозвалась ее мать сухим тихим голосом. — Я сама этим займусь. Ты не знаешь, где что лежит.

Она отодвинула стул и перешла на другую сторону кухни к буфету, отворила дверки и вынула коробку с кофе. Ее лицо не выражало никаких чувств, но двигалась она так медленно, как будто была сильно измучена. В ее поведении чувствовалась какая–то подавленность.

Девушка повернулась к Мейсону и улыбнулась ему.

— Вы из полиции? — спросила она.

Мейсон покачал головой.

— Нет, я приехал по просьбе миссис Белтер. Это я вызвал полицию.

— А-а, — сказала Норма Вейтч, — я слышала о вас.

Мейсон повернулся к матери.

— Может быть, я приготовлю кофе, если вы плохо себя чувствуете, — предложил он.

— Нет, — произнесла она тем же сухим бесцветным голосом. — Я сама справлюсь.

Она поставила кофе на газ и вернулась на свое место, уселась, обхватив руками колени, и застыла, уставясь взглядом в крышку стола.

Норма Вейтч подняла глаза на Мейсона.

— Боже, это было ужасно.

Мейсон кивнул.

— Вы не слышали выстрела? — спросил он как бы невзначай.

Девушка покачала головой.

— Нет, спала как убитая. Честно говоря, я проснулась только тогда, когда пришел один из полицейских. Они забрали маму наверх и,

61

видимо, вообще не знали, что я сплю в соседней комнате. Наверное, хотели осмотреть служебные помещения, пока мама будет наверху. В общем, я просыпаюсь, а около моей кровати стоит и глазеет какой- то мужчина.

Она опустила глаза и тихонько засмеялась, как бы давая понять, что не считает это приключение особенно неприятным.

— И что? — спросил Мейсон.

— Они держались так, как будто схватили меня с дымящимся револьвером в руке. Велели мне одеться и не спускали с меня глаз, даже когда я одевалась. Потом взяли меня наверх на допрос.

— И что вы им сказали? — заинтересовался Мейсон.

— Правду. Что легла и сразу заснула, а когда проснулась, то увидела полицейского, который стоял, уставившись на меня, около кровати. — И, довольная собой, она добавила: — Они не поверили мне.

Ее мать по–прежнему сидела, обхватив руками колени и уставившись на поверхность стола.

— И ничего не видели и не слышали? — допытывался Мейсон.

— Ничегошеньки.

— И вам ничего не приходит в голову?

Она покачала головой.

— Ничего, о чем стоило бы говорить.

Он быстро взглянул на нее.

— А о чем бы не стоило говорить?

Она кивнула головой.

— Конечно, я здесь всего лишь неделю, но за это время…

— Норма! — оборвала ее мать голосом, который внезапно утратил свою безучастность и прозвучал как щелканье бича.

Девушка замолчала. Перри Мейсон посмотрел на мать. Когда он обратился к ней, она даже не оторвала взгляда от стола.

— Вы тоже ничего не слышали, миссис Вейтч?

— Я здесь прислуга. Ничего не вижу, ничего не слышу.

— Это очень похвально с вашей стороны, когда речь идет о мелочах. Но не думаю, что в деле об убийстве полиция удовлетворится таким ответом. Возможно, вам придется начать видеть и слышать.

— Ничего не видела, — повторила она.

— И ничего не слышали?

— Нет.

Мейсон смотрел на нее исподлобья. Он чувствовал, что женщина что–то скрывает.

— И что, наверху вы отвечали то же самое?

— Кофе сейчас будет готов. Надо убавить газ, чтобы он не выкипел.

Мейсон обернулся к плите. Из кастрюльки начал подниматься пар.

62

— г, Я поел ежу, за кофе, а тем временем хотел бы рее–таки узнать: наверху вы отвечали то же самое?

— Что?

— То же, что и здесь?

— Я сказала им то же самое: что ничего не видела и ничего не слышала.

Норма Вейтч захихикала.

— Это версия, от которой мама не отступает.

— Норма! — оборвала ее мать.

Мейсон не спускал глаз с обеих женщин. Его лицо было совершенно спокойным, только взгляд был твердым и настойчивым.

— Вы знаете, что я адвокат. Если вы хотите что–то сказать, то сейчас самый подходящий момент.

— Угу, — ответила миссис Вейтч своим бесцветным голосом.

— Что это значит?

— Я согласна, что сейчас подходящий момент.

Наступила тишина.

— И что? — продолжал Мейсон.

— Мне нечего сказать.

В эту минуту вода в кастрюльке закипела. Мейсон выключил огонь.

— Я достану чашки, — сказала Норма, поднимаясь с места.

— Сиди, Норма, — скомандовала миссис Вейтч. — Я сама этим займусь. — Она отодвинула стул, подошла к буфету и вынула несколько чашек. — Достаточно им этих.

— Но, мамочка, — запротестовала Норма, — это же чашки для шофера и прислуги.

— А это полицейские. Какая разница?

— Большая.

— Это мое дело. Знаешь, что сказал бы хозяин, если бы был жив? Не дал бы им ничего.

— Но он умер, — поправила Норма. — Теперь здесь будет распоряжаться миссис Белтер.

Миссис Вейтч обернулась и посмотрела на дочь своими глубоко посаженными матовыми глазами.

— Я в этом не уверена, — заявила она.

Мейсон разЛил кофе в чашки.

— Не могли бы вы дать мне какой–нибудь поднос? Я возьму кофе для сержанта Гоффмана и Карла Гриффина, а вы можете отнести остальное наверх.

Миссис Вейтч молча подала ему поднос. Мейсон взял три чашки, поставил их на поднос и вернулся с ними в салон.

Сержант Гоффман стоял, широко расставив ноги и наклонившись вперед. Карл Гриффин, обмякший, с красным лицом, сидел в кресле. Когда Мейсон вошел, сержант говорил:

63

— Вы по–другому о ней говорили, когда приехали.

— Я был пьян, — оправдывался Гриффин.

Гоффман уничтожающе посмотрел на него.

— Часто люди в пьяном виде говорят правду, а когда трезвые, стараются ее утаить.

Гриффин поднял брови с выражением невинного удивления.

— В самом деле? Никогда этого не замечал.

В этот момент сержант Гоффман услышал за собой шаги Мейсона. Он обернулся и широко улыбнулся, глядя на дымящийся кофе.

— Отлично, Мейсон. Это нам очень пригодится. Выпейте кофе, Гриффин, вы будете чувствовать себя лучше.

Гриффин кивнул головой.

— Пахнет очень аппетитно, но я уже чувствую себя нормально.

Мейсон подал ему чашку.

— Вы что–нибудь знаете о существовании завещания? — неожиданно спросил Гоффман.

— Мне бы не хотелось об этом говорить, сержант, если вы не возражаете.

Гоффман взял чашку из рук Мейсона.

— Я возражаю, как это ни странно. Прошу вас ответить на вопрос.

— Конечно, завещание существует, — признал Гриффин.

— А где оно?

— Этого я не знаю.

— А откуда вы вообще знаете о его существовании?

— Дядя сам мне его показал.

— И что? Все наследует жена?

Гриффин покачал головой.

— Насколько я знаю, не наследует ничего, кроме пяти тысяч долларов.

Сержант поднял брови и свистнул.

— Это совершенно меняет положение вещей.

— Какое положение вещей? — спросил Гриффин.

— Ну, всю ситуацию, — объяснил Гоффман. — Получается, что миссис Белтер была заинтересована в том, чтобы он был жив. С момента его смерти она будет в буквальном смысле слова выброшена на улицу.

— Насколько мне известно, они не ладили, — поспешил с объяснением Гриффин.

— Это еще ни о чем не говорит, — отрезал Гоффман. — В таких делах мы стараемся прежде всего установить мотив преступления.

Мейсон широко улыбнулся, глядя на Гоффмана.

— А что, вы считали, что это миссис Белтер убила своего мужа? — спросил он таким тоном, как будто сама мысль об этом казалась ему смешной.

64

— Я веду предварительное расследование, Мейсон. Пытаюсь установить, кто мог убить. Мы всегда прежде всего интересуемся мотивом. И пытаемся установить, кому было выгодно это убийство.

— В таком случае, — довольно трезво сказал Гриффин, — подозрение должно пасть на меня.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Гоффман.

— Согласно завещанию, — медленно пояснил Гриффин, — я наследую все. Дядя Джордж всегда любил меня больше, чем кого- либо другого. То есть он любил меня настолько, насколько вообще был способен на это чувство. Сомневаюсь, что он вообще способен был любить кого–то по–настоящему.

— А как вы относились к нему? — спросил Гоффман.

— Я с большим уважением относился к его уму, — старательно подбирая слова, произнес Гриффин. — Ценил некоторые черты его характера. Он жил очень изолированно, потому что был чрезвычайно чуток ко всяким обманам и лицемерию.

— Почему это обрекало его на жизнь в уединении? — спросил Гоффман.

Гриффин неопределенно пожал плечами.

— Ну, если бы вы были таким, вы вряд ли задали бы этот вопрос. Этот человек обладал великолепным умом. Он старался каждого увидеть насквозь, разгадать любую фальшь и обман. Он принадлежал к людям, которые не нуждаются в любви. Он был до такой степени независимым, что ни в ком не нуждался, приятели ему были не нужны. Его единственная страсть — борьба. Он боролся со всеми, со всем миром.

— Но только не с вами? — вставил Гоффман.

— Нет, — признал Гриффин, — со мной не боролся, потому что знал, что мне плевать и на него, и на его деньги. Я не подлизывался к нему, но и не обманывал его. Говорил ему, что о нем думаю. Я был с ним честным.

Сержант Гоффман прищурился.

— А кто его обманывал?

— Что вы имеете в виду?

— Вы сказали, что в ы его не обманывали и поэтому он вас

любил.

— Да, так было.

— Вы подчеркнули, что именно вы этого не делали.

— Это произошло просто случайно.

— А что с его женой? Он не любил ее?

— Ке знаю. Он не разговаривал со мной о жене.

— Она его случайно не обманывала? — не переставал допытываться сержант Гоффман.

— Откуда я могу это знать?

Гоффман не спускал глаз с молодого человека.

3 Э. — С. Гарднер, вып. 3

65

— Да, вы не слишком разговорчивы. Ну что ж, раз вы не хотите говорить, ничего не поделаешь.

— Но я хочу говорить, сержант, — запротестовал Гриффин. — Я скажу все, что вы хотите узнать.

Гоффман вздохнул.

— Вы можете мне точно сказать, где вы были во время совершения преступления?

Гриффин покраснел.

— Мне очень стыдно, сержант, но не могу.

— Почему?

— Потому что, во–первых, не знаю, когда оно было совершено, а во–вторых, не могу ответить, где я был. Я боюсь, что сегодня я немного перепил. Сначала я был в обществе одной молодой особы, а расставшись с ней, закатился еще в пару кабаков. Когда собрался вернуться домой, проколол это проклятое колесо, я знал, что слишком пьян, чтобы самому его сменить. Я попробовал найти какой–нибудь открытый гараж, но дождь лил как из ведра. В результате я ехал и ехал на этом колесе, это долго длилось, довольно долго.

— Действительно, покрышка изорвана в клочья, — признал Гоффман. — Кстати, кто еще знал о завещании вашего дяди? Видел его кто- нибудь, кроме вас?

— Конечно, мой адвокат.

— У вас есть адвокат?

— Конечно. Что в этом странного?

— А кто ваш адвокат?

— Артур Этвуд.

Сержант Гоффман повернулся к Мейсону.

— Не знаю его. А вы, Мейсон?

— Конечно, знаю, я имел с ним дело несколько раз. Такой лысый тип. Он специализировался когда–то на делах о возмещении ущерба за нанесение телесных повреждений.

— Как получилось, что вы видели завещание в присутствии своего адвоката? — повернулся Гоффман к Гриффину. — Это довольно необычно, чтобы приглашали наследника вместе с его адвокатом и показывали им завещание.

Гриффин стиснул губы.

— Об этом вы должны будете поговорить с моим адвокатом. Я не хочу в это вникать. Это запутанное дело, и мне не хотелось бы его обсуждать.

— Хватит отговорок! — возмутился сержант Гоффман. — Говорите все как было! Быстро!

— Что это значит? — спросил Гриффин.

Гоффман повернулся к молодому человеку и посмотрел на него сверху вниз. Подбородок у него слегка выдвинулся вперед, в глазах внезапно появилась твердость.

66

— Это значит, Гриффин, — сказал он медленно и четко, — что этот номер у вас не пройдет. Вы пытаетесь кого–то укрыть или играете в джентльмена, одно или другое. Это вам не удастся. Или вы мне сейчас расскажете все, что знаете, или поедете с нами в полицию.

Гриффин сильно покраснел.

— Не слишком ли много вы на себя берете?

— Меня не интересует ваше мнение на этот счет. Речь идет об убийстве, а вы уселись в кресле и играете со мной в кошки–мышки. Итак, говорите быстро! О чем был тогда разговор и как случилось, что дядя показал завещание вам и вашему адвокату?

— Вы, надеюсь, понимаете, что вынуждаете меня давать эти показания?

— Понимаю, понимаю. Говорите.

— Я уже говорил вам, — начал Гриффин с видимой неохотой, — что дядя Джордж с женой жил не очень хорошо. Он считал, что она может потребовать развод, если ей удастся найти необходимый повод. У нас с дядей были кое–какие общие дела, и однажды, когда мы обсуждали их втроем с Этвудом, дядя неожиданно завел речь о завещании. Мне этот разговор был не очень приятен, но Этвуд подошел к этому как адвокат.

Гриффин обернулся к Мейсону.

— Думаю, что вам это понятно, правда? Вы ведь, кажется, тоже адвокат?

Гоффман не спускал глаз с лица Гриффина.

— Меньше обращайте на него внимание. Продолжайте.

— Дядя Джордж начал жаловаться на свою жизнь с женой, потом показал нам какую–то бумагу и спросил Этвуда как адвоката, будет ли иметь законную силу завещание, написанное им собственноручно, или в этом случае необходимы подписи двух свидетелей. Он сказал, что написал завещание, но боится возможности опротестования его, так как оставляет жене не слишком много. Он назвал сумму в пять тысяч долларов и добавил, что все остальное завещал мне.

— Значит, вы не читали завещания? — спросил Гоффман.

— Собственно говоря, нет. По крайней мере, в том смысле, что не изучал внимательно каждое слово. Я только взглянул на него и увидел, что оно написано дядиным почерком. Ну и слышал, что он сам говорил об этом. Этвуд прочитал его внимательнее.

— И что дальше?

— Это все.

— Нет, не все, — настаивал Гоффман. — Что было дальше?

Гриффин пожал плечами.

— Ах, дядя там еще что–то говорил, он может разговаривать часами. Я не особенно вслушивался.

— Когда вы прекратите эти увертки? Что он еще говорил?

67

Гриффин снова покраснел.

— Что хочет так устроить, — вспылил он, — чтобы его жене ничего не досталось, если с ним что–то случится. Еще сказал, что совершенно не удивился бы, если бы она сделала попытку отправить его на тот свет и завладеть его состоянием, убедившись, что не получит достаточной суммы в результате развода. Теперь вы знаете все. А вообще это не ваше дело, если вы хотите знать мое мнение. Заявляю, что рассказал все это под принуждением, и вообще мне не нравится, как вы себя ведете.

— Оставьте ваши комментарии, — оборвал его Гоффман. — Что ж, кажется, это объясняет ваши слова в тот момент, когда вы узнали об убийстве…

Гриффин прервал его, подняв руку вверх.

— Прошу вас, сержант, не возвращайтесь к этому снова. Если я даже что–то сказал, то только потому, что был пьян. Я не помню этого и совершенно так не думаю.

— Может быть, вы и думаете так, — вмешался Мейсон, — но вам прекрасно удалось…

Сержант Гоффман резко обернулся.

— Прекратите, Мейсон! Допрос веду я, вы здесь только зритель. Или вы будете сидеть тихо, или убирайтесь отсюда.

— Вы не испугаете меня, сержант. Это дом Евы Белтер, а я ее адвокат. Я слушаю здесь высказывания, наносящие ущерб репутации моей клиентки, если не больше, и уверяю вас, что и сделаю все, чтобы все высказанные обвинения были или доказаны, или отклонены.

Добродушное выражение совершенно исчезло с лица Гоффмана. Он зло посмотрел на Мейсона.

— Ладно, добиваться этого ваше право. Только мне кажется, что вам и самому придется многое объяснять. Чертовски странно, что полиция приезжает на место преступления и застает вас за беседой с женой убитого. И также очень странно, что женщина, нашедшая убитого мужа, бежит и звонит не в полицию, а своему адвокату.

— Это нечестно, — заявил Мейсон гневно. — Вы прекрасно знаете, что я, кроме того, ее приятель.

— Возможно, это так и есть, — подтвердил сержант сухо.

Мейсон стоял, широко расставив ноги и расправив плечи.

— Давайте объяснимся до конца. Я представляю интересы Евы Белтер и не вижу причин, по которым мог бы разрешить бросать в нее грязью. Мертвый Джордж Белтер не стоит для нее ломаного гроша. И наоборот, стоит кучу денег для человека, который беззаботно возвращается с алиби, не выдерживающим никакой критики, и пытается в своих показаниях бросить тень на мою клиентку.

Гриффин бурно запротестовал. Мейсон продолжал, обращаясь к сержанту Гоффману:

68

— Я надеюсь, вы не собираетесь обвинить женщину на основании чьих–то сплетен. У нас есть суд присяжных, который не может вынести обвинительный приговор никому без доказательств его вины, имея обоснованные сомнения.

Сержант испытующе посмотрел на Мейсона.

— И вы ищете эти обоснованные сомнения, Мейсон.

Мейсон направил указательный палец в сторону Карла Гриффина.

— На всякий случай, чтобы вы не болтали слишком много, молодой человек, не воображайте себе, что вам удастся извлечь какую–то выгоду из того, что вы вытащите это завещание во время судебного процесса, если моя клиентка случайно предстанет перед судом.

— Вы хотите сказать, что считаете его виновным в убийстве? — спросил Гоффман.

— Я не детектив, я только адвокат. Я знаю только, что суд присяжных не сможет никого обвинить до тех пор, пока есть какие–то обоснованные сомнения. И если вы начнете собирать обвинительный материал против моей клиентки, то помните, что здесь, в этом кресле, сидит мое обоснованное сомнение.

Гоффман покачал головой.

— Надо было этого ожидать. Я вообще не должен был вас впускать в эту комнату. А теперь убирайтесь!

— Именно это я и собирался сделать, — ответил Мейсон.