Частенько по вечерам, оставшись одна в хате, старуха мать разбирала вещи в своей укладке. Среди старых, потускневших газет, кацавеек, шитых цветной шерстью, и лубяных картинок хранилась красная сатиновая рубашка-косоворотка в пятнах от мазута, с темными обгоревшими по краям дырочками — следами от пуль.

Еще совсем недавно эту сатиновую рубашку разыскивали царские конники. Они врывались в хаты, перетряхивали сундуки и укладки, вспарывали саблями матрацы и подушки, гремели в подвалах крынками и чугунами — всё искали ее.

Принадлежала та рубашка шахтеру Ермоше. Работал он рукоятчиком, управлял клетью — подъемником шахты.

Каждое утро клеть, при которой дежурил Ермоша, опускала в шахту рабочих, и поэтому не было в поселке человека, который не знал бы Ермошу.

Ходил он в кепке, черной от мазута, в красной сатиновой рубашке и с плоским ящиком на веревке через плечо, тоже черным от мазута. В ящике у Ермоши лежали инструменты — большой гаечный ключ, молоток, зубило. Но летом в нем среди инструментов появлялись ромашки.

Когда утром Ермоша шел на работу, он собирал их в поле и прятал в ящик, чтобы никто не видел.

В поселке, среди прочих калиток, была одна узенькая, собранная из неспруганых досок, с петлями из кожицы, с деревянным, на гвозде, воротком-запором. А возле калитки стояла зеленая скамеечка на двух столбцах.

Вот на этой зеленой скамеечке Ермоша незаметно от всех оставлял свои ромашки.

За калиткой в подбеленной синькой хате жила девушка. Она и забирала Ермошины ромашки, которые тоже были черными от мазута, но милыми для ее сердца.

Однажды случилась на шахте забастовка. Давно уже среди шахтеров возникло недовольство: продукты в лавках по рабочим книжкам выдавали недоброкачественные, в забоях случались обвалы, потому что лес для креплений подрядчики продавали гнилой, плохо работала вентиляция, и люди отравлялись угольными газами.

И вспыхнула накипевшая за долгие годы обида; «Хватит! Терпели! Последнюю нитку с плеч срывают!»

Шахтеры окружили здание конторы и потребовали, чтобы к ним на переговоры вышел главный инженер. Но главный инженер отказался вести переговоры и вызвал по телефону из уездного гарнизона царских конников.

Они прискакали в поселок при саблях, карабинах и с подсумками, полными патронов.

Впереди — офицер в башлыке с кистями и в длинной тяжелой бурке. Он приказал с ходу атаковать бунтовщиков и разогнать их.

Шахтеры начали вооружаться рудокопными ломиками, обрезками газовых труб, кирками, лопатами.

Ермоша крикнул:

— Флаг! Нужен красный флаг!

Но флага не было.

Тогда Ермоша снял свою красную сатиновую рубашку, привязал за рукава к высокой палке и поднял над головой как флаг.

Конники теснили шахтеров лошадьми, били плашмя саблями и прикладами карабинов.

Но шахтеры плотным кольцом закрыли Ермошу с флагом и решили не сдаваться.

В конников полетели гайки, болты, шахтерские лампы, булыжники мостовой.

Рухнул во дворе фонарный столб. Со звоном посыпались стекла в здании конторы, где спрятался главный инженер.

Ермоша, без кепки, голый но пояс, мускулистый, в одной руке держал древко флага, а в другой — большой гаечный ключ. Через плечо у Ермоши болтался ящик с инструментами.

Флаг обстреливали из карабинов, к нему пробирались конники.

Но Ермоша и рабочие отбивались от конников и флаг не уступали.

Стоять и не сдаваться!

Из поселка на подмогу к шахтерам прибежали женщины с острыми кольями и кусками породы и антрацита.

Вскоре из гарнизона прибыл дополнительный отряд конников, и только тогда удалось сломить сопротивление рабочих.

В бою погиб Ермоша. Офицер в длинной тяжелой бурке зарубил Ермошу саблей. Лошади растоптали его ящик с инструментами, а в ящике и ромашки, которые Ермоша не успел оставить утром на зеленой скамеечке у калитки.

Но флаг царские конники не захватили. Он исчез!

Когда они перестали его искать, к матери Ермоши пришла девушка и отдала ей красную сатиновую рубашку — в пятнах от мазута, с темными обгоревшими по краям дырочками, следами от пуль.

— Откуда она у тебя? — спросила мать, прижимая к груди рубаху сына.

— Я ее прятала, — ответила девушка, поцеловала старуху и тихо ушла.

А старуха долго еще стояла у порога хаты, держала рубаху и плакала.