На вопросы журнала отвечает исследователь культуры Белой эмиграции, заведующий кафедрой русского языка и литературы Государственного университета Ниццы профессор Рене Герра
– Рене Юлианович, когда на улицах Парижа появились баррикады и Франция оказалась на пороге гражданской войны, вы были студентом, уже писавшим в Сорбонне магистерскую диссертацию. Эти события весны 1968 года вспоминают как «красный май». Скажите, почему левые идеи были столь привлекательны для парижского студенчества? Что заставило молодых французов идти на столкновение с полицией под красными флагами, с портретами Мао, Троцкого, Кастро, Ленина и Маркса?
– К моему сожалению, на улицу пошли тогда даже некоторые дети русских эмигрантов первой волны. Это не просто мода была, увлечение… Тогда было немало людей, которые действительно думали, что после такой революции может наступить «светлое будущее». Молодые идеалисты искренне верили в то, что если коммунисты возьмут власть, жизнь во Франции будет намного лучше.
Помню, в общежитии появилось огнестрельное оружие. Скажу честно, я просто уехал тогда из Парижа от греха подальше: мало ли, шальная пуля, а участвовать в этих беспорядках я, конечно, не собирался. Ситуация же была, что называется, на грани. Постоянные столкновения с полицией. Было несколько жертв. Не одну неделю стояли трехметровой высоты баррикады. После «красного мая» многие парижские улицы заасфальтировали, чтобы из булыжника нельзя было построить их снова. Чудо, что не произошло настоящего кровопролития.
Что говорить, в 1968 году коммунисты могли взять во Франции власть голыми руками! Просто они тогда испугались гошистов (маоисты, троцкисты, анархисты). Предпочли остаться в оппозиции – это проще.
– Почему многие видные французские писатели – Ромен Роллан, встречавшийся и любезно беседовавший со Сталиным в 1935 году, Андре Жид (до своего путевого очерка «Возвращение из СССР»), Анри Барбюс – симпатизировали левым, советской власти?
– Большевики были по-своему гениальны. Они смогли привлечь на свою сторону многих западноевропейских интеллектуалов. Какими методами? Если писатель придерживался правильных, с точки зрения советской власти, убеждений, в Союзе его переводили и печатали миллионными тиражами. Человек вообще слаб. Любой же писатель начинает просто млеть от счастья, когда его переводят и издают огромными тиражами.
К слову, во Франции эти писатели разными способами перекрывали кислород русским писателям-эмигрантам. У прожившего тут полвека Бориса Зайцева вышло всего две книги, переведенные на французский язык! И в действиях творческой интеллигенции во Франции уже не находишь ничего странного, если знаешь, что жена Ромена Роллана, Мария Кудашева, была агентом иностранного отдела НКВД, что была завербована модель и муза известного художника Анри Матисса Лидия Делекторская, которую я знал, что жена поэта Луи Арагона – Эльза Триоле, сестра Лили Брик, являлась агентом НКВД.
– А почему многие французские слависты симпатизировали левым идеям, Советскому Союзу?
– Я поступил в Сорбонну в 1963 году. Департамент славистики в Сорбонне тогда – это два десятка профессоров и преподавателей и несколько сот студентов. 1960-е годы – расцвет славистики во Франции. После войны, так как мы были союзниками, французские власти решили, что русский надо преподавать в школах и университетах, так как это язык союзника, который сыграл большую роль в разгроме немецкого фашизма. Кто стал заниматься русским языком в поколении старше меня и в моем? 95 % – дети, внуки и прочие родственники французских коммунистов. Несколько процентов студентов – дети эмигрантов первой волны. И еще несколько милых чудаков в Париже хотели читать в подлиннике Достоевского и Пушкина. В те времена почти все профессора-слависты были сталинистами. Как минимум – «попутчиками». Эти люди ездили в СССР, принимали в Париже советских литературоведов «в штатском». Это не преувеличение, ведь хорошо известно, кого пускали оттуда – сюда. Сам многое видел. Я – безумец, который в конце 1967-го решил написать магистерскую диссертацию о Борисе Зайцеве (Герра защитил ее летом 1968-го на отлично, а осенью уехал стажером-аспирантом в Москву. – Ред.). Чтобы сойти за нормального человека, мне надо было в крайнем случае готовить диссертацию о ком-то нейтральном вроде Глеба Успенского. Хорошим тоном у французских славистов было писать о Максиме Горьком, Владимире Маяковском, Демьяне Бедном, Александре Фадееве, Николае Островском…
– Сегодня уже другие времена во французской славистике?
– Наоборот, в этом смысле мало что изменилось. В 2003 году я стал завкафедрой русского языка и литературы в Государственном университете Ниццы. Деканом филологического факультета тогда была ярая коммунистка, стремившаяся закрыть русский департамент. Я поинтересовался у нее тогда, почему. Она мне ответила так: «Ненавижу русских, они предали великие идеи Маркса, Энгельса, Ленина». Ее сменил другой коммунист – ярый сталинист, в кабинете которого в 2010 году висел портрет Ленина!
Когда в 2007 году я был награжден Орденом Дружбы, левые стали меня упрекать, говоря, что я – коллаборационист. Французские коммунисты ставили мне в вину то, что я получил престижную государственную награду указом Президента Владимира Путина! В университетских кругах и в Париже, и в Ницце у них до сих пор большинство, главный профсоюз – коммунистический.
– А что вы можете сказать о преподавании истории России во Франции?
– Возьмите любой учебник русской истории для французских школьников – там сказано, что в России были ужасный деспотизм, кровавый царь, но пришел Ленин – и вот он-то был другой. Даже в учебнике профессора Жана Радвани Парижского института восточных языков и цивилизаций (INALCO)b разделе о Сибири ни слова нет о том, что там находились сталинские лагеря. До сих пор многие французы думают, что коммунизму «не повезло» в России.
Сегодня к негативу французской левой интеллигенции, связанному с отказом от строительства коммунизма, добавилась еще и зависть к тому, что у России есть нефть, газ, алмазы. Появившиеся с некоторых пор во Франции русские нувориши тоже многих раздражают.
– Здесь, на Лазурном Берегу, немало вилл куплено богатейшими выходцами из бывшего СССР. Русские сегодня успешно интегрируются в западную элиту?
– По моему мнению, они никогда не станут ее частью.
– Какое место занимает сегодня во Франции русский язык?
– Всё захватил английский. Он становится обязательным. Занять должность, скажем, горного инженера, имея в качестве иностранного русский или даже немецкий язык, а не английский, практически невозможно. Раньше было не так. С иностранным русским языком специалист во Франции чувствовал себя ничуть не хуже, чем с английским. Число изучающих русский за последние 20 лет резко снизилось. В университете Ниццы на кафедре китайского языка студентов больше, чем на кафедре русского.
Виновата здесь во многом сама Россия, российские власти. Надо было сказать французам: «Мы в этом случае тоже не будем преподавать ваш язык!» Нужно добиваться паритета: вы нам – мы вам. Чиновники в России ничего не делают для русского языка! А положение его во Франции отчаянное, удручающее! То же самое можно сказать и о месте русской литературы здесь сегодня.
– Историк и журналист Михаил Погодин в 30-е годы XIX века утверждал, что славянские народы являются носителями высших духовных ценностей. Что вы, французский профессор-славист, об этом думаете?
– Я не только много читал на эту тему, но и имею свой опыт общения, собственные наблюдения. Со стороны, думаю, бывает виднее. Считаю, что славянский мир действительно особенный. Славянские народы – для меня прежде всего русские – были, есть и, хочу верить, будут носителями высших духовных ценностей. Говорю это не для того, чтобы польстить. По моему мнению, десятилетия советской власти отрицательно повлияли на русский народ. Восстановить связь времен оказалось трудно. Еще труднее, чем мне казалось в начале 1990-х. Тем не менее, и сегодня многие русские, особенно в провинции, являются носителями тех самых духовных ценностей, я лично не раз смог в этом убедиться.
– Что вы думаете об особой роли славянского православного мира? Вам, французу-католику; ближе позиция славянофилов или западников?
– У меня двойственное к этому отношение. Не потому, что я француз с русской душой (когда мне было 16 лет, пел в православном церковном хоре), и не потому, что католик. Кстати, любопытный факт. Все великие писатели-эмигранты – Бунин, Ремизов, Зайцев, Шмелев – выступали за Февральскую революцию, были западниками. А после Октябрьской революции, в изгнании стали славянофилами. Потому что здесь они постоянно думали о России. Возьмите у Бунина «Чистый понедельник» или «Лето Господне» Шмелева – славянофильские произведения. Парадокс. Думаю, так они бы в России не написали. Симпатизирую славянофилам, но убежден, что нет Европы без России, а России отдаляться от Европы тоже не нужно. Я бывал в Тюмени, в Сургуте, в Оренбурге, где якобы проходит граница Европы и Азии. Какая это Азия?! Смешно. Начиная с Петра I Россия – неотъемлемая часть Европы. Русские – европейцы. Это не политика, это констатация факта. Одно из самых страшных преступлений советской власти – она отторгла Россию, русских людей от Европы.
Четверть романа «Война и мир» написана по-французски. Первые свои стихи Пушкин писал на французском. Тютчев говорил на нем не хуже, чем на русском. Город, в котором мы сейчас находимся, он увековечил своими стихами: «О, этот Юг, о, эта Ницца!..» Гоголь, Салтыков-Щедрин, Герцен, Надсон, Чехов здесь жили. Пьесы Фонвизина «Бригадир», «Недоросль» – калька с французского. Не только львиная доля слов, «точка зрения», «принимать участие», масса других речевых оборотов заимствована из моего родного языка! Меня это даже иногда раздражает, потому что я все-таки русофил. Для меня исконная живая русская речь существовала как раз в допетровской Руси.
Богатейший архив Герра содержит множество материалов из личных архивов Ивана Бунина, Бориса Зайцева, Ирины Одоевцевой, Юрия Анненкова, Георгия Адамовича и других крупнейших культурных деятелей эмиграции, со многими из которых этот французский филолог-славист был хорошо знаком. Рене Герра основал и возглавил Ассоциацию по сохранению русского культурного наследия во Франции.
– Известно, что многие эмигранты первой волны не хотели брать французское гражданство, поскольку жаждали возвращения в Россию. В той среде было немало дворян, крупных и мелких предпринимателей, потерявших в России социальный статус, дома, землю, промышленные предприятия. Может, они стремились в Россию еще и потому, что хотели всё это себе вернуть?
– То, что вы сказали, обычно говорит французская левая интеллигенция, а точнее, французские социалисты и коммунисты. Я знал лично сотни белых эмигрантов. Начал общаться с ними в 1958 году. Русская эмиграция была очень разношерстной. Аристократы, часто разорившиеся, были меньшинством. Большинство составляли преподаватели, врачи, адвокаты, литераторы, художники. Шкурных интересов у этих людей не было. Меня всегда поражало, с каким достоинством здесь, в Ницце, в Каннах они доживали свой век. Они с кротостью примирились со своей судьбой. Это то, что меня покорило. В массе своей это были простые люди. Князья попадались, но крайне редко. И что это были за люди, кстати сказать. В Каннах нашим соседом был князь Александр Сергеевич Гагарин, адъютант военного министра, староста храма Св. Михаила, а в Ницце жил Николай Николаевич Оболенский, с которым я дружил. Он был поэтом, писателем и никогда не говорил: «Я – князь!» Он был аристократом духа. Это в нынешней России все пытаются как-то возвеличиться, преклоняются перед титулами. Понимаете, когда я вернулся из своих первых поездок в СССР в 1960-х годах, русские эмигранты стали меня расспрашивать, как там да что. Я рассказывал то, что видел. Они не хотели меня слушать: не желали, чтобы об их родине говорили плохо.
– Какие именно неприятные впечатления были у вас от поездок в Советский Союз?
– Знаете, я понял, что такое советская власть, когда зимой 1968 года бывал у Корнея Чуковского в Переделкине. Привез последнюю книгу Бориса Зайцева «Река времен», только что изданную в Нью-Йорке, которую автор просил ему передать. Чуковский меня угощал, мы беседовали. Корнею Ивановичу тогда было уже далеко за 80. Он захотел пройтись со мной и сказал: «Рене, пожалуйста, если мы кого-то встретим, я скажу, что вы Герасимов, из Тамбова, аспирант, собираетесь писать обо мне». Великий детский писатель, крупный литературный критик, друг Блока, Гумилева, Ахматовой, Ремизова вынужден вот так унижаться и врать! По дороге мы встретили Роберта Рождественского, и Корней Чуковский, представляя меня, сказал: «Роман Герасимов, аспирант из Тамбова». Это все равно, что мы сейчас с вами сидим, разговариваем, ко мне заходит сосед, а я ему, представляя вас, говорю: «Это – друг моего друга из Италии». Бред! Хотя ошибочно думать, что во Франции полностью отсутствует доносительство.
– Цитата из «Окаянных дней»: «Сен-Жюст, Робеспьер, Кутон… Ленин, Троцкий, Дзержинский… Кто подлее, кровожаднее, гаже? Конечно, все-таки московские». Почему московские «подлее и гаже»?
– Французская революция произошла в XVIII веке. Что Бунину было до Дантона и Робеспьера! Давно ушедшие персонажи.
– Крови французские революционеры пролили достаточно. Не только Людовика XVI отправили на гильотину, но и многих других.
– Эти ужасные события не растянулись, как в России, на 70 лет.
– Восхищаюсь прозой Бунина, но, прочитав «Окаянные дни», пришел к выводу, что Иван Алексеевич в значительной степени не смог подняться над собственными сословными предубеждениями.
– Иван Бунин – интеллигент, русский патриот, который стал свидетелем ужасов братоубийственной гражданской войны. Он оказался пророком, ведь когда в 1925 году писал эту книгу, не знал еще, что впереди раскулачивание, коллективизация, ГУЛАГ, миллионы жертв. «Окаянными днями» Бунин хотел предупредить Запад об опасности большевизма, коммунизма. Довольно быстро он осознал, что французы забыли, как им, испугавшимся коммунистической пропаганды и бунтов на своих кораблях, пришлось ретироваться от берегов Крыма, так и не оказав помощи Врангелю. «Окаянные дни», может быть, и жестокая книга, но правдивая и, к сожалению, во многом до сих пор актуальная.
– Многие писатели-белоэмигранты, в том числе Газданов, стали масонами. Почему?
– Я хорошо знал Г.В. Адамовича и Ю.К. Терапиано, которые были масонами. Общался и с Гайто Газдановым. Для людей без подданства, с нансеновским паспортом масонство было дополнительной защитой и помощью, одним из способов выживания и интеграции.
– В Советском Союзе наверняка многие считали, что если и не все, то многие белоэмигранты работают на враждебную пропагандистскую машину, прекрасно благодаря этому устроены…
– Белоэмигрантов пустили во Францию, в частности, потому, что стране была нужна рабочая сила (во время Первой мировой войны погибло более миллиона французов). Русские приезжали работать по контракту из Болгарии и Сербии, где они сначала оказались. Им во Франции специально никто не помогал. Вначале французы смотрели на русских немного романтично: считалось, что русские таксисты в Париже – сплошь князья, генералы. Это оказалось, конечно, сильным преувеличением. Какое-то время популярностью у французов пользовались русские рестораны и кабаре, но и это быстро закончилось.
Понимаете, Франция в 1924 году признала СССР, и в Париж из Москвы приехал полпредом Л.Б. Красин. Советская пропагандистская машина при этом работала настолько эффективно, что даже многие французы искренне стали считать, что при царе в России народу было очень плохо, а когда пришли большевики, воцарился рай. Белогвардейцы же, убежавшие из рая, – осколки прошлого, отбросы. Представьте, как в этой ситуации чувствовал себя какой-нибудь подпоручик царской армии, врангелевец Иванов, работавший на одном из заводов Renault, где профсоюз был, само собой, коммунистический!
Белоэмигранты оказались не нужны даже французской тайной полиции Stlrete nationale. Я читал убогие отчеты Главного управления национальной безопасности МВД Франции, имеющие отношение к русским изгнанникам: из них видно, что его сотрудники даже не пытались вникнуть в то, кто это и почему, им это было неинтересно.
Только иностранный отдел НКВД по-настоящему интересовался белоэмигрантами. Похищение генералов Александра Кутепова, Евгения Миллера и подобные акции – это то, о чем стало широко известно, однако деятельность Москвы на территории Франции была гораздо значительнее.
– Но ведь та же «Русская мысль» финансировалась Фондом поддержки и развития демократии Конгресса США. Писатели-эмигранты там публиковались, получали гонорары.
– После Второй мировой войны, в которой Франция была союзником СССР, антисоветские издания были запрещены. Только в 1947 году французским правым профсоюзам разрешили открыть «Русскую мысль». Считалось, что русские эмигранты имеют право на свой печатный орган. У нее в ту пору было много читателей. Тогда достаточно было проданных 10 тыс. экземпляров, чтобы газета окупалась за счет одного тиража.
Да, в 1940-1950-е годы в «Русской мысли» печатались эмигранты первой волны – Б. Зайцев, А. Ремизов, Г. Адамович, В. Вейдле, Ю. Терапиано, Н. Арсеньев, но тогда американцы еще не имели к ней отношения. Финансирование этого издания, будем говорить прямо, ЦРУ началось только в 1970-е годы, когда большинства писателей белой эмиграции уже не было. Когда началась перестройка и стало ясно, что СССР уходит с позиции потенциального врага, американцы перестали давать деньги «Русской мысли». Одно время ее финансировал даже Ватикан. А сейчас это издание существует на российские деньги. Так что к белой эмиграции финансирование ЦРУ отношения не имеет.
– В интервью «Фигаро» в 1999 году русский философ Александр Зиновьев на вопрос: «Нет ли в не любимой вами сверхидеологии идей толерантности и уважения к ближнему?» – ответил: «Они применяют классическое правило пропаганды: прикрывать действительность сладкими речами. Однако достаточно включить телевизор, пойти в кино, открыть бестселлер или послушать популярную музыку, чтобы убедиться в обратном: беспрецедентном распространении культа жестокости, секса и денег. Благородные речи призваны скрывать эти три столпа (есть и другие) тоталитарной демократии». Вы не согласны с Александром Александровичем?
– В отличие от представителей первой эмиграции, которые уехали из России с любовью к ней, представители третьей – и Синявский, и Максимов, и Зиновьев – уехали с другим настроением. Они оказались в роли борцов с советским тоталитарным режимом. Их на Западе встречали как героев: переводили, печатали. Им помогали разные структуры – французские, американские, западногерманские. И у них здесь была вполне сладкая жизнь.
Синявский сразу купил под Парижем дом за миллион франков. Вывез редкие иконы. А кто ему разрешил? Оказалось, сотрудничал с чекистами. Здесь было громкое дело. Зиновьев тоже неплохо устроился. Ему была предоставлена должность профессора кафедры логики Мюнхенского университета. Он с семьей жил в Мюнхене, занимаясь научным и литературным трудом. Потом разочаровался в либеральных ценностях, но гостеприимством попользовался: у него тогда на Западе вышло около 20 книг на разных языках.
Что касается «тоталитарной демократии». Русский народ не был готов к либеральным ценностям. Вчерашние советские люди стали впитывать всё – и хорошее, и плохое. Русский человек, считаю, к сожалению, не выдержал этого испытания.
– Чтение в конце 1980-х запрещенных ранее эмигрантских шедевров («Окаянные дни», «Солнце мертвых»), бурное их обсуждение, а также другие радости перестройки, к сожалению, слишком быстро затмили прагматизм, цинизм, погоня за личным успехом любой ценой, которые стали проявляться сильнее с приходом рыночной экономики, либеральных ценностей…
– Тем не менее, в России книги писателей первой волны эмиграции продолжают выходить, так же как и книги о них. Есть немало людей, которые их читают и сегодня. Я собираю всё, что касается белой эмиграции, и хорошо знаком с сегодняшней ситуацией.
– Что вы думаете о третьей волне русской эмиграции? С литераторами первой волны у нее есть что-то общее?
– Кроме языка, считаю, ничего! Между Буниным, Зайцевым, Ремизовым, Газдановым и Довлатовым, Алешковским, Синявским – пропасть. Газданов и тем более Бунин были очень близки к русской литературе XIX века, к Чехову. Представители третьей волны – дети своей эпохи, советские люди. Единственный из той эмиграции, кого я считаю «родственником» первой волны, – Виктор Некрасов. Я с ним общался. Он жил под Парижем. Иногда вместе выпивали. Хотя писателей третьей волны эмиграции уважаю куда больше армии беспринципных советских борзописцев и лжепоэтов, пользовавшихся на родине разными привилегиями.
Считаю, что пора создать во Франции музей культурного наследия русской эмиграции. Главным образом, конечно, именно первой волны. У меня очень большой архив, коллекция полотен. В Ницце в течение года бывает до 300 тыс. россиян. Даже если только 10 % посетит такой музей, получится приличная цифра. Ницца – единственное место за пределами РФ, где есть русский православный собор (его столетие отмечалось в декабре 2012 года). В Ницце десятки русских вилл конца XIX века. Здесь есть русское кладбище Кокад, основанное Александром II. Такой музей служил бы славе России, русской культуре. Если музея не будет, моя коллекция, мой архив будут отправлены в американские университеты.
– Почему вы не хотите оставить ваше собрание во французских университетах?
– В здешних университетских библиотеках нет эмигрантских книг и архивов. Очень многое оказалось в Америке. В частности, в Колумбийском и Йельском университетах. Когда наследники предлагали Сорбонне весь архив историка и главного редактора эмигрантской газеты «Последние новости» Павла Милюкова, прокоммунистически настроенный руководитель парижского Института славяноведения, вице-президент Международного комитета славистов профессор Андре Мазон сказал: «Надо всё отправить в Москву». По поводу архива Бунина в свое время французские чиновники объявили: «Нас это не интересует!» И после всего этого вы хотите, чтобы я свою коллекцию картин, библиотеку и архивы оставил этой стране?
Беседу вел Владислав Корнейчук
Январь 2013