Человек в старом драповом пальто без шапки бегает по самому краю кессона. Востроносый. Кричит, размахивает руками. К трубе полез, возится.
— Уходите, — кричат ему. — Вода зальет.
Куда там! Михеев ничего не видит, не слышит. «Только бы пошел жидкий воздух».
А вода все выше, вот-вот зальет кессон. Вода валит Михеева с ног, но он опять ползет, цепляется за трубу…
И вдруг треск, шум; белое облако, шипя и свистя, наполняет кессон. Прорвалась труба, и жидкий воздух пошел прямо на Михеева.
Михеев поднял руки и… так и окоченел, превратился в ледяную статую.
Буря, грохот, шум и вой…
Деревня Сухой Дол словно развороченный муравейник. Посмотреть — и не поймешь, что случилось. У крестьян постарше на лицах недоумение, молодежь весела, а женщины воют, как по покойнику. Никто дома не сидит, все бегают из хаты в хату.
А у сельсовета уже толпится народ, собирают сход.
Два человека приехали на автомобиле, они и разворошили деревенский муравейник. Объявили: Волга в степи поворачивает, и по Сухому Долу потечет вода. Надо на гору перебираться. На перевоз и стройку будут выданы деньги. У кого хата старая, новый лес получат.
Шумит народ. Получить деньги, обзавестись новой хатой хорошо. Бросать насиженное место плохо.
Ипат, называющий себя «крепким середняком», поглаживает длинную бороду, которая почему-то поседела с одного бока.
— Так-то оно так. А соглашаться дуроломом тоже не приходится. Может, на горке воды нет. Может, там рыть колодцы — до воды не докопаешься.
— Да ведь у воды, пегая борода, жить будем. Хоть из окна воду хлебай.
— Ему новую хату на каменном фундаменте жаль бросать. Весь фундамент покрошится. Неохота трогаться.
— Кому охота? — отвечает Ипат. — Сегодня на гору, завтра под гору… Прямо ставь хаты на колеса.
— Верно. Не пойдем на гору.
Разбились на партии. И снова приезжали из города, приходится убеждать сход. Бились, отложили до вечера.
— Ребята, а Панас Чепуренко нипочем не пойдет на гору. Упористый старик.
— Кто это Чепуренко? — спрашивают приезжие и узнают, что Панас — кряжистый дуб девяноста двух лет, но еще крепкий, выходец с Украины. Упрям как чурка, в Бога верует. Табак нюхает, сам растирает.
Маришкин и Курилко, которые на автомобиле приехали, решают после схода навестить Панаса.
Он с граблями в руках копается в огороде. На приветствие ответил низким поклоном и зовет в хату.
— Да мы с тобой тут на вольном воздухе поговорим.
Но старик непреклонен.
— Якщо на розмову, то прошу до хаты. — И первый уходит.
Делать нечего, пошли за ним.
— Вот что, дедушка, — говорит Маришкин, — на гору надо перебираться. Если сам не сможешь, люди помогут.
— А навище мени на гору дертятся. Мени и тут гораздо.
— Нельзя, старина. Тут скоро вода все зальет.
Панас слушает внимательно, гладит длинные усы, не спеша вынимает тавлинку, нюхает табак и наконец отрицательно качает головой.
— Не може цього бути, — уверенно отвечает он. — Бог обицяв, що зливи бильш не буде.
Приезжие переглядываются. Они не ожидали такого возражения. Маришкин, чтобы сразу не озлобить старика, решил действовать дипломатически.
— Да ведь то про всемирный потоп сказано, а тут Волга только, несколько деревень зальет, вот и вашу тоже. Для орошения полей, понимаешь? От засухи. Ведь заливает же села и деревни весенний разлив. Так это же не потоп.
— Повинь — инша справа. Розиллеться ричка й знову в береги зайде. А ви кажете, шо все залле навично. А ви дурницю кажете, шо залле. Не може цього бути. Бог казав, шо зливи не буде, тай не буде. Никуди не пиду.
Ну что с ним поделаешь? Маришкин вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб.
— Ты подумай: подъемные дадим на новую стройку. В новой хате жить будешь.
— Не треба мене ваших переиздных. Не пиду, тай кинець.
— Я вижу, ты не веришь нам. Ну так вот что, дед. Поезжай с нами на автомобиле. Сам стройку посмотришь, убедишься своими глазами. Увидишь, что там с Волгой делается, и поверишь.
— А на биc мени ваш автомобиль? Не пиду. Ось туточки жив, тут i в домовину ляжу.
Так и ушли городские ни с чем.
Но после их отъезда крепко задумался Панас. И на другой день неожиданно для всех запряг своего конька, взял ковригу хлеба и уехал со двора неизвестно куда.
Приехал он к Волге, пришел на стройку. Народу видимо-невидимо. Через Волгу мост, машины, грохот, суета. Между быками рабочие прилаживают железные щиты. Опустят щиты — и готова запруда. Запрудят Волгу, потечет в степи — больше воде деваться некуда.
Панас пошел на фабрику-кухню, откуда видна вся стройка. Просидел у окна молча весь день и выпил несметное количество чаю. А когда вечерние огни залили стройку и шум работ не убавился, старик проговорил глухо в седые усы:
— Так вони, cyчи дити, таки потоплять нас. — И трудно было понять, чего больше в его словах — порицания или хвалы.
Приехал Панас домой и три дня из хаты не выходил. Уж думали, не занемог ли с дороги.
А потом вышел и начал говорить на сходе такое, что суходольцы даже рты пооткрывали. Не бывало еще у «Каптажа Волги» такого агитатора.
И дружно потянулись на горку суходольцы, а за ними и соседние деревни.
— Бей в мою голову! — Кондрат Семеныч стукнул огромным кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. Председатель правления «Каптажа Волги», товарищ Марков, вздрогнул и поправил очки.
— Ну, однако ж, вы того… не слишком, — сказал он, щуря подслеповатые глаза.
— Что того? Это вы того, — не унимался Кондрат Семеныч, и он вдруг поднялся во весь рост, словно готовясь к бою. Его рыжие волосы растрепались, глаза метали искры. Огромное лицо было багровым, словно он сошел с банного полка. — Не дам тронуть совхоз. А вы бы побывали в «Красных зорях» да сами посмотрели, что у меня там наворочено. Одна силосная башня чего стоит! — Кондрат Семеныч загнул толстый палец. — Из цемента. Красота! Ее не перенесешь. Так, значит, и бросить? Будет стоять среди озера, как маяк. А эмтеэс, — загнул второй палец. — Такой машинно-тракторной станции во всей округе не сыщешь. Каменное, капитальное сооружение. Элеватор, ремонтная мастерская, электростанция, конюшни, хлева, сыроварни, маслобойни… Все перечислять — пальцев не хватит. Все это под воду.
Пред «Каптажа» снова поправил очки и мягко сказал:
— Но ведь вы знаете, что Волга потечет самотеком. Нивелировка же показывает, что «Красные зори» лежат на пути разлива и будут залиты без малого на метр.
— Значит, не надо пускать Волгу самотеком. Возводите плотины, стройте обводные каналы.
— Если рыть каналы да возводить плотины, то весь план работ изменится, — возразил Марков. — Это будет стоить огромных денег.
Секретарь ячейки Туляк, небольшого роста, коренастый, в старенькой кожаной тужурке, усмехнулся, поднялся и, глядя прямо в глаза Кондрату Семенычу, заговорил ровным металлическим голосом:
— Никто не сомневается, товарищ, в том, что вы крепко любите «Красные зори». Вы — прекрасный хозяйственник. Но и у прекрасных хозяйственников бывает свой недостаток. Даже порок: делячество. Нельзя смотреть только со своей колокольни. Мы не можем ломать план работы. Вопрос обсуждался специалистами и здесь и в центре и изменен быть не может. Хотите вы этого или не хотите, а «Красные зори» будут перенесены.
— Не хочу.
— Тогда вас придется убрать с дороги.
Кондрат Семеныч сразу даже не понял. Потом его толстые пальцы дрогнули, а лицо побледнело.
— Меня… убрать… Меня, который создал этот образцовый совхоз. Меня…
— Да, вас. Потому что вы не умеете подчиняться директивам. На фронте стройки должна быть такая же железная дисциплина, как и на войне, а вы сами бывали на фронте и должны знать, что такое дисциплина. Повторяю: мы очень ценим ваши хозяйственные и организаторские способности. Поэтому я и даю вам добрый совет: одумайтесь и не упрямьтесь. Мы умеем ценить людей. Но тот, кто станет нам на пути, будет снят, какие бы заслуги за ним ни были.
Кондрат Семеныч грузно опустился на стул.
Сел и Туляк.
Наступило напряженное молчание. Все внимательно наблюдали за Кондратом Семенычем. Глубокие складки на его лбу и переносье говорили о тяжелой внутренней борьбе.
— Ладно, — наконец буркнул он угрюмо, сорвался с места, крикнул: — Пока! — И убежал.
Все вздохнули с облегчением.
— С ним было труднее справиться, чем со старым Панасом, — улыбаясь, сказал Марков Маришкину. — А все-таки понял его Туляк.
— Еще бы. Легче, как говорится, душе с телом расстаться, чем Кондрату Семенычу с «Зорями».
Еще юношей, не боясь пуль, ломал Валькирный хребты колчаковцам. Побывал и под стенами Варшавы. Везде удивлял железной волей и характером. Покончил с гражданской, осел в заволжских степях и занялся хозяйственной деятельностью. «Красные зори» — один из первых больших совхозов, возникших в Заволжье. Немало пришлось подраться Валькирному и за «Красные зори», за племенной скот, за машины, за каждый трактор. Подобрались ребята подходящие и сделали большое дело. И теперь тем приказывают разрыть все до основания своими руками.
— Пош-шел! — гневно кричит Валькирный и бьет по бокам сытых совхозных лошадок.
Холодно… Жгучий восточный ветер обжигает лицо, поднимает с земли мелкий, сухой снег с пылью. Бесснежная зима. Как бы не повредила озимым… Местами ветер сдул снег с дороги, и под железными полозьями саней трещит и шипит песок. Кондрат Семеныч нахлобучивает покрепче финку и стегает лошадей…
— Пош-шел!..
Приехал на заре, разбудил конюха, сам распряг лошадей, поставил в стойла…
— Чего-то как будто невесел, Кондрат Семеныч? — спросил конюх, зевая и почесываясь.
— Черт борова на осине повесил, оттого и невесел, — сердито ответил Валькирный и быстро вышел из конюшни.
При свете занимавшейся зари Валькирный побрел по поселку. Здесь каждый кирпич, каждое бревнышко рассказывали ему свою историю.
Постоял перед силосом. Хороша башня. Выше пожарной каланчи. Сто лет простоит… Глянул на электростанцию, на скотные дворы… защемило сердце.
Через четыре дня Валькирный неожиданно явился в ремонтную мастерскую.
— Сколько у вас тракторов не отремонтировано?
Мастер Шароков посмотрел на Валькирного и ответил весело:
— Шестерка, Кондрат Семеныч. К тому времени, как земля оттает, все будут в исправности.
— Значит, шестьдесят шесть. Ладно.
С этого дня Валькирный пришел в себя.
Стал разговорчивым, деятельным по-прежнему. Как будто гора с плеч у него свалилась или разрешил он трудную задачу. А когда сошел снег и веселые ручьи зажурчали по склонам, собрал Кондрат Семеныч правление и обратился к нему с такой речью:
— Вот что, ребята. Получил я бумагу из Камышина. Первого мая запрудят Волгу, и потечет она в наши степи. Один из потоков пойдет прямо на «Красные зори», но только краешком заденет. Чтобы не переносить «Зори» на новое место, довольно нам сделать небольшую плотину в двести пятьдесят метров длины и более метра вышины, и вода обойдет нас и потечет на юг.
— А вдруг затопит?
— Не затопит. Я все сам вымерял. Вода у нас будет стоять только на шестьдесят сантиметров над уровнем «Зорь», а мы сделаем плотину в метр, ну, даже в полтора метра.
— А сделать-то как? — спросил Грачев.
— И очень просто. Тракторы есть, сделаем в наших мастерских лемехи побольше, пустим наши «танки» — и они мигом отворотят нужный пласт земли. Мерекаете?
Кое-кто еще не мерекал, и Валькирный, как всегда, терпеливо и обстоятельно разъяснял.
Закипела работа. Грачев был «маленько изобретатель» и с жаром взялся за проектирование «траншейной машины». Сделал не очень аккуратный, но толковый чертеж. Валькирный одобрил, кузнецы принялись за изготовление лемехов, трактористы приводили в порядок машины.
— Так, так, ребята. Жарьте так, чтобы небу жарко стало, чтоб искры летели, — подбадривал Кондрат. Он опять чувствовал себя как на фронте. Был одушевлен, подвижен, весел, ел за троих и работал за десятерых.
Скоро тракторы, превращенные в траншейные машины, выехали на поле и, по указанию Валькирного, начали отворачивать пласт за пластом.
Солнце пригревало все сильнее. Весна была дружная.
Плотина протянулась уже больше чем наполовину, когда случилось одно происшествие.
Валькирный командовал своими «танками» на полях, как вдруг к нему подбежал растерянный Грачев. В руках он держал бумагу.
— Ты что? — спросил Валькирный, насторожившись.
— Кондрат Семеныч, что ж это такое?.. Как же это так?.. — начал Грачев. — Вот бумага пришла из «Каптажа»… тут пишут…
Валькирный недослушал. Выхватил бумагу из рук Грачева и, хлопнув его по плечу так, что тот осел на один бок, сказал строго:
— Идем за мною… — И они отошли от тракторной колонны, чтобы не слышно было их разговора.
— Ну, в чем дело? Говори.
— Да вот, «Каптаж» спрашивает, как у нас идет работа по переносу «Красных зорь» на новое место. И закончим ли мы работу к первому мая. Как же это так, Кондрат Семеныч?
Валькирный досадливо крякнул.
— А вот так. Бей в мою голову. Не допущу. Плотину устроить скорее и дешевле, чем целый поселок переносить. Понимаешь? Когда они увидят, как все это просто устроилось, сами благодарить будут. А выгонят меня — черт с ними. Только бы «Зори» отстоять.
— Ну… А если кто-нибудь из них, от «Каптажа», сюда приедет да все это откроет?
— Не приедет. Теперь у них там своих делов много. Все уж объездили. А приедут, увидят, что мы еще не начинали переносить «Зори», отругаются да и оставят по-моему. Я так полагаю… Разве что вышвырнут меня из «Зорь». Ну что ж. Ты пред ом будешь… Что нос на квинту повесил?
— Я ничего…
Грачев поплелся за Валькирным и теперь новыми глазами посмотрел на возводимую плотину. Недоумение и страх отражались на его лице.