— А я утверждаю, что это не христианская ночь! — заявил Тим Бэнкс, подняв кисточку для бритья и прислушиваясь к вою ноябрьского ветра, который с силой раскручивал флюгера на крышах.

Клиент, лицо которого мыльная пена покрывала чуть не до бровей, кашлял и тряс головой, пытаясь слабым голосом сказать, что он согласен и что не стоит тратить на него столько мыла.

— Это не будет стоить вам ни полпенни, ваше сеньорство, — усмехнулся Бэнкс.

В этот субботний вечер он брил судебного пристава Пилгрима, хотя толстячок-брадобрей недолюбливал судебных приставов.

Два портовых грузчика ждали своей очереди и посмеивались от удовольствия, ибо Тим считался веселым шутником! Крохотная цирюльня Бэнкса образовывала тупой угол в северном конце Фрайар-стрит. Она была настоящим указательным буем среди моря темных улочек, спускающихся к реке, ибо Тим не экономил на освещении свечами, как и на мыле для бритья, создавая славу своему заведению и своей профессии.

— Все, — сказал Тим, развязывая клетчатую салфетку под подбородком клиента, — теперь вы помолодели всего за пенни, если только вы не желаете еще что-нибудь, уважаемый мистер Пилгрим.

Судебный пристав скривился в улыбке и спросил, не смочит ли Бэнкс ему волосы розовой водой, конечно, за отдельную плату.

— Розовой водой? — сказал цирюльник. — Конечно, но это будет стоить вам шесть пенсов. Происходит что-то необычное?

— Ткните нос в окно и бросьте взгляд на дом напротив, — хохотнул мистер Пилгрим, — и посмотрите сами, мэтр Бэнкс.

Грузчики опередили цирюльника.

— Эге! Правда. В большом доме повсюду горит свет… Люстра с сотней свечей по крайней мере! — с удивлением воскликнули они.

— Тридцать две, — уточнил мистер Пилгрим, — я внес люстру в список, указав, что в нее можно вставить одновременно тридцать две свечи.

— Что у вас за дела с домом Уинстона и его люстрой? — раздраженно спросил Тим. — Кто осмелился покушаться на что-то принадлежащее Уинстонам?

Он продолжал щедро поливать розовой водой худую голову судебного пристава, который чихал и тщетно пытался защитить глаза и ноздри от крепкой жидкости. Наконец, мистер Пилгрим отдышался. Тим в озлоблении убрал флакон.

— Кое-что вам поведаю, — сообщил представитель закона, будучи в прекрасном расположении духа. — С имуществом Уинстонов покончено. Даже тросточки не осталось. Они по уши в долгах!

— Сиры Уинстоны по уши в долгах? — едва не задохнулся Тим Бэнкс. — Женушка, послушай, что этот визгливый стервятник впаривает нам!

На этот призыв раздвинулась выцветшая занавеска, отделяющая парикмахерскую от кухни, и перед столом возникла высокая крепкая дама с руками борца и головой римского императора.

— Здравствуйте, дама Сьюзен, — уважительно поздоровался мистер Пилгрим, поскольку вид у миссис Бэнкс был впечатляющий, — я говорил…

— Можете больше ничего не говорить, Пилгрим, — низким голосом ответила дама, — в кухне слышно все, что говорится здесь, как и должно быть в доме, где у женщины есть право голоса, а это именно так, не правда ли, мой дорогой Тим?

— Конечно, дорогая малышка, — твердо ответил брадобрей.

— Доктор Уинстон — самый лучший человек в мире, — продолжила миссис Бэнкс, — жаль, что он так рано овдовел. Пятнадцать лет назад родился малыш Джеймс. Я была на крестинах мальца и до сих пор плачу горючими слезами, ибо, увы, уже тогда малыш был без матери. Мой славный и дорогой муж, присутствующий здесь, был почти вторым отцом для Джеймса, хотя Уинстоны люди зажиточные, а нам приходится вкалывать, чтобы заработать на хлеб насущный…

— Да, да, — прервал ее Тим, — все это чистая правда, но дайте возможность мистеру Пилгриму объяснить, какая беда приключилась с нашими прекрасными соседями.

— Не верю, — обрезала женщина. — Добрый Господь не покинет таких славных людей в их печальной судьбе.

Эти слова вызвали наглый хохот судебного пристава.

— Если это так, миссис Сьюзен, добрый Господь должен послать им до полуночи сумму, равную четырем тысячам семистам фунтам, чтобы доктор Уинстон и его сын не очутились в тюрьме должников!

Тим Бэнкс побледнел и чуть не отрезал нос грузчику, которого начал брить.

— Что случилось? — пролепетал он.

— Вы, наверное, слышали о процессе Пикеринг против Олдсдорма?

— Еще бы. Я был еще мальчишкой, а дело слушалось уже долгие годы в Олд-Бейли. Но какое это имеет отношение к нашим соседям напротив?

— Покойная миссис Уинстон была Олдсдорм и должна была унаследовать крупные деньги. Теперь дело заслушано, и суд вынес решение. И что мы видим? Все наследство полностью съедено судебными издержками и расходами на адвокатов. Его не хватает даже, чтобы полностью покрыть расходы. Уинстон и его сын, прямые наследники, наследуют только громадный долг казначейству. После конфискации и продажи всего их имущества остается еще долг в четыре тысячи семьсот фунтов, восемь шиллингов и шесть пенсов. Ха-ха, сдохнуть от смеха можно!

— Что касается тебя, можешь сдохнуть от смеха, поганая сволочь, — завопила Сьюзен, — знаете, у меня желание воткнуть вам в глотку ваш жезл с серебряной короной судебного пристава.

— Миссис, — высокомерно заявил Пилгрим, — не забывайте, я чиновник судебного ведомства, которое может заставить вас дорого заплатить за непочтительные слова. К тому же я ваш клиент.

— Вот как? — воскликнул Тим. — Ты уже не клиент, каналья. Выметайся и больше никогда не возвращайся, если не хочешь, чтобы я тебя брил тупой пилой!

Судебный пристав Пилгрим раздраженно нахлобучил остроконечную шляпу на голову, бросил злобный взгляд на присутствующих и выскочил за дверь, не сказав ни слова.

— Тим, — сказала миссис Бэнкс, — ты поступил храбро. Я горжусь, что я твоя маленькая дорогая женушка. Когда закончишь брить этих двух джентльменов, задуй свечу на этажерке и приходи ужинать. У нас окорок, беляши с суфле и голубиный паштет. Но как подумаю о бедолагах напротив, мне кажется, кусок не полезет мне в горло!

Тим быстро побрил клиентов, запер входную дверь и присоединился к супруге. Кухня была столь же уютной, как зал брадобрея. В большой печи пылал огонь, на котором кипели котлы и кастрюли. В четырехсвечнике весело дымили три свечи. На столе сверкали тарелки.

— Что я вижу? — воскликнул Тим Бэнкс. — Бутылка вина, неужели с неба нам упало наследство, намного большее, чем у бедолаг напротив, дорогая женушка?

Миссис Сьюзен таинственно покачала головой.

— Мой дорогой и чудесный муженек, человек довольно ученый, — сказала она, лукаво сморщив упитанное лицо, — что написано большими буквами над дверью?

Тимотеус Бэнкс, парикмахер, брадобрей и хирург.

Дает бесплатные советы по любым честным делам.

— Так написано?

— Да, — кивнул парикмахер, — но новых знаний я не почерпнул.

— Ученый тип должен знать, какие вещи из серебра, не так ли? Перечисли их, Тим.

— Вилки, — сказал Тим, — и ложки. Кто-то говорил, что пряжка на шляпе пастора из серебра.

— И свадьбы! — с триумфом воскликнула миссис Сьюзен. — Завтра будет двадцать пять лет, как мы женаты, мой милый.

Тут же выяснилось, что парикмахер-брадобрей-советник совсем не забывчивый человек, ибо он сбегал в соседнюю комнату и вернулся с объемным пакетом, завернутым в муслин, и положил его на колени жены.

Руки миссис Сьюзен задрожали, когда она открыла пакет и достала из него роскошную шляпу, украшенную цветами и бантами.

— Ой! — взволновано пролепетала она. — Какая чудная вещь. Я однажды видела королеву-мать в такой же шляпе, а эта еще лучше!

— За стол! — воскликнул Тим. — Сначала выпьем по стаканчику для возбуждения аппетита, и чтобы забыть о печальных событиях. Но что это? Три тарелки и три стакана. Дорогая супруга, ты пригласила гостей?

Добродушное лицо женщины опечалилось.

— Увы, нет, но я подумала, если бы Вилли был бы сегодня вечером в Лондоне, он бы присоединился к нам.

— Билли, — вздохнул Тим и одним глотком осушил стакан, — лучше не говорить о нем, дорогая, быть может, однажды он вернется.

— Ему сейчас двадцать четыре, — прошептала Сьюзен. — Пять лет назад он молодым матросом ушел в море.

— О судне больше ничего не слышали, — про себя сказал Тим, и его глаза наполнились слезами. — Наш несчастный сынок! Что это?

Во входную дверь осторожно постучали.

— Если это?.. — всполошилась Сьюзен.

— Ого, — с надеждой вздрогнул Тим, — это не может быть правдой.

Тим схватил кочергу, поскольку по ночам по Лондону бродило немало подозрительных типов, и грубовато спросил, кто так поздно стучит в дверь.

— Бога ради, откройте, Тимотеус.

В дверь ворвался дождь, сильный ветер поднял занавеску и загасил две свечи. Вначале парикмахер и его жена различили только два мокрых капюшона, потом растерянное лицо пожилого мужчины и печальное личико высокого мальчугана, чьи глаза покраснели от слез.

— Доктор Уинстон, мистер Джеймс.

— Тише, прошу вас, — вздрогнул старик и указал на противоположную сторону улицы. — Внутри представители закона. Они ждут полуночи, чтобы арестовать нас, как должников, и отправить в Маршалл-Си, тюрьму для несостоятельных плательщиков. Мы смогли ускользнуть, но я не рискую пробираться с мальчиком через весь Лондон в столь поздний час.

— Дорогая Сьюзен! — радостно воскликнул Тим. — Господь послал нам гостей в этот благословенный вечер. Быстро поставь еще один прибор!

Доктор Уинстон печально улыбнулся:

— Не стоит, Тимотеус и Сьюзен. Я не смогу оплатить часть пиршества. Мы выскользнули из дома, как воры. Все, что у нас с сыном осталось, это то, что на нас одето.

— Кто говорит о деньгах, доктор? — чуть обиженно сказал Бэнкс. — Вы двое наши гости. Добро пожаловать, мы с женой во многом обязаны вам за ту бесплатную медицинскую помощь, которую вы многие годы оказывали нам.

Он глянул на смущенного врача.

— Так уж случилось, что над моей дверью написано хирург, но надпись ничего не доказывает, поскольку я всего-навсего брадобрей-идиот, который не в силах никому помочь без вас, доктор Уинстон!

Уинстон печально покачал головой и из вежливости пригубил вино из наполненного до краев стакана, а Джеймс, явно голодный, жадно глядел на дымящийся паштет, который миссис Бэнкс поставила на стол.

— С позавчера меня с сыном держали пленниками в собственном доме и кормили, как заключенных, хлебом и теплой водой вместо чая. У нас больше ничего нет, Бэнкс, совершенно ничего.

— Обсудим это позже, — заявил Тим. — Сейчас мы празднуем, дорогие соседи, здесь вы в безопасности. В доме просторные подвалы, где я могу прятать вас днем и ночью, пока не представится возможность обеспечить вам бегство.

— У меня есть шурин в Бредфорде. Мы постараемся до него добраться, — сказал доктор, — но дорога длинная, а дилижансами мы воспользоваться не можем, ведь мы беглецы.

— Утро ночи мудренее, — заявила миссис Сьюзен, разрезая голубиный паштет. — Надеюсь, вы проведете спокойную ночь, мистер доктор, как и вы, юный Джеймс!

Серебряная свадьба была омрачена несчастьем, обрушившимся на головы Уинстонов, но прием был таким теплым, а супруги Бэнкс столь обходительны, еда вкусной, а вино сладким, что щеки доктора порозовели.

Врач подтвердил, что судебный пристав Пилгрим не погрешил против истины и ничего не преувеличил.

Был поздний час, как вдруг на улице раздались пронзительные голоса, захлопали открывающиеся окна и двери.

— Они обнаружили наше бегство, — с дрожью сказал доктор. — Пилгрим и его приспешники сидят в верхней гостиной и распивают мое вино. Ого! Сигнал тревоги!

Взревел рог, затем послышался тяжелый топот охранников.

— Полночь, — зарыдал доктор Уинстон, — час, когда нас собирались отправить в это мрачное логово Маршалл-Си, где людей буквально хоронят заживо.

— Вы туда никогда не попадете, — убежденно заявил Тим Бэнкс.

Сьюзен проскользнула в парикмахерскую и прижала ухо к входной двери.

— Командует Пилгрим, — она вернулась через несколько мгновений. — Говорит, что останется в доме, поскольку по закону ему запрещено покидать жилище.

— Значит, он отдал приказ ночным сторожам оповестить все полицейские посты и послать конных агентов на дороги, чтобы перехватить беглецов!

— Ветер им в зад, — усмехнулся Тим. — Мы между тем выпьем по кружке пунша и приготовим хорошие постели в дальнем погребе. Там чисто и сухо, поскольку я храню там флаконы с туалетной водой.

Шум на улице затих. Сьюзен, которая наблюдала сквозь щель в ставнях, объявила, что Пилгрим яростно расхаживает по гостиной на втором этаже, поскольку на шторах мелькала его тень.

Горячий пунш стоял на столе. Он был превосходным, поскольку миссис Бэнкс не пожалела ни рома, ни сахара, ни лимонной цедры. Тимотеус торжественно заявил, что никто не ляжет спать, пока кувшин не будет сухим, как песок пустыни. Он заговорил о добром старом времени, об очаровательной миссис Уинстон, которую супруги хорошо знали, о Джеймсе, который был таким приятным мальчишкой, а также о Билли, да, да, каждая семья несла свой крест. Доктор Уинстон слушал, его глаза блестели потому, что ему повезло с этими славными людьми в момент большой беды… Джеймс заснул, уронив голову на край стола. Время от времени миссис Сьюзен заходила в парикмахерскую и выглядывала в щель ставни. Кувшин с пуншем опустел, и Тим хотел отправиться в подвал и подготовить постели, когда она внезапно вбежала в кухню.

— Происходит что-то странное, — прошептала она, — посмотрите сами, доктор, и ты, Тим!

Все поспешили на цыпочках в парикмахерскую и прижались глазами к щели. Огни в верхних окнах сияли, но тень Пилгрима исчезла.

— Наверное, заснул, — предположил Тим.

— Нет, — прошептала его жена, — вовсе нет, он снова появился.

— И что, дорогая? — спросил Бэнкс.

— Тень… это не тень Пилгрима!

Действительно, это не была тень Пилгрима. Она была большой и проворной, даже ужасающей в широкополой шляпе и просторном пальто с капюшоном.

— Что это значит? — прошептал доктор Уинстон. — Пилгрим, похоже, был в доме один.

— Могу подтвердить это, — вздрогнула миссис Бэнкс, — я слышала, как он велел другим удалиться.

Тень возникла еще раз, потом почти все огни погасли. Трио вернулось в кухню в полном молчании. Миссис Бэнкс поспешила в погреб готовить постели. Супруги Бэнкс использовали подвалы как спальню, поскольку на верхнем этаже имелось всего две комнатушки и крохотный чулан. А погреба были просторными, чистыми и хорошо проветривались. Их использовали как спальни. Перенеся заснувшего Джеймса в постель, друзья пожелали друг другу спокойной ночи, как вдруг миссис Бэнкс вскинула руку, предупреждая остальных.

— Слушайте! — Что-то происходит с кухонным окном!

Высокое окно было подъемным. Оно выходило в маленький грязный дворик, которым Бэнксы никогда не пользовались.

— Пойду посмотрю, — решительно заявила Сьюзен.

Но Тим остановил ее:

— Нет, женщина, сама знаешь, что никому не влезть через узкое окно. Позволь мне осторожно подняться по лестнице. Захвачу кочергу.

Блямц!

На кухонный стол упал тяжелый предмет, разбив несколько тарелок.

— Это уж слишком! — разозлилась Сьюзен, схватила подсвечник и бросилась на лестницу.

За ней бежали Тим и доктор Уинстон. В кухне никого не было, но окно было полуоткрыто. Сьюзен бросилась к столу и удивленно вскрикнула. Среди осколков посуды лежала деревянная шкатулка, брошенная неведомой рукой.

— Это же моя шкатулка! — вскричал доктор Уинстон. — Судебный пристав запер ее в шкафу и опечатал его. — Он ощупал нагрудный карман, достал небольшой ключик и открыл замочек шкатулки. В ней лежали стопки золотых монет и драгоценности. — Мои деньги, украшения моей жены! — пролепетал доктор Уинстон. — Господи, что происходит?

Но никто не мог дать ответа, кроме миссис Бэнкс, к которой вернулось привычное хладнокровие. Она торжественно заявила, что вмешался Господь и что лучше положиться на Божий промысел.

Вдруг снаружи раздались отчаянные крики. Троица услышала дикие вопли Пилгрима:

— Убивают! Грабят! Помогите!.. Дьявол в доме!