Все получилось неожиданно. С Украины в Москву приехала тетя Луша. Она была не просто тетей Лушей, а членом правления колхоза в селе Криницы и приехала в Москву по служебным делам.

Тетя Луша умела делать любую мужскую работу, как она говорила — майструвать. Умела и косить, и строгать, и пилить, и хату могла покрыть соломой, и прохудившееся ведро заклепать.

И вот однажды, когда тетя Луша управилась уже со всеми своими командировочными делами, она объявила маме и папе:

— Ваших ребят заберу к себе в Криницы. Пусть поглядят на колхозное житье-бытье.

Колхоз, в котором работает тетя Луша, большой и богатый. Из года в год на его полях созревают урожаи сладких сахарных бураков, гнет высокие стебли тяжелая наливная пшеница, в речных поймах и левадах, перевитые хмелем и колокольчиками, зацветают тугие травы и душистый чебрец, а вода в родниках-криницах бьет такая прозрачная, точно плещется в них само небо.

Петя и Тамара обрадовались. Колхоз! Они никогда не бывали в колхозе!

Посреди комнаты лежит раскрытый чемодан. Впервые брат и сестра едут со своим собственным чемоданом.

Мама собирает белье. Тамара и Петя приносят ей вещи, которые нужно взять с собой. Тут уж полное преимущество Тамары, хотя чемодан и общий: Тамара перешла в четвертый класс, а Петя только во второй. И вообще брата Тамара зовет Петухом.

— Дядина! — поминутно слышится ее задорный голосок. — А иголки у вас дома есть? А вязальный крючок? А мочалку мне брать?

На Украине, в деревнях, племянники иногда называют жену дяди не тетей, а дядиной. Тамара узнала об этом и тоже стала называть тетю Лушу дядиной. Уж очень ей это понравилось.

Когда мама наполнила чемодан всеми необходимыми вещами, он, конечно, не закрывался. Никакие чемоданы сразу не закрываются. Петя и Тамара знают это точно. И сейчас мама начнет перекладывать вещи, и здесь уже не зевай. Особенно настороже Петя; он, как младший, может понести большой ущерб.

На перроне вокзала было шумно и людно. На платформе ездили вагонетки-автокары. Они были нагружены пакетами с почтой, посылками, чемоданами.

На некоторых чемоданах столько было наклеено цветных ярлыков с изображениями самолетов, пароходов, паровозов и с крупными надписями различных городов, что Петя в душе позавидовал: вот люди сколько путешествовали по стране, сколько они уже всего видели и перевидели, а Петя только первый раз уезжает из дому...

Поезд был составлен из цельнометаллических вагонов. Стояли они один в один и такие длинные и массивные, на больших рессорах, с широкими раструбами вентиляторов, что казалось, в них нужно ехать куда-нибудь очень далеко, много-много дней. Ехать и в дождь и в холод, пересекать широкие реки, жаркие пустыни, густые леса.

Внутри вагоны полированные. Подуешь на стенку — появится мутное пятно, как на стекле. Появится и пропадет.

День в пути прошел незаметно, а утром поезд прибыл уже на полустанок Конопляновка, где надо было выходить.

В Конопляновке тетя Луша отправилась в кассу компостировать билеты на новый поезд. Он должен был довезти до разъезда Жбирь, от которого неподалеку находилось и село Криницы.

Пока тетя Луша ходила в кассу, Петя и Тамара разглядывали на полустанке людей.

Багаж у них совсем не был похож на тот, который ребята видели в Москве на вокзале. Были тут корзины, полные вишен и абрикосов, обшитые сверху мелкой рыболовной сетью, торбы с фасолью, духовки для печек, кошелки с голубоватыми утиными яичками, пересыпанные половой, чтобы не побились, волосяные сита.

Пробежала маленькая девочка, зажав что-то в ладонях.

— Ой, ненько? — кричала радостно девочка. — Я метелика поймала.

И в тот же миг девочка споткнулась о чей-то узел, и из ее ладоней выпорхнула помятая бабочка.

Подле водокачки из деревянной колоды не спеша тянули воду грузные серые волы, а около волов купались, брызгались бесстрашные воробьи.

Вдоль дороги пылила ватага босых мальчишек с граблями и вилами.

Для Пети и Тамары с полустанка Конопляновка начиналась совсем необычная жизнь: новые места, новые люди.

На разъезд Жбирь приехали поздним вечером. Тетя Луша сложила на земле пожитки и сказала:

— Вы посидите, а я пойду искать попутных лошадей.

На разъезде было тихо и безлюдно. В будке около семафора, точно искра степного костра, тлел желтый огонек, шелестели под насыпью сухие будяки. Где-то в бескрайном ночном пространстве натруженно поскрипывала одинокая телега.

Петя вздохнул, поежился от ночной прохлады, и ему сделалось грустно. Вспомнил он Москву, вспомнил горящие красным светом буквы «М» на станциях метро, теплый асфальт улиц, каменный грот в Александровском саду около Кремля, где он больше всего любил играть, вспомнил и маму — ее молодое красивое лицо с оспинкой над бровью.

Но длинный синий вагон далеко увез Петю от Москвы и от мамы. И Тамара, всегда такая бойкая и дотошная, тоже почему-то молчит и смотрит на уходящие в темноту рельсы.

Послышался шум мотора. Из-за поворота выскользнули яркие огни автомобильных фар.

Тетя Луша отыскала не попутных лошадей, а целый попутный «ЗИС-150».

Кабина у «ЗИСа» была просторная, но седоков набралось много. Одна тетя Луша чего стоила. Дверца еле затворилась.

Петя сидел у тети Луши на коленях, и ему все хорошо было видно. Но смотреть-то было не на что, Свет фар изредка выхватывал из темноты то дерево, то крышу хаты, то бежал вдоль сплошных посевов ржи и пшеницы.

Ветром к переднему стеклу прижало жука, и он долго не мог отцепиться и улететь. Иногда через дорогу что-то быстро перебегало, или это просто устали глаза, и так казалось.

Машина была тяжелая и ехала плавно, без тряски. Ее большие колеса с хрустом давили комки сухой грязи.

Однотонный гул мотора, запах бензина и кожи, близость тети Луши — где бы ни была тетя Луша, везде с ней как бы присутствовала частица домашнего тепла и уюта, — все это располагало ко сну.

Петя и Тамара задремали. Сквозь сон они едва помнили, как доехали до села, а потом долго шли темным садом, натыкаясь на ветви деревьев с холодными вишнями, как на пороге дома жгли спички, отпирали замок.

Потом тетя Луша взбила подушки, приготовила мягкую постель, от которой почему-то пахло укропом, и ребята уснули.

* * *

Утром Тамара будила брата:

— Петух, вставай! Ну же, Петух Петухович!

Но Петя закатился куда-то за подушку, навернул на себя простыню и не хотел просыпаться.

Было еще рано. Ребята спали в отдельной комнате, в глубокой, точно лодка, кровати.

Тамара едва из нее выбралась. Нагнулась, чтобы надеть туфли, но, к удивлению, заметила свои тапочки. Значит, тетя Луша уже распаковала чемодан.

Тамара быстро накинула сарафан, сунула ноги в тапочки и вышла на кухню.

Тетя Луша в простой ситцевой юбке, в кофте с короткими рукавами возилась около печи. Длинным рогачом она подхватила казанок и поставила его в печку. Ее полные руки были розовыми от огня.

— Спи еще. Я разбужу, когда завтрак сварится, — сказала тетя Луша.

— А я уже выспалась.

— Ну, иди тогда в садок, погуляй.

В саду было прохладно. Цветы, налитые росой, склонились вдоль дорожки. В глубине сада, в гуще вишневых деревьев, возились птицы — клевали ягоды. Под широкими листьями мальвы, где было сухо, спали цыплята. За садом поднималось солнце, а на небе еще догорал, бледнел месяц.

Густая трава захлестывала росой ноги. У высокой раскидистой шелковицы Тамара остановилась, подумала и полезла на нее.

Ягоды шелковицы были такими мягкими, что не успеешь поднести ко рту, как они раздавливались в пальцах.

Петя проснулся и тоже вышел во двор.

— Тамара! — закричал он. — Где ты?

Тамара спряталась в листьях.

— Ну, Тамарка! — Петя загляделся и наткнулся на крапиву.

Тамара не выдержала и прыснула. Петя, почесывая на ногах ожоги от крапивы, подошел к дереву. Попытался залезть — не смог.

— Тамара, брось ягод!

Пока Петя, медлительный и еще сонный, разыскивал в траве ягоду, подбежал цыпленок, быстро нашел ее и сглотнул.

— Тамарка, ты видела?

— А ты зевай больше, он и тебя проглотит.

Когда наелись ягод, тетя Луша позвала мыться. А потом сели завтракать.

На столе стоял кувшин с ряженкой, мед, яички, банка с вишневым вареньем, на тарелке — домашние булочки — балабухи.

Тетя Луша разлила ряженку по чашкам, Тамара попробовала и сказала:

— Очень вкусно, как сметана.

Пете тоже понравилась ряженка.

— Ну и хорошо. На здоровье, миленькие, поправляйтесь. Сейчас я еще варенички погляжу — может, готовы.

И тетя Луша взяла рогач, открыла заслонку и вытащила из печки казанок.

Вареники выложили в миску. Они были огромные, шевелили от пара белыми боками — вот-вот захрюкают.

— Ну, отведайте, — сказала тетя Луша. — Мамка вам таких не делала, я знаю.

Тамара хотела наколоть вареник вилкой.

— Сок выпустишь, — заметила тетя Луша.

— А как же?

— Руками бери.

Тамара укусила вареник, и из него полился густой сироп.

— Ой, дядина, до чего ж сладкие! — сказала Тамара. — С чем они?

— С крыжовником. Ешь, ешь, потом нахваливать будешь.

Тетя Луша выбрала вареник покрупнее и положила Пете на тарелку. Петя покосился на вареник, подул на него и взял.

Одолел Петя половину вареника и чувствует — больше не может, наелся уже. А тетя Луша все угощает, приговаривает:

— Ешь, Петро, ешь, пока не засмеешься.

Петя подождал, чтобы тетя Луша отвернулась, и толкнул под столом сестру.

— Тамара, — прошептал Петя.

— Ну, чего тебе?

— Не могу я...

— Что случилось? — спросила тетя Луша.

— Петух вареник не может доесть, — объяснила Тамара.

— Вот так казак — и одного вареника не осилил! — засмеялась тетя Луша.

Петя надулся.

— Ты, Петюшка, не серчай на меня, я ведь пошутила.

В это время тихо постучали в дверь.

— Да заходите, кто там? — откликнулась тетя Луша.

Дверь отворилась, и боком вошла девочка в пестром платье и матерчатых сандалетах.

— A-а, Нюра, — сказала тетя Луша. — Как шелкопряды? Ничего не случилось?

— Ох, тетечка Гликерия! — взмахнула руками Нюра и затараторила, при этом краешком глаз из-под тонкой черной бровки поглядывая на гостей. А глаза у нее до чего ж были юркие да любопытные! — Ох, случилась, тетечка Гликерия! Шелкопряды задыхаются. Лето душное, они совсем-совсем задыхаются. — И Нюра прикрыла глаза своими темными густыми ресницами и показала, как гусеницы «совсем-совсем задыхаются».

— Погоди ты охать, — остановила ее тетя Луша и встала из-за стола. — Много гусениц-то погибло?

Нюра подняла ресницы.

— Нет, еще немного. Трохи-трошечки даже. Варя говорит: может, они желтухой заболели. А Маша уже плачет.

— Ну, а так в колхозе все в порядке?

— Все в порядке, только вот гусеницы наши...

— Пошли к вашим гусеницам.

— Дядина, и я с вами, — сказала Тамара.

— И я тоже, — сказал Петя и с облегчением отодвинул тарелку с недоеденным вареником.

Вышли на улицу. Впереди шла тетя Луша, за ней — ребята.

Встречные первые здоровались с тетей Лушей, поздравляли с приездом. На селе тетю Лушу любили.

Тамара и Петя разглядывали село.

На высоком яру были разбросаны мазанки с глубоко сидящими в стенах чистыми оконцами. Почти над каждой хатой возвышалась мачта антенны. Возле хат кое-где, прислоненные к плетням, стояли велосипеды. За хатами — сады и огороды, которые спускались вниз, к небольшому пруду.

Нюра шла вприпрыжку и рассказывала Тамаре и Пете о колхозе и шелкопрядах. Молчать Нюра, очевидно, не умела.

— А шелкопряды эти наши. Мы, пионеры, за ними ухаживаем. Государство за коконы большие деньги платит. Мы тогда для школы библиотеку купим. Все-все самые новые книжки достанем. У вас в Москве в школе много книжек?

— Много, — сказал Петя.

— И у нас будет много. А тетечка Гликерия нам помогает. Она всем в колхозе помогает.

— А чем вы гусениц кормите? — поинтересовалась Тамара.

— Тутовником. Они были маленькими, а теперь выросли. Скоро коконы вить будут, только б не подохли.

— А тутовник — это дерево такое, да?

— Дерево, да. Шелковицу знаете?

— Мы сегодня утром ели, — объявил Петя.

— Вы ягоды ели, а гусеницы листья едят.

— Чудно! — удивился Петя. — Ягоды куда слаще.

— Ой, пожар! — воскликнула Тамара. — Смотрите скорее! — и показала рукой в поле, где стояла спелая пшеница.

Над пшеницей курилось белесое марево, а в одном месте пробивалось облачко дыма.

— Это не пожар, — успокоила Нюра, закрываясь от солнца ладошкой, — это молотилки работают. От зерна всегда пыль идет, вроде дыма.

Гусеницы помещались в отдельном доме. Над входом в дом была прибита вывеска с надписью:

Питомник тутового шелкопряда.

Пионерское звено № 2.

Звеньевая Маша Прокофьева.

Сама звеньевая сидела на траве в тени от крыльца и заплетала косичку. При виде тети Луши звеньевая вскочила и побежала навстречу.

— Тетя Луша! — закричала она радостно, но тут же, прижавшись к тете Луше, беззвучно заплакала.

Видно было только, как у нее на спине дергалась недоплетенная косичка.

— Ну-ка, Машутка, — сказала тетя Луша и кончиком косы вытерла ей со щек слезы, — прекрати панику.

Маша перестала плакать.

— Не буду больше. — Серые глаза Маши посветлели, на щеке задержалась и поблескивала слезинка.

В доме стояли широкие трехэтажные полки, сплетенные из камыша. На полках лежали ветки с листьями, густо покрытые большими беловато-желтыми гусеницами. На стене висели список звена и расписание дежурных по питомнику. Рядом — градусник.

Тетя Луша сняла с ветки несколько гусениц, оглядела их и положила на место.

Гусеницы были точно в оцепенении, поджали свои высокие рога, скорчились или, свалившись с ветвей тутовника, лежали кучками на полках.

— Вот что, Маша, — сказала тетя Луша. — Надо немедленно заклеить стекла. Это раз.

— Как заклеить? — не поняла Маша.

— Белой бумагой, чтобы не пробивалась солнце. А то вы всех гусениц уморите. И потом необходимо намочить пол. Это два. Понятно?

— Очень даже понятно, — в один голос ответили Маша и Нюра. — И тогда они оживут?

— Должны ожить. А теперь за работу.

— Нюрка, — быстро сказала Маша, — сбегай в школу и попроси бумаги и клея.

Нюрка на радостях покружилась на одной ноге и только тогда побежала к дверям.

— Погоди, — остановила ее Маша. — Если встретишь кого-нибудь из наших, зови на подмогу.

— А тож! — сверкнула Нюрка ровными зубками и исчезла.

— Можно, я буду вам помогать? — спросила Тамара.

— Можно, — кивнула Маша.

— И я тоже буду помогать, — заявил Петя.

Тетя Луша доставала из колодца воду. Тамара, Петя и Маша разбрызгивали ее чашками по полу. Воду еще налили в несколько тазов и поставили по углам комнаты.

Вернулась Нюра. С ней прибежали две девочки — Зина и Варя, одинаково белокурые, с выгоревшими ресницами и бровями.

Вскоре окна в доме были заклеены изнутри белой бумагой, а на дверях прибили марлю, чтобы двери могли оставаться открытыми и не залетали мухи.

* * *

Ужинали в саду под высокой грушей.

Тетя Луша вынесла из дому керосиновую лампу с железным абажуром и подвесила на проволочном крючке за ветку дерева.

На селе было тихо. Только в полях гудели моторы и блуждали беспокойные огни — шла уборка.

Дул теплый ветерок, согретый спелой пшеницей. Раздвигая звезды, взошла большая луна.

И вдруг в поле зазвучала песня, и тут же откликнулась на эту песню другая, только в другом конце, потом где-то за ставками взвилась третья, потом где-то уже за садом подключилась и четвертая.

И потянулись со всех сторон к селу голоса, постепенно все приближаясь и усиливаясь.

Особенно выделялся один голос, грудной и низкий. Он был такой сильный и протяжный, что казалось, и вовсе ни на секунду не умолкает, а звучит все время. И хотелось, чтобы песня, которую вел этот голос, поскорее приблизилась к селу, стала слышнее.

А она, как нарочно, то вспыхивала с силой, то затухала, будто ветер сорвал с чьих-то девичьих кос легкую цветную косынку, и носит по просторам полей, и то сомнет ее, то расправит.

— Хорошо как! — оказала Тамара. — Кто это поет?

— Дивчатки поют, — ответила тетя Луша. — Со жнивов домой возвращаются. Чуешь, как Аленка голосом водит?

— А кто это Аленка?

— Вязальщица. Снопы вяжет.

Утомившись за целый день, Петя как сел, так и задремал с куском булки в руках.

Вдруг он почувствовал, что кто-то осторожно вытаскивает у него из рук булку. Открыл глаза — перед ним что-то большое мохнатое и дышит прямо в лицо.

— Кто здесь? — испуганно крикнул Петя. Спросонья он не понял, что это просто собака.

— Не пугайся, — сказала тетя Луша. — Варяг у нас смирный, не тронет.

— А чей он? — спросила Тамара.

— Соседский.

Варяг подбежал к Тамаре и, поднявшись, положил ей лапы на колени. Он был такой тяжелый, что едва не опрокинул Тамару вместе со стулом.

— Ну-ну! — строго сказала тетя Луша. — А где кнут?

Варяг отошел. Петя кинул ему вслед недоеденную булку. Варяг подобрал ее, махнул хвостом и ушел в темноту.

Вскоре на дороге застучала телега. Это ехали с поля девушки и пели.

Возле дома тети Луши песня на полуслове оборвалась, одна за другой спрыгнули с телеги вязальщицы.

— Гликерия Матвеевна!

— Тетечка Луша!

— Приехала!

Тетя Луша радостно заулыбалась и поднялась навстречу.

— Приехала, милые. Цела-целехонька.

Девушки гурьбой обступили тетю Лушу.

— А это чьи же такие будут? — спросили они, показывая на Тамару и Петю.

— А мои и будут.

— Племянники, значит, из Москвы?

— Да, племянники. Поглядеть на колхоз приехали. А ну-ка, Тамара и Петро, выносите из дому все стулья и табуреты начисто, будем гостей принимать.

Ребята помчались в дом.

«Какая же из них Алена? — соображала Тамара, вынося на двор стулья. — Может, вон та, в расшитом красными петушками платье, с темными бровями? Или вон другая — с зашпиленной вокруг головы косой, в белой кофточке и с маленькими сережками в ушах?»

Тамаре казалось, что Алена должна быть самой красивой, раз у нее такой красивый голос.

Пока расставляли стулья и табуреты, подъехала еще телега с народом.

— Не знаю, чем вас получше и угостить, — суетилась тетя Луша. — Садитесь пока кому где приглянется. А ты, Тамара, лезь на чердак и достань ведро с вишнями. А ты, Петрушка, отправляйся в погреб — там у меня бутылек с наливкой припрятан.

— Эге, — засмеялся старый дед в соломенной шляпе-бриле с огромными полями, — бачите, а у титки Гликерьи и наливка водится!

— А как же так можно, Онуфрий Куприянович, чтоб принимать дорогих гостей да без сладкой наливки?

— Оно верно, Гликерия Матвеевна, никак невозможно.

Тамара едва донесла ведро с вишнями. Петя достал из погреба наливку. А тетя Луша вынесла еще две коробки конфет.

Гости разместились кто на стульях, кто на табуретках, а кто подтащил себе березовые поленца, которые были сложены возле сарая.

— Пейте, товарищи, ешьте, — угощала тетя Луша.

— А конфеты, видно, московские.

— Московские.

На дороге послышался рокот мотоцикла, и вскоре яркий луч света коснулся забора. Мотоцикл подъехал к раскрытым воротам и завернул во двор.

— Бригада, встать! — шутливо скомандовала одна из девушек. — Равнение на бригадира!

«Она!» — узнала Тамара.

Это у Алены была уложена вокруг головы коса.

— Александр Борисович, присаживайтесь к нам. — И девушки с шумом потеснились на табуретах.

— Нет, к нам! — запротестовали сидевшие на стульях.

Бригадир был совсем еще молодой, хотя девушки и звали его по имени-отчеству. Был он в брезентовых сапогах и коротком пиджаке.

— А доложи-ка, Сашко, своей бригаде, — сказал дед, — какие у нее производственные показатели на сегодняшний день.

— Хорошие показатели, Онуфрий Куприянович, — ответил бригадир, подсаживаясь на скамейку возле старика. — Зоя, Тася и Алена по шестьсот снопов навязали.

— Ну, тогда о чем может быть разговор!

— Да, но только наши показатели уже перекрыли.

— Это кто же? — взволновались девушки. — Неужели бригада Пархитько?

— Она самая.

— А может, Пархитько прибрехнул малость? — усомнился старик. — На задор нас берет? Он ведь такой — ему сбрехать нипочем.

— Да нет, правда это.

Все замолкли.

— Эх, Гликерия Матвеевна, вы их наливкой чествуете, — кивнул старик на девчат, — а им в соревновании нос наставили.

Тетя Луша сказала:

— А ну, дивчатки, чего загрустили? Завтра вы им тоже нос наставите. А сейчас, Алена, запевай песню.

— А какую запевать? — спросила Алена.

Тамара, застеснявшись, попросила:

— Про калину.

— А тебе хочется? — негромко спросила Алена и усадила Тамару подле себя.

— Хочется, — шепотом ответила Тамара. — Моя мама очень любит эту песню.

— Ну, давай тогда вместе про калину, — тоже шепотом ответила Алена, притянула к себе голову Тамары, сощурила свои карие глаза, помолчала и потом не спеша запела:

Ой, цветет калина в поле у ручья...

Тамара подождала немного и тоже начала подпевать — сначала робко, тихонько, а потом все громче и смелее.

Постепенно включились в песню и все остальные, даже дед Онуфрий Куприянович. Запел он басом и невпопад. На него сердито замахали руками, зашикали.

— А что? — нарочно удивился дед.

— Сбиваете, дедусь. Да и басите очень.

— Разве ж я виноват, если голос у меня такой не внутренний, а весь снаружи, зараз оглушает!

В ставках изредка плескалась рыба. Из сада уже тянуло запахом росы и прохладой ночной зелени.

В ушах Алены поблескивали в лунном свете маленькие сережки, точно две росинки.

К Алене подошел Саша и, наклонившись, тихо сказал:

— Смотри, простудишься.

Алена ему не ответила, только глаза ее ласково посветлели, будто в них заглянули низкие летние звезды. Тогда Саша снял пиджак и накрыл плечи Алены и прижавшуюся к ней Тамару.

Пиджак был теплый и уютный. В наружном боковом кармане видны были колоски пшеницы, увеличительное стекло, складной железный метр.

Алена допела куплет, потом сказала:

— Да ты сядь, чего стоишь.

Саша сел.

Петя устроился возле деда Онуфрия Куприяновича. Они завели секретную беседу, и вскоре соломенный бриль с головы деда перекочевал на голову Пети.

Сменялись чередой песни — то задушевные, грустные, то удалые, веселые.

В одной из песен рассказывалось, как в старое время богатый казак сватал бедную казачку и упрекал ее, что у нее нет денег. Казачка ему на это ответила:

Ой, коли б я, казаченько,

Трохи волю знала,

Я б такими женихами

Хату подметала.

Когда пели «Вечерний звон», дед Онуфрий опять попытался подтянуть, но ему доверили изображать одни колокола. И он в течение всей песни монотонно гудел: «Бом! Бом! Бом!»

Пришла Нюра звать деда Онуфрия домой: она оказалась его внучкой.

— Не мешай, — ответил дед. — Видишь, я спиваю. Без меня вся песня может разладиться.

— А ну вас, дедусь! — передернула плечиками Нюра. — Вы хору только помеха, все поперек поете.

— Да ты это, жужелица, на кого так? —рассердился дед. — На меня?.. Да я, ей-ей, отшлепаю!

Нюра рассмеялась, потому что давно прошло то время, когда дед шлепал ее за провинности. Да и то после каждого наказания позволял дергать себя за усы и в лоб щелкать под веселый напев:

С первого щелчка прыгнул поп до потолка...

Тамаре больше всего понравилась забавная песня про комарика, который полетел в зеленую дубраву, сел на дубок и свесил ножки. Но откуда-то взялась шуря-буря и того комарика с дуба сдула. Комарик упал, поломал ребра-кости и умер.

Когда луна поднялась выше тополей, девушки спели прощальную песню «Час до дому, час», поблагодарили тетю Лушу за угощенье и собрались домой.

Прощаясь с Тамарой, Алена сказала:

— Ты приходи к нам в бригаду, я тебя научу снопы вязать.

— А чего вы все про снопы да про снопы говорите? — спросила Тамара. — Разве у вас нет комбайнов?

— Приходи, — ответила Алена. — Все увидишь — и комбайны и жатки.

— Хорошо, я приду, — пообещала Тамара. Ей очень хотелось еще встретиться с Аленой.

Все стали расходиться.

Саша завел мотоцикл, сел сам, сзади села Алена.

Саша обернулся и что-то сказал Алене. Та в ответ рассмеялась и обняла тогда Сашу за плечи.

Мотоцикл рванулся и вскоре исчез за воротами дома, унося с собой смеющуюся Алену.

* * *

На другое утро Тамара встала пораньше, наскоро перекусила и побежала в питомник.

— Ну как? — еще издали крикнула она Зине, которая тащила из сарайчика охапку тутовых веток. — Ожили?

— Ожили! — весело отозвалась Зина. — Ползают.

— А ты сегодня дежурная?

— Я.

— А где Маша?

— Она скоро придет.

Тамара и Зина разложили гусеницам листья. Гусеницы залезали на них и начинали грызть своими клювиками. От этого вся комната наполнилась шорохом.

Вскоре пришла Маша. Тамара поздоровалась и сказала:

— Маша, запиши меня в звено. Я тоже хочу ухаживать за шелкопрядами.

— По-настоящему или так? — спросила Маша.

— Конечно, по-настоящему.

— И дежурить будешь?

— Буду.

— Мы ведь и ночью дежурим. Гусениц все время кормить надо. Не испугаешься ночью?

— Нет, — твердо ответила Тамара, — не испугаюсь.

И Маша внесла Тамару в список звена №2 и в расписание дежурств.

С тех пор Тамара все дни пропадала около гусениц.

То она уходила с девочками в лес за молодыми ветками шелковицы. То, когда наступало похолодание и температура в питомнике понижалась, топила печки, чтобы гусеницы не замерзли. То обмазывала стены дома и потолок дезинфицирующим составом. В общем хлопот было много.

* * *

Как-то на дороге повстречала Тамара Зою.

— Ты что же это к нам в бригаду не показываешься? — спросила Зоя Тамару, придерживая волов.

Зоя везла бочку с горючим для комбайна.

— Да все некогда было... — замялась Тамара.

Ей и самой стало неудобно, что до сих пор не побывала в бригаде у Алены. Но кто же мог знать, что она так будет занята в питомнике!

— Садись, да и поедем, — предложила Зоя.

Тамара не стала раздумывать. Зоя помогла ей взобраться на высокий передок воза, потом крикнула на волов: «Га! Пошли!» — и воз не спеша покатился по мягкой от пыли дороге.

Никогда прежде Тамара не ездила на волах. Волы, опустив к земле могучие головы с длинными рогами, равномерно ступали широкими раздвоенными копытами.

Когда свернули на проселок, дорога начала петлять и то резко устремлялась под уклон, то взбиралась на бугор. Но волы шли и шли, не убыстряя и не замедляя шага. Казалось, им было безразлично, в гору ли тянуть или с горы.

И такими большими и сильными животными Зоя управляла лишь тонкой хворостинкой да время от времени покрикивала: «Га! Лабуряки!»

Насколько хватал глаз, повсюду были поля, а на полях — жаркая от солнца пшеница, белая, напитанная нектаром гречиха, малиновые косяки клевера.

Кое-где поля пересекали ряды невысоких зеленых кустиков. Зоя объяснила Тамаре, что это вовсе не кустики, а лесозащитные полосы — молодые деревца: дубки, ясени, акации.

Бригада помещалась возле ветряной мельницы. Рядом с мельницей был устроен брезентовый навес. Под навесом стояли стол, лавки, бачок с питьевой водой, аптечка, на фанерном щите висела стенгазета.

— Ты обожди тут, наши скоро подойдут, — сказала Зоя.

Тамара спрыгнула с воза, а Зоя поехала в поле, к комбайну.

Побродив возле мельницы, Тамара подошла к стенгазете.

Стенгазета называлась «Перчик». В углу листа был нарисован стручок красного перца в виде человечка с веселыми глазами и зеленым хохолком. На плече перчик держал толстую автоматическую ручку и кисточку для рисования.

Были в газете и юмористические картинки и всякие карикатуры.

Вот, например, три рисунка. На первом изображен комбайн, возле него в холодке дремлет комбайнер, а над ним стоит — и кто же? Да тетя Луша стоит! Ну конечно, она — высокая, крепкая и руки уставила в бока так, как она это часто делает.

Под рисунком написано:

«— Ерохин, чего ж ты не косишь?

— Дождь был, и пшеница мокрая».

На второй картинке, с пометкой «На следующий день», — тот же комбайнер, и опять он дремлет, а тетя Луша опять у него спрашивает:

«— Ерохин, чего же ты не косишь?

— А сегодня пшеница уже пересохла».

На третьей картинке почти ничего не нарисовано, только летают по воздуху пух и всякие разноцветные перья. А подпись под рисунком такая:

«Гликерия Матвеевна балакает с Ерохиным».

В самых различных уголках колхоза — на складе или в кузне, в сельпо или в детском саду — повсюду успевала бывать тетя Луша.

И там, где что-нибудь не ладилось, всегда появлялась она, уверенная и спокойная.

Когда председателя колхоза вызывают куда-нибудь на совещание — в МТС или на элеватор, — сколько различных людей перебывает у тети Луши за один только день!

Кто приходит за советом — где лучше сложить удобрение. Кто торопится с жалобой — на базе задерживают горючее, и вот надо «отрегулировать» этот вопрос. Или бухгалтер на семенном пункте не подписывает наряд. А то прибегает счетовод — у него в городском банке какие-то «волокитчики» не оформляют счет.

И смотришь — уже на другое утро к дому подъезжают легкие «бегунки», запряженные парой лошадей, и всем уже в колхозе становится понятно, что тетя Луша отправляется в город или на базу «наводить ясность по всем статьям».

И всегда тетя Луша в хорошем настроении, всегда ласковая, внимательная, и всегда у нее все бывает «отрегулировано», «оформлено», «подписано».

... Тамара все еще разглядывала стенгазету, когда за спиной услыхала знакомый голос:

— Да у нас никак гостья!

Тамара обернулась. Перед ней стоял Онуфрий Куприянович.

— А где Алена? — спросила Тамара.

— Видишь, вон жатки? — Дед махнул рукой в поле.

Тамара присмотрелась и действительно вскоре различила сквозь блеск солнца, как по полю двигались жатки.

— Ну, а возле жаток наши дивчата снопы вяжут. Как жатки сюда подъедут, так и дивчата следом подоспеют.

— А вон там что, самоходный комбайн? — спросила Тамара, показывая на полосатый зонт, который вдалеке медленно полз над стеной пшеницы.

— Да, то комбайн. А откуда ты знаешь, что он самоходный? — поинтересовался дед.

— В кино видела. У них у всех, у самоходных, зонты от солнца сделаны.

— Чудеса! — покрутил дед головой. — Ну и народ, до чего ж все грамотный пошел!

— А управляет им кто? Ерохин?

— Да, Дмитро Ерохин. Передовой хлопец.

— Какой же он передовой, когда «Перчик» про него нарисовал, что он все лежит у комбайна и отдыхает?

— А это он сперва капризничал да раскачивался, пока титка Гликерья малость его не взбодрила.

— А почему здесь комбайна нет? — продолжала расспрашивать Тамара.

— Это где же здесь?

— Ну, где Алена.

— Поле маленькое, да и в придачу холмистое. А комбайну размах нужен, чтобы было где развернуться... Эй, мукомол! — позвал Онуфрий мальчика, который выглянул из мельницы. — А поди-ка сюда, представься.

Тамаре дед шепнул:

— Еще один грамотей вроде тебя.

Мальчик подошел.

— Это вот Тамара из Москвы, — сказал дед.

Мальчик протянул Тамаре руку:

— Гена. Я из Ленинграда.

— Ну вот, — с удовлетворением проговорил Онуфрий Куприянович, — один из Москвы, другой из Ленинграда, а повстречались в колхозе, на селе.

— А ты раньше бывала в колхозе? — спросил Гена Тамару.

— Нет. А ты?

— И я не бывал. А правда, интересно? Я вчера на комбайне весь день ездил.

— Да, интересно, — согласилась Тамара. — Только я еще на комбайне не ездила.

— Это ничего. Это я тебе устрою, — пообещал Гена. — Меня на комбайне знают. Сам Ерохин с мостика козыряет.

— Ну что ж, товарищ механик, — сказал дед Онуфрий, — будем запускать агрегат? А то если запоздаем, «Перчик», чего доброго, и на нас сатиру намалюет.

Гена утвердительно кивнул.

— Он у меня механик, — пояснил дед Тамаре. — Новую технологию ввел. Мы теперь с ним ветряк запускаем, как аэроплан. Запамятовал только я, какой марки аэроплан.

— И вечно вы забываете! — недовольным голосом сказал Гена. — Я же вам столько раз уже говорил, что «По-2». Раньше он «У-2» назывался.

— Ось морока!.. «По-2», значит. Может-таки, упомню наконец. — И Онуфрий Куприянович пошел на мельницу.

Вскоре он высунулся через маленькое оконце под самой крышей. Гена подошел к одному из опущенных крыльев мельницы и взялся за него.

— Ну как, готов? — спросил дед.

— Готов.

— Гм... Конта-акт! — громко пробасил Онуфрий Куприянович.

— Есть контакт! — четко отозвался Гена.

— От винта!

— Есть от винта!

Крылья мельницы двинулись. Гена отбежал в сторону.

Сперва крылья вращались очень медленно, а потом начали вращаться все быстрее и быстрее.

Тамара, конечно, понимала, что это вовсе не Гена привел в ход мельницу, а просто Онуфрий Куприянович отпустил тормоз, и она сама закрутилась от ветра. Но как придумал Гена — было занимательно.

Совершив «запуск агрегата», Гена предложил Тамаре подняться на мельницу, посмотреть устройство.

Мельница была в два этажа. На первом этаже стояли мешки с зерном. В углу из деревянного желобка в пустой мешок сыпалась тонкая струйка муки. На второй этаж вела крутая деревянная лестница. Тамара поднялась по ней. Следом поднялся и Гена.

Здесь крутились тяжелые каменные жернова, перетирая в белую муку золотые зерна.

— Вот это регулятор, — сказал Гена, подводя Тамару к небольшому рычагу. — Потянешь его на себя — мельница будет медленнее крутиться, отпустишь — быстрее. У «По-2» тоже такой рычаг имеется. Знаешь, как он называется? Ручка. Двинешь ее на себя — самолет вверх полетит, от себя — вниз.

— А откуда тебе про самолеты все известно?

— У меня брат летчик. И я тоже буду летчиком на реактивном самолете. Он как ракета, без пропеллера.

Тамара подошла к окну.

По земле то и дело пробегала огромная тень от крыльев. С высоты особенно хорошо были видны жатки. За жатками шли девушки и вязали снопы.

Вскоре жатки приблизились к мельнице и остановились. На лошадях начали поправлять упряжь.

Тамара распрощалась с Геной, спустилась с мельницы и побежала навстречу девушкам-вязальщицам.

— Алена! — закричала на бегу Тамара. — Алена!

— Ты что же это с непокрытой головой? — спросила Алена, когда Тамара подбежала к ней.

— А что?

— Нельзя так на жнивах. Может солнечный удар случиться. — И Алена сняла свой белый платок и повязала им голову Тамаре. — Ну вот, теперь ты настоящая вязальщица.

— А вы как же без платка?

— Мне ничего. Я к жнивам привыкшая.

И правда, лицо Алены было темное от солнца, черная коса приобрела бронзовый оттенок, а маленькие сережки потускнели, покрылись пыльцой от колосьев пшеницы.

— Алена, а вы обогнали бригаду Пархитько? — поинтересовалась Тамара.

— Обогнали. Еще позавчера.

— Ну и вот! — обрадовалась Тамара.

Ей очень хотелось, чтобы Алена и ее бригада как в песнях, так и в работе были всегда впереди.

— А вчера нас обогнали уже другие, — сказала Алена.

— Другие? Кто же это?

— Соседи наши. Из колхоза «Коммунар». Там одна комсомолка тысячу снопов навязала.

— Тысячу? — удивилась Тамара. — Целую тысячу?!.

— Э-гей! — прокричал с жатки паренек в клетчатой парусиновой кепке, надетой козырьком назад. — Трогаем, что ли?

— Трогаем, Омелько! — ответила Алена. — Трогаем!

Вскинулись у жатки острые длинные ножи, и рядком повалилась на землю пшеница, срезанная у самого корня.

Тамара отправилась за жаткой.

— Алена, и я хочу.

— Что? Помогать хочешь?

— Да. Снопы вязать.

— Ну, смотри тогда сюда.

И Алена взяла два пучка соломы, сложила колосьями друг к другу и скрутила.

— Это свясло, — пояснила она Тамаре.

Потом наклонилась, сгребла охапку пшеницы, подбила ее, подровняла и быстро перехватила посередине свяслом. Вот и сноп готов.

Покончив с одним, Алена взялась за следующий.

Снопы у нее получались туго подпоясанные, ладные — молодец к молодцу.

Жатка двигалась все дальше и дальше. Вместе с ней двигались и вязальщицы.

Тамара попыталась сама сделать сноп. Скрутила свясло, подобрала ворох пшеницы, и пока подравнивала его и, придавив коленом, обкручивала свяслом, жатка уехала далеко вперед. Только приподняла сноп, а он развязался и рассыпался. Алена, которая наблюдала за Тамарой, поспешила на выручку.

— Ты покрепче стягивай, — сказала она и помогла Тамаре заново собрать и перевязать сноп. — Ничего, научишься. Неси-ка его скорее в копну.

«И таких нужно тысячу, — подумала Тамара. — Целую тысячу!»

Подхватив сноп, Тамара крепко прижала его к груди. Тамару сразу обдало жаром, солнцем, запахом нагретой земли. Колоски защекотали лицо и шею. Тамара отнесла сноп в копну и побежала догонять жатку.

Домой Тамара попала после полудня. Ее, усталую, с поцарапанными, исколотыми на стерне руками, привез на мотоцикле бригадир Пархитько.

Он тоже, как и Саша, ездил по полям на мотоцикле, смотрел и проверял, где и как идет работа в его бригаде. Пархитько был таким же молодым, как и Саша, и совсем не был похож на брехуна, как говорил о нем дед Онуфрий.

* * *

Однажды на улице Пете встретился Димка, с которым Петя был уже знаком.

Димка, толстощекий, рыжий, важно хмурился и держал руки в карманах штанов. Говорил медленно и сильно шепелявил. Был он на два года моложе Пети.

— Что ты делать будешь? — спросил Димка.

— В питомник иду, — ответил Петя.

— Пхе! — хмыкнул презрительно Димка. — К червям идешь... Пошли со мной.

— А куда?

— Покажу бычка.

— Бычка?

— Угу. У меня есть свой. Я над ним шефство взял.

Петя тотчас согласился. Димка сбегал домой, захватил ломоть хлеба, и ребята отправились.

В телятнике было просторно, стены выбелены, полы посыпаны свежими опилками. Сквозь высокие окна вливался солнечный свет.

Петя коров побаивался; он видел их только на даче, и то издали.

— Да здесь нету коров, — успокаивал Димка Петю. — Здесь одни телята.

Но Петя на всякий случай шел сзади Димки.

— И чего ты пугаешься? — говорил Димка. — Они совсем как ручные. Вот эту зовут Ракушка, а этого Руслан. А это вот Ландышка. Она совсем маленькая. — Димка потрепал Ландышку за мягкое ухо и дал ей кусок хлеба. — А вот и мой Каштан.

Коричневый лобастый бычок потянулся навстречу Димке. С морды у него капала вода: он только что пил.

— А можно, я покормлю Каштана? — спросил Петя.

— Можно, корми.

Петя взял хлеб и протянул бычку. Бычок дружелюбно ткнул носом Петю прямо в грудь. От неожиданности Петя едва не свалился на пол.

Проходившая мимо старшая телятница Вера Сергеевна засмеялась и сказала:

— Ну вот и познакомились!

Когда ребята вышли из телятника, Димка спросил:

— Далеко в Москве от вокзала выставка сельского хозяйства?

— Я не знаю где, но около вокзала ее нет.

— Значит, далеко, — вздохнул Димка.

— А на что тебе?

— Это тайна, — ответил Димка, засунул руки в карманы штанов и сощурил глаза. — Хотя ладно. У меня есть один план...

— Какой?

— Я хочу Каштана на выставку в Москву повезти.

— Сам?

— Ну ясно, сам.

— На поезде?

— А что? И на поезде. В багаж сдам — и все. На станциях кормить буду. Вот только плохо — выставка от вокзала далеко.

— Да, это плохо, — сказал Петя.

— А коровам по Москве можно ходить, не знаешь?

— Не знаю. Я коров на улице ни разу не видел.

— Ну ничего, мы с Каштаном и по Москве пройдем. Он все-таки домашнее животное, а не хищник какой, верно?

— Конечно, не хищник, — согласился Петя.

— Только ты об этом никому, — строго наказал Димка. — Молчи.

* * *

С каждым днем Тамара и Петя все больше привыкали к колхозу. Они теперь знали, когда нужен дождь и когда он совсем не нужен. Могли безошибочно отличить пшеницу от ржи, просо от овса и даже кок-сагыз от одуванчика. Сдружились с колхозными ребятами, бегали вместе на почту за газетами, ходили в степь за соломой для топки печей, купались в пруду, а когда приезжала кинопередвижка, смотрели картину и потом отправлялись вслед за передвижкой к соседям, в колхоз «Коммунар».

У бабушки Ориши, сторожихи на баштане, узнали, как выбирать спелые арбузы. Лежат на земле арбузы — огромная куча, один краше другого: полосатые, крутобокие. Поди узнай, какой из них самый вкусный!

Кто начинает давить арбузы и слушать — трещат или не трещат, кто дергать за хвостики, а бабушка Ориша только взглянет — и безошибочно укажет на самый спелый и сладкий.

Когда к бабушке Орише приставали ребята, чтобы открыла им свой секрет, она говорила:

— Вам скажешь, так вы потом у меня с баштана все спелые кавуны растащите. Дуже глаза у вас завидущие!

— Да нет, бабуся, не растащим, — отвечали ребята и на всякий случай опускали глаза, если уж они действительно такие завидущие.

— Ну, шут с вами, поверю!

И секрет оказывался проще простого: чем арбуз спелее, тем он ярче блестит, точно глянцевый. И еще: чтобы достался самый сладкий, надо различать сорта — кавуны и кавунки. У кавуна в том месте, где был цветок, серенький кружок будет меньше, чем у кавунки. А кавунка куда слаще кавуна.

Эх, что это были за кавунки! Притащат Петя с Тамарой домой в подарок от бабушки Ориши такую кавунку, надрежут с четырех сторон, а потом только надавят слегка — корки отскочат, а середина кавунки — баранчик — сама вываливается, а в ней-то самый сок и самая сладость. Съешь кусок баранчика — и потом надо по пояс умываться, потому что зальешься соком и делаешься сам таким сладким, что осы норовят на тебя сесть.

... По вечерам после работы любили колхозники собираться в клубе.

Клуб был просторный, каменный, в два этажа. Кто читал в библиотеке книгу, кто сражался в домино или в шашки, кто учился играть на баяне или бандуре, а кто просто ничего не делал — сидел на лавочке перед входом и отдыхал.

Постоянным посетителем клуба был дед Онуфрий. Он просматривал журналы и свежие газеты, играл в шахматы.

Играть в шахматы дед Онуфрий не умел, а только учился. Партнером по игре бывал Гена. Остальным ребятам доставляло удовольствие незаметно подобраться к Онуфрию Куприяновичу и стащить у него с доски короля. Геннадий «поедал» у деда Онуфрия все фигуры, и в конце концов дед спохватывался: а где же его король?

И тогда ребята бегали, суетились, делали вид, что ищут короля: заглядывали под шкафы, под столы, в поддувало печки, предлагали деду снять сапоги и поглядеть в них, не завалился ли король за голенища; одни говорили, что видели, как короля еще засветло унесли куры, другие — что он попал в отруби и его, наверно, увезли уже на свиноферму.

Дед ругался и выходил покурить на лавочку. За дедом тянулись и ребята.

Дед побурчит, побурчит и успокоится. А потом кто-нибудь вызовет его на разговор, и тут начнутся всякие были и небылицы из далекой старины — поверья, думки, смешные приключения, чудасии. Дед их знал столько, что слушать и не переслушать.

... Показался над землей месяц и высветил на селе улочки и тропки. Отразился он и в озере, точно кто-то уронил в воду серебряное ведерко. Потом запалилась около месяца звездочка, и повел ее месяц за собой, зажигая от нее на пути все новые и новые звезды.

Сидит народ, слушает деда. Сидят и слушают ребята.

— Был у нас на селе богатый кулак Ясько. Имел он десять мельниц...

— А где ж они прежде стояли, мельницы эти? — спросит кто-нибудь деда.

— А прямо посреди села и стояли на площади — его десять и наша одна, общественная, которая принадлежала всем крестьянам. Я на ней мельником работал.

Помню, однажды крепко я над Яськом подсмеялся. Собрали люди урожай, и требуется им муки намолоть. А на ту беду ветер слабый был, никак жернова не тянет. Дай, думаю, Яська подыграю. Отключил я от крыльев жернова — ветер их сразу пустые подхватил и завертел. Увидели работники Яська, что у меня мельница вроде на полный ход мелет, а у них все как на привязи. И сам Ясько бегает, орет на работников. А я в окошке дивлюсь на дурней, и смех меня так и распирает.

— Онуфрий Куприянович, — попросил Гена, — расскажите про Куземку, как он Яська лошадь продал.

— Про Куземку? Можно и про Куземку. — Дед Онуфрий закурил, помолчал, потом заговорил. — Ловкий был парубок Куземка и на выдумки мастак.

Задумал он как-то Яська проучить. Купил на ярмарке вороную лошадь по дешевой цене. С виду лошадь ничего, только спина была седлом потерта, так что заместо черной шерсти повылезла пегая. Поэтому и цена такая маленькая была.

Купил ее Куземка и незаметно привел на село. Я как поглядел на ту коняку, говорю ему: «На что она тебе такая?» А он мне в ответ: «Погоди, Онька, завтра ты ее не узнаешь». Я тогда был не старше Нюрки моей, и на селе меня Онькой звали.

И верно, назавтра гляжу, а во дворе у Куземки стоит на поводу вся чисто вороная лошадь. Что за диво! А тем часом идет по улице Ясько. Приметил коняку — да к Куземке: «Откуда такая гарная? Продай». Куземка упирается, делает вид, что не хочет. А Ясько свое: продай да продай. Ну, и продал Куземка лошадь за высокую цену. Я тогда спрашиваю его, что оно такое: был у лошади лишай — и нет его? Любопытно мне, мальчишке. А Куземка посмеивается и говорит: «Я лошадь подкрасил». — «Как так? Чем подкрасил?» — «А так и подкрасил. Сварил в квасе ржавое железо — получилась черная краска. Ну, и закрасил тот лишай. Через неделю она у него опять пегая будет».

Любил дед Онуфрий рассказывать и про силача Лукомца, который мог, стоя на одной ноге, обернуться вокруг себя с косой в руках и выкосить траву или удержать на месте упряжку волов. Любил рассказывать и страшные истории про сычей и заколдованную кукушку — зозулю, как они кричат по ночам жалобными человечьими голосами и заглядывают в хаты через дымоходы, и про ведьмаков, которые крутят на дорогах хвостами, и про кобыльи и песьи головы, торчащие из колодцев в темную воробьиную ночь, и про куриц, которые вдруг начинают кричать по-петушиному.

А серебряное ведерко, точно наполненное до половины водой, все плавает по озеру, и нет на нем дужки, чтобы его вытащить. Заливисто, разноголосо звенят в ставках и протоках лягушки. Огненными брызгами падают на землю частицы звезд, оставляя на небе следы горячего пепла.

Сидят колхозники, слушают деда и улыбаются. Улыбаются и ребята, да потихоньку, чтобы дед не приметил и не обиделся.

* * *

Тамара дежурила в питомнике ночью. Она сидела и читала книгу. Потрескивала на столе керосиновая лампа. Никогда прежде Тамаре не приходилось бодрствовать напролет всю ночь, и ей было интересно узнать, сумеет ли она хорошо провести дежурство, или не сумеет.

Неподалеку на току молотили пшеницу. Бензиновый движок вращал динамо-машину, от которой горели два прожектора, освещали ток. Молотить будут всю ночь. Беспрерывно доносятся голоса людей, так что дежурить не страшно.

Постукивают ходики. Иногда у них дергается гиря. Где-то под полом скребется не то мышь, не то ночной жук.

Книжка была интересная, и Тамара увлеклась. Если лампа пускала копоть, Тамара снимала стекло и, как ее учила Нюра, ножницами подрезала фитиль.

Вдруг Тамара почувствовала что-то неладное: в питомнике стояла необычная тишина, не слышно было шевеления гусениц на полках.

«Это мне так кажется», — успокоила себя Тамара. Подождала, но тишину по-прежнему ничто не нарушало. Только из умывальника в таз со звоном упала капля воды.

Тамара взяла лампу и подошла к полкам. Гусеницы лежали и не шевелились. Тамара потрогала их — нет, не шевелятся. Ни одна гусеница!

Тамаре от страха сделалось жарко-жарко. Что же случилось? Может быть, она зачиталась и не подложила свежего корма? Тамара проверила: на всех полках были листья. Она брала то одну, то другую гусеницу, трогала за ножки, за клювики, согревала дыханием. Гусеницы не оживали.

— Ну что же это такое? — в отчаянии воскликнула Тамара.

И ей вспомнилось, что Нюра с Машей чуть не плакали, когда у них погибали гусеницы. Теперь и Тамара готова была заплакать. Как же так: ее дежурство, ей доверили, а она погубила все дело! Что же теперь скажут девочки?

Тамара захватила одну гусеницу и, глотая подступавшие к горлу слезы, выскочила из питомника и кинулась бежать что есть сил домой, к тете Луше.

Тамара летела в темноте, плохо разбирая дорогу. Натолкнулась на плетень, перелезла, поцарапала колени.

«Неужели сдохли?» — думала Тамара, и внутри у нее все цепенело.

Наконец знакомая канава, забор, и она дома.

Принялась во всю мочь стучать в дверь и ногами и кулаками, потом подбежала к окну, где спала тетя Луша, и давай стучать в окно.

— Кто там? — донесся как всегда спокойный голос тети Луши.

— Дядина! — закричала Тамара, глотая душившие ее слезы. — Все пропало!

— Что пропало? Что за лихо?

Тетя Луша засветила лампу и открыла дверь. Тамара протянула ей гусеницу:

— Сдохли!

Тетя Луша оглядела гусеницу и сказала:

— Они не сдохли, а просто спят.

— Как спят? Они никогда раньше не спали!

— Раньше не спали, а теперь настало время им спать. Отдохнут они так два дня и начнут коконы свивать. Как же это девочки тебя не предупредили? Забыли, наверно.

— Ух, а я до чего напугалась! Даже сердце зашлось. Ну ладно, побегу! — И Тамара с гусеницей в руке заспешила обратно в питомник.

* * *

Петина душа теперь безраздельно принадлежала телятам.

Почти каждое утро перед домом тети Луши раздавался Димкин свист. Петя незамедлительно выходил, и друзья направлялись к телятнику.

Вера Сергеевна встречала приятелей. Если те опаздывали, она укоризненно покачивала головой:

— Тут с ног сбилась, а помощников нет. Где это вы всё гуляете?

— Мы не гуляем. Это я задержался, — отвечал Димка. — Гарбузовую кашу ел.

— А я уже беспокоюсь — пропали помощники!

Димка и Петя надевали клеенчатые фартуки, брали чистые эмалированные ведра с молоком или пахтой и шли поить телят.

Пете нравилось выкрикивать их по именам:

— Мальчик! Мальчик!

И Мальчик поднимал голову и бежал на зов.

Петя протягивал ему ведро с молоком. В другой руке у Пети был прутик. Он отгонял прутиком остальных телят, которым не терпелось поскорее получить свою порцию молока.

Выпьет Мальчик молоко и не вытаскивает из ведра морду — еще пить хочет. Петя с трудом у него ведро отнимает и зовет уже следующего теленка:

— Ландышка! Ландышка!

Раз в неделю Вера Сергеевна задавала телятам баню. Телят купали с мылом в большой лоханке. Петя и Димка тоже принимали в этом участие.

Телята вели себя беспокойно. Они мычали, ударяли хвостами по воде или падали на бок со своих слабых ног.

Петя держал телятам передние ноги, Димка — задние, а Вера Сергеевна терла их щеткой. Иногда телята вырывались, и тогда ребята чуть не сталкивались над лоханкой лбами. Димка, красный от натуги и весь мокрый, сердито кричал на Петю:

— Это ты выпустил! Ты!

— Нет, ты! — возмущался Петя, тоже весь красный и мокрый. — Я только ногу одну отпустил, когда у меня нос зачесался.

На каждого теленка у Веры Сергеевны была заведена особая карточка, куда она вписывала возраст теленка, его вес, рост, аппетит.

Однажды Вера Сергеевна взвешивала Димкиного Каштана. Димка присел потихоньку на край весов, чтобы Каштан был потяжелее — может, его тогда как рекордиста пошлют на сельскохозяйственную выставку.

Вера Сергеевна сделала вид, что ничего не замечает.

— Какой породистый бычок растет! — приговаривала она, медленно передвигая гирьку по железной линейке весов. — Какой упитанный, маститый... Подрастет и быть ему в стаде вожаком.

«А чего ж она про выставку ничего не говорит?» — думал Димка и еще сильнее нажимал на весы.

— Да что такое! — притворно удивлялась Вера Сергеевна, все переставляя с деления на деление гирьку. — Ну и важный бычок, прямо уже настоящий бугай. Поговорить, что ли, с председателем колхоза да на выставку в Москву его послать?

«Ага, — обрадованно подумал Димка, — то-то!» И от радости не выдержал и привскочил с весов.

Весы тут же сбились с уровня.

— Ах, вот оно что... — сказала Вера Сергеевна. — Оказывается, бычок и его хозяин взвешивались вместе?

Димка смущенно заморгал.

— Придется теперь бычка отдельно взвесить. Ну-ка! — И она опять задвигала гирькой весов. — Да-a... Каштан заметно похудел. Конечно, он ведь не ест гарбузовую кашу...

Особенно было интересно, когда Вера Сергеевна выпускала телят в большой загон и начиналась самая удивительная и увлекательная игра на свете.

Димка и Петя с грозным мычаньем гонялись за телятами и бодали их. Димка называл это «дрессировкой». Надо же было в телятах воспитывать волю и бесстрашие. Но телята, поджав хвосты, в страхе приседали и пятились от Димки и Пети; в особенности их пугала Димкина рыжая, как огонь, голова.

На шум обычно прибегала Вера Сергеевна и делала дрессировщикам выговор, чтобы они чрезмерно не увлекались.

Утомившись, телята ложились отдыхать. Ложились отдыхать и Петя с Димкой.

Потом телята шли обедать. Шли обедать и Петя с Димкой.

* * *

Тамара лежала под деревом в саду и сочиняла домой письмо.

Было жарко, гудели пчелы. Изредка снизу, со ставков, тянуло ветерком, и тогда в спелых головках мака перекатывались зернышки.

На кустах акации лопались от зноя стручки и выбрасывали на землю семена.

Мимо сада по горячей от солнца дороге беспрерывно курсировали грузовики: в одну сторону они ехали пустые, а в другую — с мешками пшеницы. На мешках сидели люди в расшитых рубашках, в сарафанах, в цветных шелковых платьях и пели.

Грузовик проезжал, а песня, затихая, долго еще звучала над просторными, уже скошенными полями.

Тамара в письме писала:

«Здравствуйте, мамочка и папа!

Живем мы дружно. Шелкопряды уже вьют коконы. До чего ж это интересно! Сначала они плетут себе маленький гамак, а потом делают крышу. Весь день в питомнике стоит шорох от их работы. Я несколько коконов привезу в Москву, к нам в школу.

Вчера наше звено окапывало молоденькие акации и дубки, из которых скоро вырастет в поле лес.

На дубках по шесть-семь листиков. Тоже очень интересно — таких дубков я никогда раньше не видела. В колхозе этот лес называют пионерским, потому что его выращивают пионеры.

Мама, у тети Луши столько в саду яблок, слив и подсолнухов, что надоело их есть.

Я хожу босиком, загорела.

По соседству с нами живет собака Варяг. Вечером Варяга спускают с цепи, и он прибегает к нам в сад гулять. Я его никогда не видела днем, а всегда только вечером, когда уже совсем темно. Так что ничего не могу написать про него подробно, как он выглядит, потому что не знаю.

А Петух научил всех телят бодаться, и его хотят выгнать из колхоза. Димка Петуха научил свистеть. Вначале Петух очень сипел, а сейчас получается хорошо. Еще Петух заимел преогромную соломенную шляпу и разгуливает в ней, как гриб маслюк».

Тамара перевернулась на спину, прикусила кончик карандаша и стала глядеть в небо сквозь листья дерева.

Сколько еще надо было написать маме и папе о таком интересном, о таком волнующем, никогда прежде не виданном и не испытанном! И о том, как была в инкубаторе, и как ездила с Геной на самоходном комбайне, и как работала у молотилки — зерна попадали даже в волосы, и дома приходилось потом их вычесывать, — и как собирала в огороде помидоры, и о том, как с Нюрой на школьном празднике в красных сапожках-сафьянцах плясала гопачка:

Ой вы, мои чеботы

Из бычка,

Гарно танцювать в них

Гопачка...

И еще о многом и многом.

В солнечном глубоком небе летали быстрые стрижи, а вон высоко, словно капелька ртути, проплыл самолет.

Может, Генин брат управляет этим самолетом и летит этот самолет в Москву?

А над дорогой все звучали, перекликались радостные песни. Одна удалялась — другая приближалась. И Тамара знала, что эти песни будут звучать сегодня до позднего вечера, будут звучать и завтра и послезавтра — счастливые урожайные песни.