В западне

Друзья упрекают меня в терпеливости. Они думают, что я проявил наивность, продолжая верить (несмотря на все доказательства противного), будто Алексис сможет передумать. С другой стороны, два эпизода, о которых пойдет речь ниже, покажут, под каким давлением приходилось работать, и обрисуют масштабы наших проблем.

Когда я вернулся домой из Максимоса тем вечером, Даная засыпала меня вопросами, записывая мои ответы на камеру телефона. Тут зазвонил мой мобильный. Это оказался Джефф Сакс. Не желая откровенничать по незащищенной линии, я решил поделиться с ним единственной хорошей новостью дня: запоздав почти на месяц, мы наконец были готовы объявить дефолт перед МВФ. Пускай Сагиас, Драгасакис и Хулиаракис возражали, Алексис, Паппас и Евклид меня поддерживали. Казна опустела окончательно. Если МВФ хочет вернуть свои деньги, остальным представителям «Тройки» придется выделить нам какие-то средства.

– Что ж, жребий брошен, – сказал я Джеффу. – Думаю, на сей раз Алексис на попятную не пойдет. Следующего платежа МВФ не будет.

Джефф был в восторге.

– Давно пора! – воскликнул он, а затем начал давать советы по поводу того, как справиться с последствиями дефолта.

Через полчаса мой телефон снова зазвонил. Это опять был Джефф, и его распирало от хохота.

– Янис, вы не поверите! Через пять минут после нашего разговора мне позвонили из Совета национальной безопасности США. Они спросили, как, по-моему, говорили ли вы то, что думали, или нет. Я ответил, что наверняка так и было, и посоветовал, если они хотят не допустить дефолт перед МВФ, попытаться вразумить европеанистов.

Я нисколько не удивился тому, что мой телефон прослушивается, однако два обстоятельства делали новость Джеффа поистине замечательной. Во-первых, те, кто меня подслушивал, убедились в значимости и жизненной важности того, о чем я говорил; во-вторых, у них, судя по всему, имеется прямой выход на СНБ США. Кроме того, они явно ничуть не смущались, уведомляя меня о прослушке моего телефона!

На часах было около трех утра, но я позвонил Алексису, чтобы поставить его в известность. Несмотря на раскол в наших, еще недавно сплоченных рядах, несмотря на разорванные узы, в такие вот мгновения вспоминалось, что, как ни крути, у нас общий враг. Подвиг Данаи

Другой эпизод случился на следующий вечер, когда мне выпала редкая возможность порадоваться жизни – поужинать с Данаей и с другом, прилетевшим из Австралии, в нашем любимом ресторане в Экзархии.

В афинском районе Экзархия я проживал, когда впервые повстречал Данаю. Именно там, в моей квартире, моя дочь Ксения сделала свои первые шаги. По сути, это такая внутригородская окраина, где я резвился подростком в 1970-х годах. Этот район слегка криминального характера славится своими оригинальными музыкальными салонами, книжными магазинами, барами, а еще там, конечно, повсюду ощущается влияние разнообразных анархистских групп. Если коротко, Экзархия была и в какой-то степени оставалась моим районом, пусть я съехал оттуда в 2005 году.

Даная и наш друг приехали первыми. Я прибыл прямиком со встречи с Драгасакисом, припарковал мотоцикл возле ресторана и присоединился к своему кругу за столиком в углу обнесенного стеной чудесного садика на улице Валтециу. Близился май, цветущие кусты жасмина расточали гипнотический аромат. Весенний вечер выдался теплым. После эмоционально утомительного дня было очень приятно очутиться в этом саду, потягивать вино и расслабляться в дружеской компании.

Я услышал их до того, как увидел. Где-то час спустя, когда мы собирались заказать десерт, трое молодых мужчин в капюшонах ворвались в сад с громкими воплями. Поначалу я не сообразил, что являюсь их целью, но потом они швырнули несколько бутылок, которые разбились о кирпичный пол перед нашим столом, и осколки стекла осыпали мои ноги. Велев прочим посетителям убираться, троица направилась к нашему столику, размахивая «розочками» из пивных бутылок и изрыгая ругательства. Я вскочил и двинулся им навстречу, чтобы заслонить своих спутников, – но не учел эмоциональность и быстроту реакции Данаи.

Она метнулась вперед, встала между мужчинами и мной, обняла меня, повернувшись к ним спиной, и обхватила своими руками мою голову. Она буквально превратилась в живой щит. Я попытался ее оттолкнуть, но она вцепилась в меня изо всех сил, и я понял, что мне не удастся разомкнуть эти объятия, не причинив ей боль. Прижимаясь лицом к моему лицу и продолжая меня защищать, она крикнула:

– Сначала вам придется убить меня!

Мужчины в капюшонах все норовили задеть меня «розочками», но объятия Данаи были слишком крепкими, а ее тело слилось с моим фактически в единое целое, и они не могли напасть на меня, не задев ее. Немало огорченные, они побросали бутылки и принялись нас бить, причем доставалось обоим (пожалуй, Данае перепало побольше, нежели мне). Потом они развернулись – похоже, устыдившись того, что бьют женщину – и кинулись прочь, по-прежнему осыпая меня проклятиями и угрозами. Ошеломленные, мы уселись за стол; наш австралийский друг дрожал от страха.

Было еще сравнительно рано. Трое нападавших, как выяснилось, убежали за подкреплением: через полчаса более шестидесяти человек выстроились на улице напротив ресторана, который к тому времени почти опустел, не считая нас, невозмутимых на вид посетителей за другим столиком и официантов, которые сильно нервничали и беспрестанно извинялись. Я попросил не вызывать полицию; если те пришлют многочисленный наряд, наверняка случится кровопролитие. Про себя я вдобавок порадовался тому, что меня не сопровождал полицейский эскорт^[291].

– Что ты собираешься делать? – спросил наш друг.

Владелец ресторана предложил нам заночевать в его заведении.

– Думаю, я должен пойти и поговорить с ними. Если они жаждут поколотить меня, то все равно побьют.

Наш друг назвал меня безумцем, а вот Даная сказала:

– Ладно, пошли.

Нашему другу мы велели оставаться в зале, пока толпа не рассосется, а потом мы с Данаей вышли на улицу.

Шесть десятков молодых людей в капюшонах вопили и бранились на узкой афинской улочке. Это было еще то зрелище. Мое сердце забилось чаще, но я, признаться, не ждал, что они снова нападут. Даная сумела их смутить, а кроме того, я был уверен, что они оценят наше поведение – что мы не вызвали полицию и не стали прятаться в ресторане. Обнадеживало и то обстоятельство, что они пощадили мой мотоцикл, хотя запросто могли бы его поломать – но нет, они держались метрах в десяти от «Ямахи». Планируй они напасть на нас снова, думал я, их ноги вовсю топтались бы по байку.

Так что мы с Данаей двинулись к мотоциклу, держа в руках шлемы, но не торопясь их надевать. Толпа продолжала выкрикивать оскорбления, но дальше этого не заходила. Я расстегнул замок на блокираторе, Даная села на мотоцикл и принялась медленно натягивать шлем. Тут я решил, что меня никто не выгонит из Экзархии – моего, по существу, родного района. Поэтому я положил свой шлем на седло и пошел к людям.

– Вот он я. Объясните, за что вы хотите меня побить. Я слушаю.

Главарь предупредил меня:

– Если подойдешь ближе, то пожалеешь об этом.

– Растолкуй, что я такого сделал, чем тебя разозлил. Если мне прилетит по физиономии, так тому и быть. – Меня ободряло то, что они по-прежнему не распускали рук.

Начался невероятный и бурный диалог. Сперва они отказывались объяснить причину своей ярости, только бранились и угрожали. Но наконец, после множества наводящих вопросов, принялись обвинять полицию Экзархии в сговоре с торговцами героином. Я сказал, что не удивлюсь, если все обстоит именно так.

– Но почему вы злитесь на меня?

– Дурака не валяй, а? – отозвался один из молодых людей. Они злились вовсе не на меня конкретно. Предметом их ярости были государство и его представители. – Ты один из них. Ты министр. Убирайся отсюда. Экзархия – наша вольная зона. Вали куда хочешь, тут тебе не место. Оставьте нас в покое.

Раздосадованный недавними препирательствами с Алексисом, еще не успевший отойти от столкновения с «военным кабинетом», слишком хорошо осознававший, что греческий и европейский истеблишменты пытаются стереть меня в порошок, я решил пойти на откровенность.

– Понимаю вашу точку зрения, – сказал я. – Понимаю, что вы ненавидите меня, потому что я олицетворяю государственную власть. Но вам стоит узнать, что истеблишмент, ненавистный вам, ненавидит и меня. Я для них как заноза в заднице. Поверьте, они хотят от меня избавиться. Прожевать и выплюнуть. Это так, для сведения…

Чудесным образом ярость вдруг улеглась. Наступила тишина, а затем вожак впервые заговорил спокойно, почти дружелюбно:

– Ладно. Садись на свой мотоцикл и вали домой.

Я вернулся к мотоциклу и к Данае, но перед тем, как надеть шлем и сесть в седло, снова обратился к вожаку:

– Я шнырял по Экзархии, когда вас еще на свете не было. А теперь ты говоришь мне, что я не могу сюда вернуться? Что, и жить по соседству тоже нельзя?

Главарь призадумался на несколько секунд, прежде чем ответить:

– Возвращайся, когда перестанешь быть министром.

– Увидимся, – пообещал я.

Когда мы тронулись в путь, я посмотрел в зеркало. Эти шесть десятков человек сейчас больше походили на охрану, обеспечивающую наш безопасный отъезд, чем на агрессивную толпу. Когда мы приехали домой и я поставил мотоцикл на подножку, Даная обняла меня. Я обнял ее в ответ. Нас обоих била дрожь. На следующее утро журналист, который обычно меня критиковал, написал: «Прошлой ночью анархо-фашистские хулиганы в Экзархии потерпели самое жестокое поражение за тридцать лет от женщины по имени Даная Страту».

Увы, нам, как выяснилось, грозило более зловещее насилие.