Книга воспоминаний Вадима Туманова «Всё потерять и вновь начать с мечты…» (о годах, проведенных им на Колыме, о создании крупных хозрасчетных предприятий, общении с Высоцким) читается на одном дыхании. Поскольку возникла масса вопросов, я отправился к автору домой.

Вот что из этого получилось.

Боксер

Сидя в просторной гостиной московской квартиры Туманова за столом, на котором перед нами книги, копии газетных статей, фотоальбомы, невольно поражаюсь собеседнику. Если судить по одной только книге пригласившего в гости известного золотопромышленника и друга Высоцкого, страшных избиений лагерной охраной и грозивших смертью схваток с другими зэками на его долю выпало столько, что не мог он, по идее, выжить. Можно, конечно, предположить, что не последнюю роль тут сыграли недюжинное здоровье, воля к жизни, ангел-хранитель. А ведь увидишь Вадима Ивановича на улице – пожилой москвич, каких немало.

«Первым человеком, с которым я советовался по поводу книги, была жена, – рассказывает Туманов. – Она мне говорит: “Вадька, книга должна быть очень хорошей, красивой, без мата. И мне непонятны драки, колымские лагеря”. Я говорю: “Риммка, выкину!” Так и сделал. Но драк всё равно в книге много осталось! А ведь я всё почти выбросил».

В жизни Туманова были разные периоды. Будучи не раз близок к тому, чтобы превратиться в лагерную пыль, этот человек не только выжил, но еще и стал потом одним из первых успешных легальных предпринимателей советского периода. Туманов хорошо знает самые отдаленные и труднодоступные уголки страны – Колыму, Якутию, Охотское побережье, Бодайбо, Коми, Карелию, Урал, в которых он работал. Им было создано 14 самых крупных золотодобывающих коллективов в СССР. И – странное дело! – в разгар перестройки, когда его опыт должен был пригодиться как никогда, успешнейшее предприятие в СССР – кооператив «Печора» – подталкиваемое какой-то невидимой рукой высшее руководство страны ликвидировало. «Десятки тонн золота были добыты для страны, когда меня начали громить, – говорит Туманов. – У моей жены было два инфаркта в течение года. Какой смысл давать интервью, кричать в пустоту? Поэтому у нас нет интервью. Можете своими словами о том, о чем я вам сказал, написать». Вадим Иванович убежден, что ему нечего сообщить сверх того, что есть в книге, и он уверен, что не будет услышан, ведь его слова в свое время не захотели услышать ни Горбачев, ни Гайдар, ни Ельцин.

«Я ведь небольшого роста – 170 см, – Туманов слова произносит лучше иного диктора: голос его под высокими потолками старого московского дома звучит отчетливо. – А кости, наверно, были очень толстые. И сейчас, когда мне очень много лет, я все равно вешу больше 80 кг. Притом что я был всегда тяжелый. И очень резкий. И дурковатый, конечно. И остался таким чуть-чуть. Я всерьез занимался боксом, но считаю, мне очень повезло, что не пошел по этой стезе…» Есть ощущение, что Туманов мог бы и сейчас показать на ринге класс: подтянутый, крупные кулаки, да и «резкость», наверно, не вся с годами улетучилась. Хотя, по его словам, он сегодня рад тому, что бросил бокс достаточно рано: ничем хорошим, как правило, боксеры не заканчивают.

Занимался боксом в юности он очень серьезно. Тренировался фанатично: каждый день – два спарринга. В конце концов, партнеры стали даже его избегать. «Моя жена, – вспоминает Туманов, – говорила: “Вадька, если б я знала, что ты занимался боксом, наверное, за тебя замуж не вышла. Мало того что непонятно, как человеку может хотеться бить кого-то по лицу, еще более непонятно, что за удовольствие, когда в ответ самого по голове бьют”».

«Вы, – говорю, – похоже, были не просто резкий, а чрезвычайно импульсивный человек, к тому же – чемпион Тихоокеанского флота по боксу. Это ж гремучая смесь! Хочу вас вот о чем спросить. В книге нет ощущения, что жалеете о своем взрывном характере. А ведь именно он, кажется, приводил вас часто к экстремальному развитию ситуации».

«Когда-то я, будучи еще молодым человеком, пригласил танцевать девушку, – отвечает на мой вопрос Туманов, – ну, это была веселая ресторанная особа, и я ее знал. Попросил разрешения у парня, который был лет на пять меня старше. Тот ответил, что она не пойдет. Я всё равно взял девушку за руку. И у нас с тем парнем произошла драка. Я полностью в той ситуации был виноват. Во всех остальных случаях мне поневоле приходилось драться».

Лагеря

Вадим Туманов в 1948 году был обычным 21-летним советским парнем, третьим помощником капитана на торговом судне «Уралмаш». Несколькими годами раньше он рвался, как и многие сверстники, на фронт, оказался на флоте. Мечтая стать капитаном дальнего плавания, будучи человеком, которого привлекали, по его словам, такие люди, как Дмитрий Лихачев, Туманов оказался в лагере на Колыме «за шпионаж, террор, антисоветскую агитацию». На фоне «посадки» какого-то моряка за то, что он, когда корабль стоял в китайском порту, проехался на рикше, и массы похожих историй, отправка в лагерь Туманова, читавшего запрещенного в ту пору поэта Сергея Есенина, а также случайно «уронившего» сослуживца боксерским ударом на портрет Сталина, не выглядит удивительной.

Можно, конечно, предположить, что Туманов позволял себе вольнодумство в виде не слишком корректных по тем временам высказываний, ведь еще совсем молодым человеком он побывал в США и Канаде. Возможно, вслух что-то сравнил, чему-то удивился. «Мы заходили в Портленд, Ванкувер. А самым первым портом был американский Дейч-Харбор. Помню, в Портленде стою утром на вахте, подходят платформы с грузом и подъезжают легковые автомобили. Я звоню старшему вахтенному помощнику, поскольку думаю, что это начальство их приехало. Оказалось – грузчики. Тогда уже они ездили на машинах. На меня многое там произвело тогда сильное впечатление! Долго рассказывать», – отвечая, Вадим Иванович сам себя то и дело обрывает. Первые полчаса нашего четырехчасового общения постоянно кажется, что он уже готов завершить беседу.

О том периоде, когда ему приходилось каждую секунду балансировать на грани жизни и смерти, об отбывании в конце 1940-х – начале 1950-х срока на Колыме, Вадим Туманов сегодня, на девятом десятке жизни, говорит так: «Когда читаешь описание ада в “Божественной комедии” Данте, думаешь: ну, просто трехзвездочный отель какой-то, если сравнивать с колымскими лагерями!» Красноречивым примером адской жизни лагеря может служить хотя бы такой отрывок из книги моего собеседника: «Однажды возник конфликт между Шуриком Кокоревым по кличке Псих и Борисом Морковкиным. Псих обвинял Морковкина в каких-то грехах на “Ленковом”. Тот, отчаявшись доказать свою невиновность, сидя на верхних нарах, надевает на шею виток тонкой стальной проволоки, которая крепится к потолку, обводит камеру обезумевшими глазами. “А теперь, – он повернулся к Психу, – посмотри, сука, как умирают воры…” Никто не успевает отреагировать, как Борис внезапно бросается с нар вниз. Туловище падает на металлический пол. По полу катится отрезанная проволокой голова с выпученными глазами. Спор окончен…» «Не было дня и даже спокойного часа, – пишет Туманов, – когда бы в зоне не случалось чего-то чрезвычайного. Вечно в бараках шли смертельные драки, а то и войны, кто-то непременно бежит, за ним погоня с собаками, кого-то грабят, кого-то вынимают из петли…»

«В трагедии, а я очень люблю этот жанр, – говорится в отзыве о книге Туманова актрисы Аллы Демидовой (по-моему, лучшем), – герой борется не с людьми, – тогда это была бы драма, а с высшими силами, с энергией, людям неподвластной. Читала долго, несколько ночей, и ловила себя на мысли, что не чувствую жалости к Вадиму Туманову, даже в самых страшных обстоятельствах. Преклонение, восхищение – да, но нельзя испытывать жалость к герою античной трагедии».

Наверняка «героя античной трагедии» не раз упрекали в лояльности к рецидивистам. «Не люблю блат-новщины, – говорит Вадим Иванович. – Почему я был вот с этой группой ребят? Они были единственными, кто сопротивлялся лагерной администрации, власти». «Группой ребят» Туманов называет «честных воров», не отрекшихся, в отличие от «сук», от «воровского закона». Конец 1940-х – начало 1950-х, как известно, было временем «сучьей войны». Но ведь и «вором» Вадим Иванович не был. Он просто за свою позицию (вы меня посадили, а я вам бригадиром буду?), за стойкость, мужество, лихость, дерзость пользовался уважением «группы ребят». Поскольку сотрудничать с администрацией и «суками» Туманов не желал, он часто оказывался в штрафных лагерях, где политзаключенных, к которым он изначально относился, было мало: там он то и дело оказывался на «линии огня» – между администрацией, «ворами», «суками». В книге есть такие строки: «Не знаю, что их сделало ворами, мне не приходилось их видеть в обычной жизни, наблюдать обиды, причиняемые ими людям на воле, но на “Новом” они дружно противостояли жестокостям администрации и ее подручных. Эти воры дерзки и решительны. Им ничего не стоит умереть самим и утащить с собой тех, кто им ненавистен. Однажды ночью они взорвали аммонитом БУР (барак усиленного режима), где находилось человек 70».

Почему Туманов оказывался в «штрафняках»? В лагере Туманов посмотрел на жизнь в СССР иначе. Не раз пытался бежать, его ловили, были на его счету и «асоциальные действия» вроде поджога бараков с целью спалить «штрафняк» и даже ограбления кассы дражного управления (нужны были деньги для побега). За всё это он получал новые судимости. В какой-то момент сроков накопилось 25 лет. Казалось, всё, выйти уже не светит. Со смертью Сталина появился шанс. Понимая, что освободиться раньше можно благодаря работе, Туманов организовал в 1954 году из заключенных на прииске «Челбанья» скоропроходческую бригаду. Зэки переделывали горное оборудование, добиваясь тем самым большей производительности труда. В бригаде была принята предложенная Тумановым новая схема оплаты – по конечному результату. Благодаря этим двум факторам – высокому КПД и заинтересованности, зэки, даже при мизерных установленных для них расценках, умудрялись зарабатывать больше начальника «Дальстроя» на протяжении трех лет. После освобождения со снятием судимостей Туманов создал первую старательскую артель.

Сталинизм

Задаю вопрос, который спустя полвека после смерти Сталина стал звучать из уст некоторых представителей молодого поколения. «Вадим Иванович, как говорят сейчас некоторые, хотя в сталинских лагерях и сидели миллионы людей, СССР в те годы мог похвастаться своими достижениями в науке, успехами в производстве, а сегодня – зэки тоже есть, а прогресс, подобный тому, что был у страны в те же 1930-1950-е годы, отсутствует?» «Регулярные пароходные линии на Колыму из трех портов – Владивосток, Находка и Ванино – существовали уже начиная с 1931 года, – говорит Туманов. – Каждый пароход брал на борт не меньше 3 тыс. человек. Несколько месяцев зимой не возили. И то, бывало, с ледоколами корабли шли. Я Сиблаг, Карлаг и другие не считаю, речь только о магаданских лагерях. Сотни тысяч людей разных национальностей, вероисповеданий, возрастов, специальностей – все они прошли одной дорогой от колымского порта. И люди эти в одну сторону в основном уходили: большинство оттуда не вернулось. Тем, кто так спрашивает, я не хочу такого вот пути пожелать. Но, думаю, как бы они переживали, если бы ночью пришли и арестовали отца, мать, а их выкинули куда-нибудь в детдом. Или, не дай Бог, если бы они уже выросли, а их арестовали и у них остались бы дети без родителей. Таких детей в результате сталинских репрессий оказались миллионы. Ну и пусть любят Сталина! Кто-то ведь и Ким Ир Сена любил, и Мао Цзэдуна, и Гитлера. Есть масса стран, в которых прекрасно живут без диктаторской власти. Южная Корея – процветающая, в отличие от Северной Кореи, страна. Во многих странах Европы очень давно обходятся без диктатур, неплохо живут при этом». Слушая Туманова, думаю: поклонников Сталина «гуманистической ерундой» не проймешь, они мыслят слишком для этого масштабно. «Очевидных дистрофиков вывозят в особые инвалидные городки. Они вблизи массовых захоронений – в общих траншеях, опоясавших пологие склоны сопок. Это те же освенцимы, майданеки, дахау, только беднее оборудованием. Осужденных уничтожают примитивным и дешевым способом – голодом, работой, болезнями. Я не помню случая, чтобы из “Борискина” кому-нибудь удавалось бежать: сил на это не оставалось». Это фрагмент описания штрафного лагеря очевидцем сталинских преступлений. «Экономический прорыв, – спрашиваю Вадима Ивановича, – на ваш взгляд, мог бы быть без использования рабского труда?» «Конечно! То многое, что было сделано в советский период, и должно было быть сделано. Во-первых, крупные промышленные предприятия и наука появились в СССР не за один день. Во-вторых, очень многие тогда трудились по-настоящему – как ученые, так и рабочие. И после смерти Сталина были заметные успехи. Да взять хотя бы наши артели, на которых работало 45 тыс. человек! А сейчас, вот мне недавно рассказывали, на предприятии, которое что-то для космоса делает, нет токарей! Старые рабочие ушли на пенсию, а молодых нет вообще! Развалили всё…»

«Вы верите в загробную жизнь?» – неожиданно спрашивает Туманов. «Иногда, – отвечаю, – верю, иногда – нет. А вы?» – «Я – нет, конечно». – «Совсем-совсем? Бога, думаете, нет?» – «Если есть, то что-то другое. Вообще, все это очень сложно…» После довольно долгого молчания Вадим Иванович говорит: «Я бы у Бога или того, кто вместо него, спросил бы: “Боженька, когда людей 30 лет подряд убивают целыми этапами, как это называется?” У меня перед глазами дорога от магаданского порта, по которой мимо лачуг идут этапы, сотни тысяч людей… У меня жена была очень верующая. А я – нет».

Старательская артель

Желание сделать так, чтобы люди получали достойную заработную плату, появилось у Туманова, возможно, еще в первые годы заключения. Одного из воров он спрашивает тогда, почему тот не хочет жить по-другому, честно. И слышит: «А зачем? Чтобы ударно трудиться за сто рублей? Когда с вас дерут налоги, когда вам за вашу работу почти ничего не платят или платят гроши, а потом под разными предлогами еще отбирают, вы их не называете ворами? Всё законно?»

Проведя восемь лет в лагерях Колымы, Туманов, начиная с 1956-го, организовывает старательские артели. «Мне никогда не нравилось слово “старатель”, – говорит золотопромышленник, – поскольку ассоциировалось оно у меня с какими-то бродягами. В Советском Союзе существовали рыболовецкие, строительные артели. И поначалу нам пришлось принять эту форму хозяйствования, но у нас работники не пили».

Туманов и его старатели с первых же дней стали проявлять недюжинный энтузиазм и смекалку. Те изыскания, которые советские геологи вели годами, тумановские делали за несколько дней методом «траншейного опробования». Традиционно искали полезные ископаемые так. Туда, где предполагались залежи, забрасывали геологическую партию. На месте проводились геофизический и геохимический анализы. Потом кернили, бурили, мыли лотками. Действия приходилось постоянно согласовывать с руководством. Длилась такая эпопея годами. В конце концов, приходили производственники – и геологи ждали, подтвердятся ли их предположения… Метод же, придуманный и практиковавшийся артелью Туманова, крайне прост и эффективен. Бульдозер делает траншею, и на срезе сразу видно, как проходит пласт, что там есть. Промывочный прибор берет небольшой объем, из которого видно, сколько в кубометре грунта или породы содержится полезного ископаемого.

«Многое делали по-своему, – говорит Туманов. – Ту же самую нарезку шахт в вечной мерзлоте своим особенным способом производили. Я придумал, как использовать технику, чтобы она ни часа не стояла. Да много еще чего!»

На предприятиях Туманова действовал железный принцип: если председатель получает 3 тыс. рублей в месяц, рабочему причитается 1,5 тыс. Если у руководителя зарплата 5 тыс., значит, у рабочего – 2,5 тыс. «А сегодня, когда директор предприятия получает намного больше рабочего, последний в качестве своей работы не так уже заинтересован. Кстати, высокие зарплаты на наших предприятиях были совсем не потому, что за сданное золото нам очень много платили. Государство у нас его принимало по 7 рублей за грамм. В кубометре породы золота могло оказаться 200 мг, или больше, или меньше, или совсем не найтись, но, в конечном счете, достаточно большие заработки у старателей выходили именно потому, что каждый человек у нас перерабатывал рекордные объемы», – считает Туманов.

Неудивительно, что производительность труда на возглавляемых им предприятиях была в 3–4 раза выше, чем на государственных, а среди кандидатов работать там конкурс доходил до 60 человек на место. «В Инте у нас была такая база – бассейны, спортзалы, столовая, что, когда нас разбомбили, там устроили профилакторий. А наши рабочие в тех условиях просто жили!» – говорит Туманов.

В начале 1980-х годов благодаря «Печоре», первому в стране многопрофильному хозрасчетному кооперативному промышленному предприятию, реальный хозрасчет вырвался за пределы золотодобычи. «Печора», постоянно наращивая объемы, начала осуществлять геологоразведочные, общестроительные, дорожно-строительные работы, демонстрируя на всех направлениях деятельности впечатляющие результаты в производительности, качестве и экономичности. Предприятие практически удваивало ежегодно объемы дорожностроительных и общестроительных работ. К 1986 году «Печора» была готова начать обустройство нефтяных и газовых месторождений, строительство дорог на территории Республики Коми для освоения Тимана и арктического побережья.

«Почему стали нас громить? – не дожидаясь моего вопроса, восклицает Туманов и тут же сам отвечает. – Лигачев возмущался: что это мы – коммунизм артелями будем строить? На самом деле тогдашние руководители государства почувствовали, что они теряют власть!»

В 1992-м году акционерное общество «Туманов и Компания» было готово взять на себя выполнение работ по пионерному обустройству Тиманского месторождения (оценивается специалистами в 200 млрд, долларов), строительству дорог, добыче боксита. Оставалось получить разрешение. Обратились с соответствующим предложением куда надо. Знакомый чиновник из аппарата правительства Туманову при этом, правда, сказал: «Вадим, на закупку бокситов за рубежом Россия ежегодно затрачивает 2 млрд, долларов. Ну кто тебе позволит разрушать сферу, где крутятся такие деньги?» И вот Туманов случайно узнает, что тендер на бокситы Тимана уже проведен! Выиграла его компания «Нипек», то есть Каха Бендукидзе, который позже месторождение, не начиная отработки, продаст или подарит, неизвестно. Некоторое время оно принадлежало Виктору Вексельбергу, затем было передано Олегу Дерипаске… «Нетрудно представить мое состояние, – тяжело вздыхает Туманов. – Опять кто-то близкий к высшей власти пользуется нашими разработками, берется реализовать идеи, которые мы так мучительно вынашивали».

Высоцкий

«С чего ваша дружба с Высоцким началась? С его интереса к Колыме? – спрашиваю Туманова. – «Трудно сказать. Ведь как бывает, встречаешься с человеком, глядь, что-то получается… Бывает, говоришь с кем-то минут пять и думаешь, когда уже это всё кончится! А с другим человеком час, второй, третий беседуешь – и наговориться не можешь. Лучше всех о наших отношениях с Володей Говорухин сказал». Известный кинорежиссер назвал эту дружбу «романом».

«Теперь, когда я слышу о якобы бесконечных пьянках Высоцкого, – пишет в своей книге Туманов, – для меня это странно, потому что лично я видел его куда чаще работающим, вечно занятым, и были большие периоды, когда он вообще не пил. У меня тогда была квартира на Ленинградском проспекте. Прилетая в Москву, я обязательно встречался с Володей. Он часто бывал у меня дома. Или я после спектакля ехал к нему. Беседы порой продолжались до утра». В результате таких разговоров появились потом песни, стихи. Высоцкого интересовала тема сталинских репрессий, колымских лагерей. Поэт ездил вместе с Тумановым на месторождения, много общался со старателями, пел им свои песни, на концерты такие собирался весь прииск. «Знаешь, Вадим, у этих людей лица рогожные, а души – шелковые», – сказал он как-то Туманову.

Владимир Высоцкий

Вадиму Туманову

Спрашиваю о «Черной свече» – романе, написанном по мотивам того, что происходило на Колыме с Тумановым (в его создании принимал участие Высоцкий). «Книга мне не понравилась, – говорит Вадим Иванович. – Леня Мончинский создал достоверные лагерные образы, это художественное произведение, но, еще раз повторю, я не люблю этой блатновщины. Больше всего когда-то хотел походить на Петра Ивановича Степанова, капитана “Емельяна Пугачева”, я писал о нем в книге, но всё, к сожалению, получилось по-другому!» Хоть и понимаю, что говорить об этом Вадиму Ивановичу совсем не хочется, не могу не задать ему вопрос, который мучает многих поклонников фильма «Место встречи изменить нельзя»: «А мог на самом деле Шарапов сказать бандитам, что Фокс им угрожает – не вытащите, сдам? – Нет, конечно! Они бы сразу же поняли, что перед ними негодяй. Фокс “по понятиям” не мог так сказать», – отвечает Вадим Иванович. Когда я пытаюсь задать Туманову следующий вопрос о Высоцком, он восклицает: «А я, по-моему, очень подробно о Володе в книге написал! Разве нет?» А потом почему-то добавляет: «У меня есть тетрадь, в которой я пишу о тех людях, начиная с флота, с которыми жизнь свела, больше трехсот фамилий. Когда-то много лет тому назад мы с Высоцким разговаривали, и Вовка мне говорит: “Вадим, обязательно записывай!”».

Строки одной из баллад Высоцкого к фильму «Бегство мистера Мак-Кинли» (седьмая, не вошедшая в киноверсию песни, строфа): «Не всем дано поспать в раю, но кое-что мы здесь успеем натворить: подраться, спеть – вот я пою, другие любят, третьи думают любить», – могли бы стать эпиграфом к книге Туманова, которая, безусловно, является одним из лучших документов эпохи.

Владислав Корнейчук

Октябрь 2011