Димка торопился:

— Скорей же, ну, скорей! Вот копается!

А мать не спеша застегивала неподатливые крючки на его новой шубке, расправляла возле воротника шейный платок.

— Не на пожар. Набегаешься! Да не крутись ты! Совсем непоседа, как дед Семен. Сейчас шапку напялим, и — отправляйся!

Она потянулась за шапкой, но в ярком свете первого зимнего дня увидела за печкой тонкую нить паутины. Встала на табуретку и подхватила ее тряпкой.

— Да что ж ты? Кинула меня? Ой, не могу! Жарко! Давай живей, а то и так убегу!

— Я тебе убегу! На шапку! Подставляй голову, пострел!

В овчинной шубке, не покрытой сукном и собранной сзади гармошкой, в белой самоделковой шапке из кролика и в просторных яловых сапогах Димка выбежал на крыльцо и огляделся.

— Ишь ты! — сказал он.

Все кругом было залито солнечным светом: кончились осенние проливные дожди. Ночью ударил первый мороз, и белая крупа, искрясь и сверкая, плотно запорошила землю.

Вот тут, перед самым домом, на площади, была на днях ярмарка. Мужики размешали колесами грязь на дороге, истоптали ее лаптями. А еще раньше, летом, пролегали тут две ровные колеи, где Димка любил гонять вечером теплую и мягкую, пушистую пыль. Бегал перед домом, поджидал, когда придет со стадом усталая и ласковая Зорька, вся пропахшая молоком, гудел, свистел и в мечтах плыл по широкому, безбрежному морю. А кругом так и хлестали волны, забрызгивая штаны выше колн и приятно щекоча в носу.

А сейчас совсем не то: постарался дед Мороз, всюду накидал белой крупы. И ловко это у него вышло!

Димка прошелся по тычку возле крыльца без всякой цели. Но она сейчас же нашлась: бить лед!

Льдинки синели, искрились на всех осенних лужах. И то-то раздолье — нацелиться каблуком и трахнуть по тонкой стекляшке! И вся-то она в белых пузырьках и блестит до боли в глазах, потому что золотистой луковицей горит в ней солнце. Хватишь по этой луковице, и во все стороны с хрустом разбегаются сахарные лучи и круги.

Самое яркое солнце было в большой круглой льдине, и под ней бездонно чернела вода. Дед Семен перекладывал грубку в горнице и сделал тут глубокую яму, когда месил глину.

Димка дал солнцу в этой льдине отличного тумака, но просчитался: нога провалилась. Он взмахнул руками и полетел в пропасть. Холодным обручем обхватила его вода до подбородка. Острая льдинка кольнула в левую щеку, и он заорал: истошно, с испугом, захлебываясь от слез.

Выбежала мать, придерживая концы платка на груди, но не вдруг заметила белую Димкину шапку: она сливалась с поседевшей от мороза жухлой травой.

Вышел дед Семен в меховой жилетке, догадался:

— Ну, в яме и есть!

Он схватил внука за плечи, поволок на кухню, выставив вперед руки, словно нес горячий чугун или самовар. А за ним тянулся по мерзлой земле тоненький ручеек.

В четыре руки стащили с Димки все, и скоро он стоял на лавке голый, в тазу, между заржавевшим черным безменом и ходиками. Мать растирала его холодной водкой: щипало под мышками и резало в глазах. Ежась и вздрагивая, Димка прикасался плечом то к гире на ходиках, то к перевесу с острым крюком на безмене, и мороз прохватывал его до пят, хотя все тело горело огнем. Затем дед перекинул его поперек живота на левую руку, шлепнул для порядка и уложил на жаркую печь, под тулуп.

«Вот и все кончилось, и опять все хорошо, только улицы мне теперь не видать. И с Колькой не поиграю. А он разобьет все льдинки перед своим домом, пройдется под нашими окнами, а я как Полкан на цепи! Сбегать бы сейчас с Колькой на речку, набрать голышей полные карманы и кидать по льду — чей дальше? Эх, здорово!.. А все яма виновата. И дед — не закопал ее».

Димка разогрелся, высунул голову из-под тулупа.

«Нынче суббота, к вечеру придет домой папка, а я не встречу его на дороге. Можно бы и на крыльце встретить, да нешто дед даст сухие штаны с рубахой? Хоть бы он ушел к соседям. Мамка меня раздетого не оставит…»

Так думал Димка, поглядывая в окошко. Только с печки не очень-то видно: одни голые кусты акации, штакетник, а возле него сморщенная седая крапива.

Да и этой радости вскоре лишил его дед: расселся на лавке, поскреб пятерней бороду и уставился на бутылку, в которой не набралось бы водки и на полстакана.

— Драть бы тебя за такие проделки! — пробурчал он, вскинув на Димку глаза поверх очков. — Бутыль водки пришлось извести на такого поганца! А ведь ей, брат, цена — сорок одна копейка!

— Да не скупись ты на такое дело, — это мать заступилась за Димку. — Хоть и не ко времени, а уж лучше выпей, что осталось, — и она отрезала деду кусок хлеба и густо посыпала его крупной солью.

Дед бултыхнул водку в большую стопку, истово перекрестился на образ Христа — бородатого, с широким пробором на гладко зачесанных женских волосах, выпил, крякнул и захрустел солью.

Жуя и причмокивая, он прошамкал, глотая слова:

— Ты, Анна, из тазу-то водку не выливай, глядишь и сгодится.

— Да ты что, уж не пить ли надумал?

— Малец куда чистый, ты его позавчера купала.

— Совсем ты, батя, сбрендил!

— Много ты понимаешь! Подай-ка перцу для верности, он все отобьет. А не выпью, так поясницу буду растирать от простуды. — Дед смахнул в ладонь узловатым толстым пальцем крошки со стола, ловко кинул их в рот, взял таз и стал осторожно сливать водку в пустую бутылку.

Мать покачала головой, сердито хлопнула дверью в сенцы, но скоро вернулась и бросила на стол початый красный стручок.

— Чем такими глупостями заниматься, закопал бы яму. Твой недосмотр, так и знай! — поддела она деда. — Весной и корова ввалится.

— Закопаю! Нынче же закопаю, — отмахнулся дед и дробно застучал ножом по краю стола, мелко кроша перец.

Димкина шубка, подвешенная к потолку на жерди, пустила большую лужу перед шестком. На пузатом глиняном кубане, где обычно хранилась сметана, обсыхала распяленная шапка из кролика. На печи, с самого края, сиротливо стояли порыжевшие мокрые сапоги, уже словно тронутые плесенью вдоль ранта. Дед пообещал насыпать в них овса, чтобы не ссохлись, да, видать, забыл, а Димка боялся ему напомнить.

Все до этого дня в Димкиной жизни — глухая полночь, потемки, мрак: и как родился, и как пичкали соску, чтоб меньше кричал, и как пеленали раз десять на дню, чтоб не сучил ногами и не разбрасывал без дела беспокойные, жадные руки.

А с этого дня стал он себя помнить.

Набегают, набегают памятные события, и забыть их нельзя. Бегут они, нижутся в длинную цепочку каких-то самых первых дел, всегда неотложных и очень значительных. И из них образуется тот кусок жизни, который называют детством.