«Умей мечтать, не став рабом мечтанья…»^[142]

Около 8 часов вечера 25 января 2015 года мы узнали, что выиграли с солидным запасом. Спустя несколько часов стало ясно, что нам не хватает всего двух мест для абсолютного большинства в парламенте^[143]. Улицы греческих городов заполнили ликующие толпы.

Прежде чем присоединиться к празднику, я решил написать два сообщения в блоге – благодарность на греческом языке моим избирателям и исполненное надежды послание на английском языке для всего мира. В первом тексте я рассказал о своей недавней встрече с Ламбросом: «Когда я войду в двери министерства финансов, то буду думать о его словах. Не о спредах, не о доходности казначейских облигаций, не о составлении меморандума по взаимопониманию с «Тройкой». Нет, я буду думать о словах Ламброса». Что касается людей за пределами Греции, озадаченных нашей победой, для них я составил послание с цитатами из Дилана Томаса:

Сегодня народ Греции подарил вотум доверия надежде. Люди воспользовались урнами для голосования ради великолепного торжества демократии, ради того, чтобы положить конец кризису, который питает сам себя, который унижает достоинство греков – и кормит наитемнейшие силы Европы.

Сегодня народ Греции отправил весточку солидарности северу, югу, востоку и западу нашего континента. Это простая весть о том, что время отрицания кризиса, время поиска виновных и тыканья пальцами завершилось. Настала пора возродить идеалы свободы, рациональности, демократического процесса и справедливости на том самом континенте, который их когда-то сотворил.

Греческая демократия сегодня отказалась далее уходить безропотно во тьму. Греческая демократия отказалась гасить свой свет^[144].

Обретя наш демократический мандат на власть, мы призываем народы Европы и всего мира присоединиться к нам во имя общего и устойчивого процветания.

Меня часто спрашивают, как я справлялся с невероятным стрессом последующих дней и месяцев. Что ж, я, как правило, объясняю, что уже 9 января, в тот день, когда объявил о желании баллотироваться в парламент от Больших Афин, я написал и подписал заявление об отставке, только без даты. В своем блоге я признавался:

Я никогда не собирался участвовать в предвыборных игрищах. С самого начала кризиса я надеялся на открытый диалог с разумными представителями разных политических партий. Увы, кредиты сделали этот открытый диалог невозможным… Теперь, когда я кинул свою шапку на ринг, мой самый большой страх заключается в том, чтобы не превратиться в политикана. В качестве противоядия от этого вируса я намерен написать заявление об отставке и хранить его при себе, в кармане пиджака, чтобы выложить на стол в тот самый миг, когда почувствую, что меня начинает тяготить обязательство говорить правду власти.

Двадцать пятого января, перед тем как мы с Данаей вышли из квартиры, чтобы присоединиться к празднику на улицах и попробовать прорваться сквозь ликующие толпы в штаб-квартиру СИРИЗА, я убедился, что это письмо лежит в моем нагрудном кармане. С того воскресного вечера я носил его с собой везде, куда бы ни шел, будь то встречи в Максимосе, совещания в министерстве финансов или переговоры с Еврогруппой и Вольфгангом Шойбле. Присутствие этого клочка бумаги дарило мне утешение и ощущение свободы. Но, как и все свободы, эта стоила дорого: наиболее проницательные из моих противников чувствовали мою свободу и ненавидели меня за нее.

В 6 утра в понедельник, когда подсчет закончился, я получил сообщение от моего друга Вассилиса: «Не верю своим глазам! У тебя 142 000 голосов». Однако удовлетворение тем фактом, что я победил с солидным преимуществом, быстро уступило место прежним опасениям: я проверил общие результаты голосования и убедился, что ни один кандидат от СИРИЗА (да и вообще от любой партии) по всей Греции не получил голосов больше. За такой успех, я не сомневался, мне предстоит расплатиться.

В то утро Алексиса привели к присяге в резиденции уходящего президента, а затем он отправился в Максимос; предполагалось, что бывший премьер-министр торжественно передаст полномочия преемнику. Но Антонис Самарас предпочел не появляться, так что Алексис просто вошел в кабинет и приступил к работе. С составом министров еще не определились до конца, а правительству следовало принимать присягу на следующий день.

Примирившись с необходимостью коалиции с Камменосом и его «Независимыми греками», я практически устранился из обсуждения кандидатур, лишь настоял на том, чтобы два других министерства, ведающие решением ключевых экономических вопросов, достались Евклиду и Стафакису. Основное бремя переговоров с Еврогруппой ложилось на меня, и я был заинтересован в том, чтобы Евклид играл важную роль в кабинете министров и в министерстве, связанном с экономической политикой; так мы могли поддерживать друг друга в Берлине, Париже, Брюсселе и Франкфурте.

Ближе к вечеру Сагиас, который в конце концов согласился занять должность секретаря кабинета, позвонил для обсуждения процедурных вопросов. В ходе беседы он, что называется, бросил бомбу: Алексис убрал Евклида из числа министров.

– Какого дьявола?.. – процедил я.

Чтобы сохранить внутренний баланс СИРИЗА, объяснил он. Алексис назначил вместо Евклида Панайотиса Лафазаниса. Это было поистине ужасно. Подобно Драгасакису, Лафазанис был активистом коммунистической партии Греции на протяжении многих лет; затем Драгасакис поправел, а вот Лафазанис хранил приверженность советскому менталитету и руководил левой платформой, которая контролировала треть центрального комитета СИРИЗА. Хуже всего было то, что Лафазанис и его сторонники призывали к «Грекситу» в качестве одной из целей партийной политики. Он снова и снова утверждал, что мы, если не пригрозим покинуть еврозону, никогда не добьемся достойной сделки от ЕС. При Лафазанисе во главе одного из ключевых министерств и при отсутствии Евклида (вопреки нашим договоренностям с Алексисом) моя стратегия переговоров с ЕС оказалась под угрозой.

Едва Сагиас положил трубку, я позвонил Алексису: назначение Лафазаниса – это ошибка и я возражаю против исключения Евклида из состава кабинета. Алексис ответил, что предложил Евклиду должность моего заместителя, ответственного за налоговую политику, но тот наотрез отказался под предлогом, будто у него нет соответствующего опыта.

– Вы бы слышали, Янис, как он со мной разговаривал! Да чтоб его! Пусть он потомится в парламенте как представитель СИРИЗА.

– Во-первых, Евклид прав, – сказал я Алексису. – В налоговой политике он разбирается не слишком хорошо. Напомню, мы ведь договаривались, что он встанет во главе министерства, которое ныне досталось Лафазанису, чтобы поддерживать меня в ходе переговоров с ЕС. – Согласись Евклид отвечать за налоговую политику, он бы наглухо застрял в Афинах, а мне пришлось бы ездить на переговоры одному. – Вдвоем с ним мы составили бы крепкую команду, Алексис. Это серьезная потеря.

– Уже слишком поздно что-то менять, – ответил Алексис. – Мне нужно, чтобы Лафазанис вошел в состав кабинета и получил министерство экономики, иначе крика не оберешься. Если я его уберу, да еще перед присягой, он окончательно сделается моим врагом. Левая платформа затеет внутрипартийную войну.

Он был прав. Следовало придумать иной способ ввести Евклида в кабинет.

– Как вам такое? – спросил я. В министерстве иностранных дел существовала должность генерального секретаря по внешнеэкономическим связям. Я предложил повысить ее ранг до заместителя министра иностранных дел, отвечающего за внешнеэкономические отношения. Так Евклид мог бы сопровождать меня повсюду в качестве полноправного министра с портфелем и участвовать в переговорах с Германией, ЕС и МВФ. – Что скажете?

– Звучит неплохо. Но согласится ли Евклид? Когда мы разговаривали с ним несколько часов назад, он выбранил меня, и я ответил тем же.

– Даете слово, что создадите такую должность и назначите его на нее, если я обеспечу его согласие? – Алексис не стал отнекиваться. – Тогда я разберусь.

Я позвонил Евклиду. В его голосе сквозили печаль и гнев. Когда я объяснил ему суть своей идеи, он оживился, но не преминул заметить:

– Янис, Алексис повел себя некрасиво. Он растоптал собственные обязательства – и ради чего? Чтобы поставить Лафазаниса, человека, желающего сорвать переговоры, прежде чем они даже начнутся, во главе ключевого экономического министерства! Я больше не желаю иметь с ним дело.

Мне удалось слегка успокоить Евклида, напомнить, какой поистине исторический момент мы сейчас переживаем, и замолвить словечко за Алексиса, которому приходилось отчаянно лавировать и балансировать.

– Я тоже на него зол, – продолжал я, – но пора уже заняться реальными делами. – Далее я объяснил, что предложенная должность идеально подходит для проведения переговоров на уровне министров. – Пожалуйста, согласись.

– Я не могу доверять Алексису и принимать от него должности, – проворчал Евклид.

– Тогда поверь мне. Готов?

– Да, – ответил он.

Спустя несколько минут я позвонил Сагиасу, имя Евклида добавили к составу кабинета. Присяга должна была состояться на следующее утро.

* * *

Церемония приведения к присяге состоялась в президентской резиденции. Министры, заместители министров и младшие министры прошли мимо президента, а затем разделились на две группы, большую и малую. По какой причине произошел столь ранний раскол в наших рядах? Мы стали первым правительством в истории Греции, в котором большинство министров отказалось приносить клятву на Библии и вместо этого поклялись светски, на Конституции. Но поскольку «Независимые греки» желали, как встарь, клясться на священной книге, пришлось разделиться на две группы.

Церемония продлилась не более часа, затем новые министры направились в свои министерства для приема дел. Поскольку мой предшественник попросил несколько дополнительных часов на подготовку, я не торопился. Когда президент удалился к себе, Алексис предложил мне заглянуть в Максимос, расположенный рядом с президентской резиденцией, и по-дружески поболтать, прежде чем я двинусь в здание министерства финансов на площади Синтагма. Чтобы дать Алексису время обустроиться, я завел беседу с парочкой других министров, чье вступление в должность тоже немного отложилось, а потом пошел в официальную резиденцию премьер-министра. Когда я миновал ограду, полицейские, стоявшие снаружи, приветствовали меня так, словно я был генералом Паттоном. К подобным почестям я совершенно не привык.

Очутившись внутри, я постоял, чтобы осмотреться. Для здания, олицетворяющего греческую власть, Максимос был меньше, чем я себе представлял, но оформлен со вкусом, в итальянском стиле. Шагая к святая святых, я прошел мимо кабинета секретарей премьер-министра; было забавно увидеть там наших партийных работников, более привычных к мрачным окрестностям штаб-квартиры СИРИЗА, а теперь очевидно растерявшихся среди великолепия Максимоса.

– Еще привыкнете, Элени, – сказал я одной из них.

– Конечно, министр, – со смешком ответила она.

Войдя в новый кабинет Алексиса, я посмотрел на хозяина, а потом, вспомнив смешок Элени, склонил голову в шутливом поклоне.

– Господин премьер-министр…

Мы оба расхохотались. Алексис поднялся из кресла, и мы обнялись.

– Что же мы натворили? – спросил я, продолжая глупо улыбаться. – Что будет дальше?

Эти слова прозвучали как-то жалобно.

Алексис усмехнулся и покачал головой.

– Мы сами напросились.

Мой блуждающий взгляд остановился на громадной, жуткой картине с изображением греческого флага над столом премьер-министра. Мне очень нравится этот флаг, но на полотне он выглядел уродливо и, если угодно, шовинистически, полной противоположностью тому истинному патриотизму, который был призван символизировать.

– Либо он, либо я, – сказал я Алексису.

– Не кипятитесь, – ответил он. – Конечно, вы. Этот флаг ужасен.

Когда наши взгляды снова встретились, Алексис посерьезнел.

– Послушайте, Янис! Не привыкайте к этому. Не попадайтесь в офисную западню. Эти кабинеты, эти стулья не для нас. Наше место там, на улицах, на площадях, с людьми. Мы получили власть от их имени. Никогда не забывайте, что мы здесь именно поэтому. Ни по какой другой причине. И будьте готовы. Если нам смогут помешать выполнить обещанное, мы с вами должны быть готовы вернуть ключи и вновь выйти на улицу, чтобы собрать новый митинг.

Пожалуй, перестань Земля вращаться, я бы не заметил. Это был миг наивысшего наслаждения. Мне стало стыдно за свои сомнения по поводу Алексиса. Страхи и тревоги испарились. Мне было все равно, погаснет ли свет, как ему суждено от века. Здесь мы вдвоем не давали свету погаснуть.

Пришло время взяться за работу.