Библейский дух в истории выступал больше со стороны скрывавшейся в нем жажды справедливости, чем со стороны жажды мощи. Бог есть справедливость, он противник хищных богачей, сторонник бедных собственников, друг равенства. Поэтому он дарует победу добронравным, умеренным и трудолюбивым представителям низов общественных над развратными, великолепными, гордыми, бога забывшими верхами. Эта концепция многократно делала Саваофа вождем революционного крестьянства. Через все средние века тянутся отдельные попытки протеста против заносчивости эксплуататоров, как церковных, так и светских. В кипучем и многообразном движении реформации мы видим многочисленные секты, опирающиеся на библейские традиции и пошедшие дальше прислужника князей Лютера.

Томас Мюнцер настоящий потомок Илии, несомненный и подлинный пророк. Конечно, неимущие не находят в Библии той опоры, что мелкие собственники. Они с большою любовью обращаются к коммунизму первоначального христианства. Так это было и во время великого пуританского движения. Но главная масса революционных сил Англии целиком черпала вдохновение в пророческой идеологии. Иегова восстал на богатых и знатных я поразил их. Однако не менее круто расправился он и с коммунистами–левеллерами. Иегова бог справедливости мелко–собственнической.

Жан–Жак Руссо был также пророком в духе Библии. Жажда справедливости — это центр его социально–философского мышления. Он громит культуру наподобие Илии, он устанавливает народоправство, в котором Сальвадор, еврейский философ XIX века, справедливо находит отзвуки еврейской «идеальной» демократической конституции, как она выразилась в институтах Моисея. (Сходка народная, добровольно принимающая или отвергающая даже предложения самого Бога, которые после принятия становится уже категорически обязательным законом). Не культура, а мораль, не прогресс наук, искусств, а равенство, не растущая как снежный ком собственность ростовщика, а трудовая собственность буколически очерченного крестьянина.

Великая Революция была далеко не одной только революцией промышленно–торговой буржуазии, расправлявшей свои выросшие, застывшие на прокрустовом ложе старого режима члены, это была революция мелко буржуазная, и прежде всего крестьянская. Якобинцы, хотя любили на манер жирондистов пощеголять в тогах римских трибунов, не могли закрыть их пурпуром свои пророческие одежды. Робеспьер не мог забыть Иегову. Даже беспощадный дух террора носил в себе черты библейского фанатизма: истребляйте, истребляйте грешников, говорит Господь, чтобы мог спастись народ мой.

Иеуи и Ионадабы, рехабиты, жесткие, огнепламенные Елисеи, ожили под платьем а la française. Упоминавшийся уже нами Сальвадор не без основания видит в принципах революции торжество иудейского пророчества. «Долго боролись пророки с Ваалами, Зевсом, Христом, — наконец они видят приближение своего идеала. Великому Парижу протягивает руку несчастный Иерусалим».

Впрочем, до осуществления идеалов было еще далеко. Как всегда и всюду, уравнительное землепользование, эгалитарный парцелляризм, которого склонны были требовать ревнители и праведники, не привился. Само крестьянство не шло на него, зажиточное по крайней мере. Стихия капитала, никогда еще не имевшая перед собою таких манящих горизонтов, как теперь, никогда еще не чувствовавшая столько живой силы в своих мускулах, перешагнула через головы ревнителей, и Сатана с его кличем: «обогащайтесь, подымайтесь, завоевывайте», — вновь победил бога–справедливость.

Старопророческая форма перестала даже вовсе выражать собою справедливость. Идеалы Девтероисайи не могут удовлетворять демократию промышленного общества, ибо это идеалы аграрной демократии.

Но в существенном взаимоотношении дело как будто не изменилось. Социализм первых десятилетий ХИХ века охотно связывал себя с Евангелием Луки, следовательно, с библейским духом.

Социализм требовал справедливости во что бы то ни стало. Апологеты капитала отвечали словом «прогресс». «Хорош ваш прогресс», твердили и чистые сторонники мелкой буржуазии вроде Сисмонди, и первые социалисты нового типа вроде Леру и др. «Ваш прогресс несет гибель, изнурение, вырождение». «А ваша справедливость остановит поступательный ход развития сил человечества», отвечали экономисты.

Это была последняя фаза борьбы Сатаны с Богом. Принципом Сатаны, начиная с истории яблока, продолжая Каином и его племенем, Нимвродом и его столпом, Соломоном, Ахавом, эллинской аристократией духа, римской аристократией суда и меча, божественным Августом, Лаврентием Великолепным и Борджиа, вплоть до миллионеров и машиностроителей современного капитала, принципом Сатаны, говорим мы, было: богатство, могущество, красота, наука. Слушая его, человек возвышался, топча спины и головы братьев, расцветал и стремился выше, впивая корнями соки из сердец и мозгов эксплуатируемой массы.

Принципом Бога были: костер, зажженный Савонаролой, осуждение суеты, холодная добродетель Робеспьера. Бог гласил устами Елисея, когда он приказывал отдать псам Иезавель и жечь огнем поганую роскошь неверных финикиян. Бог же говорил устами судьи Дюма, когда он в ответ на перечисление научных заслуг Лавуазье, ответил: «нам не нужны ученые, нам нужны добрые граждане». Под защиту Бога становились слабые, выдвигая сверхземной принцип справедливости против «земного» принципа аристократического прогресса. На деле «сверхземной принцип» означал равенство людей в бедности, косность ума и чувства, царство жалких, самодовольных мещан, отказавшихся от силы познания красоты и творчества ради животного благополучия, ради рая с его древом жизни и запретом мыслить. Как же Адонаи [38] было не стремиться к этому? Рабский дух, жажда покоя, принижение человека, признание его на века зависимым от бога, т. е. природы, — таилось в революционных по форме, демократических, народных программах мужей справедливости.

Сознание высоты природы человеческой, вечное стремление к могуществу, знанию, красоте было присуще лучшим эпохам аристократического строя. Господин был более человеком. Когда сами слушатели бога бедных стали гордыми и сверкающими пурпуром и золотом господами, мысль бедных классов дошла до странных ересей, заподозривших победу Сатаны в мире и его самозванство. Бог, создавший этот неласковый для бедных мир, в котором нет справедливости, вовсе не настоящий бог, это Демиур, он же Диавол, возмутившийся против Бога и ставший князем мира сего. А бог? Что же он все терпит? Не идет на помощь? Может быть, он сам в плену, побежден злом? Не есть ли тот, о котором говорили, будто он Сатана, кто томится в аду, — Великий, Оклеветанный? Не ест ли это временно отвергнутый бог справедливости?

Крепка была вера в божественность, справедливость и проклятую мерзость «гордыни» богатых, мудрых и знатных.

Справедливость приобрела реакционный характер, прогресс характер эксплуататорский.

В контроверзах сисмондистов и рикардианцев вылился в новые формы все тот же спор.

«Прогресс богатства, хотя бы ценою страдания бедняка», холодно говорили рикардианцы.

«Справедливость, хотя бы ценою всеобщей бедности», отвечали сисмондисты.

В этот спор вмешался величайший из пророков — Карл Маркс. Он стал на сторону Сатаны. Он отверг справедливость, не признав в ней ни идеала, когда она лишена богатства, ни осуществимой программы. Он признал рост экономических сил человечества за самое главное, всеоправдывающее, за единственный путь. Но он доказал, что этот путь как раз приведет к торжеству справедливости, к торжеству духа человеческого в обоих его постулатах: жажде мощи и жажде справедливости. Пролетариат не отверг прогресса по примеру прежних демократий, он оценил высоко и технику, и науку, и истинное искусство. Теперь, наоборот, правящие классы стараются провозгласить банкротство науки и заметно погружаются в суеверие и мистицизм. Их прогресс уже обертывается против них; о силе сильного, о радости жизни, о величии науки говорит пролетариат, о праве, о небесном вознаграждении, о тщете земного начинает бормотать буржуазия, и уже не только по–прежнему, ради обмана, но все искреннее, видя приближение смерти, видя, как рвутся из рук её туго натянутые золотые вожжи стихий прогресса. Сатана становится во главе демократических колонн. Новые поэты, Байрон, Шелли, Кардуччи, уже свидетельствуют об этом. Последним убежищем аристократии денег перед бурей революции не будет ли идея права, справедливости, провозглашение божественного промысла в отличие от суетной жажды наслаждений? Не поселится ли Адонаи окончательно в лагере верхов социальных? Ими так много сделано для этого? Не демократы ли они уже давно, не христиане ли, не благотворители ли, не моралисты ли? Падение психологии господ!

Лучшее, что было в этой психологии, унаследовал пролетарий: веру в себя и жизнь, жажду прогресса, сознание достоинства человеческой природы, дерзкий взгляд в небо, открывающий призрачность его мифологического населения.

Адонаи и Сатана со всеми их бесконечно меняющимися масками начинают наконец сливаться, оказываются двумя калеками, либо двумя крылами разуванного гения человечества: теперь он получает оба крыла, — гений человечества протягивает их от края до края неба — крыло жажды справедливости и крыло жажды мощи.

Богатство познано как средство к вечному прогрессу вида. Жажда богатства, даже в его низких формах, как стйхийный двигатель прогресса в сумерках человеческой бессознательности. Справедливость познана, как высшая форма организации труда, к несчастью, достижимая лишь после мучительного процесса предварительного, полусознательного развития человечеством своих экономических сил.

Прогресс и справедливость примирены. Последний пророк, вышедший из недр Израиля, при всей вражде своей к стяжателям исторически оправдал их, ибо оценил ту Вавилонскую башню культуры, от которой с негодованием отворачивались его далекие предшественники. Строительство было мучительным. На камнях запечатлена кровь одних, — подлость и зверство других. Строительство трудно еще и теперь. Но вне этого строительства нет другого пути. Дорога к равенству и братству идет через эксплуатацию и вражду, дорога к свободе через рабство. Примем это мужественно без смешных, лишних иеремиад. Ведь дорогу эту не прокладывал никакой разумный и справедливый инженер. Это дорога борьбы слабого животного против бездушной стихии. Человек шел, как мог, спотыкался, падал, терзал себя об острые камни, валился снова сверху в пропасть, и снова начинал свой труд Сизифа. И еще скалы, ущелья и потоки перед ним. Но уже видна светлая вершина горы. Какими зигзагами шел путь, сколько лишних мук! Но ведь было темно внутри и снаружи, он шел ощупью, сначала даже не сознавая цели, потом сознавая ее смутно. Это в общем страшная сказка. Хотя с хорошим концом. Если бы, автором её был бог — мы ее простили бы ему за её конец. Но… у неё нет автора. Кроме слепой необходимости, которую незачем клясть, и инстинкта жизни, который обеспечил её хороший конец. Новая философия истории тесно связана с первой её религиозной формой.

В социально–экономической программе своей пророки были сторонниками демократической справедливости, хотя бы ценою падения культуры. Лев Толстой, верный ученик их, чистый Мозаист. Но и социалисты–революционеры отпрыск того же корня. И понятно. Идеология мелкого собственника, борющегося против капитала, всегда одна и та же: искусственно задержать поступательный ход неравенства. Сознание необходимости капитализма, как культурной силы, недоступно мелкому собственнику: «покорнейше благодарю за вашу культуру, г. Маркс, кланяюсь вашему экономическому жезлу, но я вовсе не намерен строить для культуры мост из своих костей». Но скорбный мост все же строится. И другого моста к победе истинной справедливости — нет. Он сойдет на землю, или вернее расцветет на ней только на почве богатства, а для этого нужно организовать труд, а труд может быть организован только колоссальными предприятиями частных богачей, компаний или государства. Если бы бог существовал, то его следовало бы проклясть за одну уже эту пропасть, которую человечество заваливает своими трупами. Но бога нет, есть неумолимая, неподслуживающаяся вам природа. Ее надо победить. Страдания неизбежны. Можно стараться облегчить их, но идти вспять, убоявшись чаши сей, и трусливо и напрасно.

У пророков было великое оправдание: культура их времени, хотя и имела ценность художественную и научную, — не обещала близкого освобождения.

Для толстовцев нет этого оправдания. Их оправдывает лишь их историко–философская слепость. Что же касается социалистов–революционеров, — то две души начинают бороться в их груди по мере того, как они делают объектом своей агитации не одно крестьянство, но и пролетариат. Более умные, чуткие и смелые кончат тем, что ассимилируются со сторонниками научного социализма, забросят утопии и будут содействовать мужественной и научно–честной разработке огромного для социализма и еще далеко не исчерпанного аграрного вопроса. Другие пребудут в безысходных путах противоречий мещанского мира.

Вернемся к драгоценной цепи великих пророков.

Ряд глав, начиная с LI в книге Исайи, написан великим пророком — поэтом, жившим в Вавилоне, куда была отведена вся почти еврейская интеллигенция после разгрома Иерусалима.

150 лет прошло со дня смерти Исайи, но дух его был жив и развивался. Снова улыбнулось счастье многострадальному народу. Царь Кир благоволил к нему, взял его под могучее свое крыло. И опять восторгом ответил Израиль на ласку судьбы. Не кончаются ли сроки? Не начинаются ли радостные дни милости?

«Утешайте, утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог наш». Так начинает Второзаконие. «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими; взойди на высокую гору, благовествующий Сион. Возвысь с силою голос твой, благовествующий Иерусалим. Возвысь, не бойся; скажи городам Иудиным: вот Бог ваш. Вот Господь Бог грядет с силою и мышца Его со властью».

«Вот награда Его с Ним и воздаяние Его перед лицом его».

Сколько радости, сколько ликования!

Кир прославляется восторженно: «Кто воздвиг от востока мужа правды, призвал его следовать за собою, предал ему народы и покорил царей? Он обратил их мечем его в прах, луком его в солому, разносимую ветром. Он гонит их, идет спокойно дорогою, по которой никогда не ходил своими ногами. Я воздвиг его от севера, и он придет; от восхода солнца будет призывать имя Мое и попирать владык, как грязь, и топтать, как горшечник глину».

Пророк идет с благовестием открывающихся сияющих далей прежде всего к бедным, следуя традиции пророчества: «Господь послал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, и узникам открытие темниц, проповедовать лето Господне благоприятное».

В дивных образах славит он близкое будущее Иерусалима: «Восстань, светись (Иерусалим); ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобой. Ибо вот тьма покроет землю и мрак — народы, а над тобою воссияет Господь и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и царь — к восходящему над тобою сиянию; возведи очи твои и посмотри вокруг: все они собираются, идут к тебе; сыновья твои издалека идут и дочерей твоих на руках несут. Тогда увидишь и возрадуешься, и затрепещет и расширится сердце твое, потому что богатство моря обратится к тебе, достояние народов придет к тебе. Кто это летит, как облака, и как голуби — к голубятням своим? Так меня ждут острова и впереди их — корабли фарсисские, чтобы перевести сынов твоих издалека и с ними серебро их и золото их, во имя Господа Бога твоего и Святого Израилева, потому что Он прославил тебя. Тогда сыновья иноземцев будут строить стены твои, ворота не будут затворяться ни днем, ни ночью, чтобы приносимо к тебе было достояние народов и приводимы были цари их».

Таковы перспективы земного величия и экономического благосостояния Иерусалима. Времена Соломона вернутся стократно усиленными. Но это будет уже награда праведности, а не неправды военно–торгового аристократизма. Правда будет пламенеть в Иерусалиме:

«Вот, Я творю Иерусалим весельем и народ его радостью. И буду радоваться об Иерусалиме и веселиться о народе Моем, и не услышится в нем более голос плача и голос вопля. Там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих; ибо столетний будет умирать юношею; и будут строить домы и будут жить в них, и насаждать виноградники и есть плоды их. Не будут строить, чтобы другой жил, не будут насаждать, чтобы другой ел, ибо дни народа Моего будут, как дни дерева, и избранные мои долго будут пользоваться изделием рук своих. Не будут трудиться напрасно и рождать детей на горе; ибо будут семенем, благословенным от Господа, и потомки их с ними. И будет, прежде нежели они воззовут, я отвечу; они еще будут говорить, и Я уже услышу. Волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею; они не будут причинять зла и вреда на всей святой горе Моей, говорит Господь».

Подчеркнутые слова явно выражают идеал мелко–собственнический, идеал независимого трудового крестьянства и мещанства.

Но не в этом истинное величие пророка. Величие его в изумительной концепции, вернее в необычайно ярком преобразовании коренной концепции пророков: за смирение, терпение, страдание праведников, т. е. бедного класса, класса страдальцев в народе–страдальце, класса неповинного в грехах гордости, стяжании, неправедного суда, за заслуги многотерпеливого праведника–бедняка еврейского — Бог возвысит народ свой. Мало того, безмерные страдания иудейского плебса искупят все человечество. Тут мы встречаем развитую форму, так сказать, морального магизма: природа зависит от Бога, от него же зависит, следовательно, и счастье человечества. Надо повлиять на волю Бога, это гораздо важнее, чем пытаться влиять трудом на самую природу. Но повлиять на волю Бога жертвами — тщетная и преступная мечта: не жертвы, не обряды, а соблюдение социальной справедливости — вот магическое средство стать сынами Бога и господами природы.

Знаменитые места, сюда относящиеся, применялись потом ко Христу и отчасти послужили канвою, предрешившей многие мнимо–биографические черты Евангелия.

Мессия–страдалец, вот великая идея; нищий, скромный, униженный Мессия, слова которого засияют тем ярче: это величавая, всемирно — историческая форма сказки о Золушке или о гадком утенке.

«Вот, отрок Мой, которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на него, и возвестит народам суд; не возопиет и не возвысит голоса своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна кудрящегося не угасит; будет производить суд по истине, не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон его будут уповать острова. Я, Господь, призвал тебя в правду, и буду держать тебя за руку и хранить тебя, и поставлю тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения, и сидящих во тьме — из темницы».

«Вот раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на тебя, — столько был обезображен паче всякого человека лик его, и вид его — паче сынов человеческих».

Все это относится к праведной части народа иудейского. Но христианский мессианизм уже создан. Павлу остается только конкретизировать, на месте символического отрока, «эбеда Иеговы» — поставить распятого проповедника великих истин пророчества, отожествленного в то же время Сыном Божиим, сделав «жертвою искупления» самого Бога, да еще прибавить к его заслугам спасение от смерти. Конечно это много. Но это многое было лишь наслоением эллинских религиозных представлений и традиций на великом демократическом искупителе–страдальце Девтероисайи.

Нам незачем следить дальше за религиозными судьбами иудеев. Начиная с Иезекииля, священнический дух, консервативный, стремящийся все обратить в закон и букву, берет верх над пророчеством. Творчество замирает. Представителями традиций, после того как аристократы святилища сильно эллинизировались (саддукеи), явились законники — фарисеи.

Иоанн и Иисус были вероятно поздним цветением пророческого духа. В их проповеди вновь послышались ноты духовной свободы. Но они были отвергнуты косным большинством. А принявшие их благодаря странному стечению судеб язычники сделали их неузнаваемыми.

Но влияние коренного произведения пророков — лучшей части Библии — не прекратилось. Ветхому Завету суждено было неоднократно обновляться и, наконец, влить свои воды в море новой религии, религии Труда.