Бережливость против экономии
После достойной речи уходящего министра мне выпал шанс устроить легкий переполох. «Государство должно сохранять преемственность, – сказал я, поблагодарив своего предшественника за работу. – Но нельзя допускать преемственности в том, чтобы и далее осознанно совершать ошибку, которая впервые была сделана в 2010 году и которая с тех пор постоянно повторяется, уничтожая нашу страну. Нельзя воспринимать банкротство Греции как следствие дефицита ликвидности».
Изложив свою версию того, как невозвратные долги и отрицание банкротства Греции привели к депрессии, я остановился на важном различии, которым левые и кейнсианцы зачастую пренебрегают, – на различии между бережливостью и аскезой.
– Мы за бережливость, – сказал я, очевидно удивив многих слушателей.
Греки прекрасно справлялись, когда мы жили экономно, когда тратили меньше, чем зарабатывали, когда направляли наши сбережения на образование детей, когда гордились тем, что у нас нет долгов… Но экономная жизнь – это одно, а жесткая экономия по Понци[147] – совсем другое. В последние годы страна жила в условиях мнимой жесткой экономии, урезая скудные доходы бедных и непрерывно добавляя новые груды к горе непогашенного долга. Мы положим конец этой практике и начнем с себя, то есть с нашего министерства, где бережливость вытеснит жесткую экономию.
При колоссальном падении частных расходов и массовом сокращении расходов государственных семьи и компании попросту лишились возможности сводить концы с концами. Иными словами, стремление правительства «создать» недостижимый профицит бюджета не позволяло народу жить по средствам. Проще говоря, с государственной экономией следовало заканчивать, поскольку она убивала частную бережливость. Возьмем хотя бы счета министерства финансов. Чтобы мои слова не расходились с делами, я пошел на символический шаг: объявил о немедленной продаже двух бронированных лимузинов «BMW 7», которые предыдущий министр заказал для себя по скандальной цене в 750 000 евро. Мне вполне хватало мотоцикла, особенно с учетом сумасшедшего движения в Афинах. Также я сообщил, что министр и два его заместителя воздержатся от найма полчищ дорогостоящих советников, как было заведено в министерстве при предыдущих администрациях, и не станем привлекать к сотрудничеству транснациональные консалтинговые компании, гонорары которых за катастрофические советы исчислялись десятками миллионов евро. Так бережливость вернулась в министерство финансов, а новая администрация продемонстрировала движение к главной своей цели – отказу от политики жесткой экономии.
Когда несколько дней спустя я поехал в Брюссель и Берлин, чтобы начать переговоры с официальными лицами, мне практически с порога напомнили о другом моем заявлении на этой первой пресс-конференции, а именно – о намерении снова принять на работу три сотни уборщиц, уволенных предыдущим правительством (некоторые из них кричали мне вслед, когда я входил в министерство). Меня критиковали за «отступление от реформ». Нашлись те, кто увидел в повторном найме уборщиц casus belli[148]. Тот факт, что нам удалось изрядно сэкономить на заработной плате за счет подлинной бережливости, не имел никакого значения; извращенная мораль допускала выплату десятков миллионов евро за несколько дней катастрофических советов, но не одобряла предоставления рабочих мест женщинам, которые убирались за консультантами всего за 400 евро в месяц. (Тот факт, что нормы гигиены не соблюдались, тоже, по-видимому, признавался несущественным.) Если банкротство страны приписывалось жертвам этого банкротства, то понятно, что уборщицы министерства оказались идеальными «козами» отпущения.
Пол и классовая принадлежность уборщиц, их очевидное бессилие, их полная зависимость от государства с точки зрения работы, их возмущение и готовность месяцами митинговать у министерства финансов были, на мой взгляд, символами чего-то большего. Я вспоминал британских женщин, которые в 1981 году разбили палаточный лагерь в Гринэм-Коммон, протестуя против развертывания американских ядерных ракет средней дальности. Эти женщины вызвали гнев и навлекли на себя ненависть истеблишмента, который увидел в их протесте вызов своей патриархальной власти. Так же обстояло дело с уборщицами моего министерства: они не просто олицетворяли общественное негодование мерами жесткой экономии, но угрожали «феминизировать» протест – подобно партизанкам в годы нацистской оккупации Греции.
В любом случае, их увольнение, буквально и метафорически, сделалось образчиком политики виктимизации жертв депрессии; на этом примере грекам старались внушить, что они сами виноваты в крахе государства. Уволив уборщиц, предыдущее правительство назначило их виноватыми. Вернув этих женщин на работу, я согрешил даже сильнее, чем когда отстаивал бережливость в ущерб аскезе. Умеренность и послушание
Я считал первоочередной задачей министра финансов обанкротившейся страны не внушение ложных надежд и фальшивого оптимизма, а реализацию политики бережливости и приучение людей к реалистичным ожиданиям. Поэтому мне было приятно завершить свою первую пресс-конференцию по-настоящему хорошей новостью касательно предстоящих переговоров.
– Телевизионные евангелисты послушания уже несколько недель призывают нас поклясться верности «Тройке» и ее программе, ибо, мол, в противном случае Европа даже не станет с нами говорить, – сказал я. – Любой, кто позволяет себе такие заявления, слишком плохо думает о Европе.
Далее я рассказал журналистам о своем телефонном разговоре в день выборов с Йеруном Дейсселблумом, президентом Еврогруппы и министром финансов Нидерландов.
Он позвонил поздравить меня с победой, но быстро перешел к делу и задал очевидный вопрос: каковы наши намерения по поводу исполнения текущей кредитной программы? Я постарался ответить как можно более вежливо и обозначить необходимые, на наш взгляд, шаги: новое правительство признает определенные обязательства страны перед Еврогруппой, но надеется, что наши партнеры отдают себе отчет в том, что нас избрали под обещания пересмотра ключевых условий кредитного соглашения и программы по его реализации. Поэтому нам следует искать точки соприкосновения, налаживать мосты между текущей программой с ее приоритетами и позицией нового правительства. Йерун сразу согласился со мной: «Очень хорошо» – и предложил встретиться в следующую пятницу, 30 января 2015 года. Из вежливости я ответил, что готов прибыть в Брюссель, если такой вариант больше ему подходит, но он сказал, что будет рад нанести визит своим новым греческим коллегам.
Воодушевленный готовностью Йеруна решать общую задачу – строить надежный мост через пропасть между кредитной программой и нашей идеологией, – я, памятуя о продолжающейся банковской лихорадке, которую спровоцировали предыдущая администрация и Банк Греции, подчеркнул свою решимость прилагать все усилия к достижению компромисса. Что же касается конфронтации, слухи о которой усиленно раздували СМИ, я не поленился развеять эти слухи на пресс-конференции:
Журналисты любят новости о конфликтах. Они повсюду видят перестрелки и скандалы. По-моему, Би-би-си назвала мою предстоящую встречу с Йеруном Дейсселблумом ковбойской перестрелкой, где проиграет тот, у кого первым сдадут нервы. Мне понятна привлекательность таких образов, повышающих рейтинг материалов. Но мы с Йеруном согласились уничтожить ту основу, на которой базируются все прогнозы столкновений. Не будет никаких угроз. Вопрос не в том, кто уступит первым. У кризиса евро нет победителей, есть только жертвы. Единственные, кто от него в выигрыше, – это мошенники, расисты, те, кто инвестирует в страхи и раскол, вкладывается в змеиное яйцо, как мог бы сказать Ингмар Бергман[149]. В пятницу мы с Йеруном Дейсселблумом начнем выстраивать отношения, которые позволят сохранить целостность Европы.
Я говорил ровно то, что думал.
После пресс-конференции я вернулся к себе на шестой этаж и обнаружил, что в кабинетах царит жуткая пустота. Мой предшественник убыл вместе со своим персоналом, оставив двух молодых женщин, которых чуть ли не трясло от страха – они ждали, что новый босс из «левых радикалов» немедленно их уволит. Я заверил этих женщин, что совершенно не собираюсь тратить время на избавление от сотрудников предыдущего состава, закрыл за собой дверь и подтащил стул к большому столу для переговоров. Потом достал из рюкзака ноутбук, включил его в сеть и, пока он загружался, уставился в окно, на здание парламента. Мысли неслись вскачь, требовалось ставить список самых насущных дел.
Затем я вспомнил, что у меня нет пароля для Wi-Fi. Я встал, открыл дверь кабинета и окликнул: «Эй, есть тут кто-нибудь?»
Вскоре из дальней комнаты появилась одна из тех двух женщин, заметно успокоившаяся и несколько смущенная. Через полчаса мы отыскали кого-то, кто знал кого-то, кому был известен пароль. Таким вот образом новый министр получил в свое распоряжение очень, очень медленное подключение к Интернету. Что сказать – не самое благоприятное начало долгого и одинокого противостояния шайке наиболее хорошо вооруженных и подготовленных кредиторов в истории капитализма.