Вот так он и заработал эту чертову - как там ее? - клаустрофобию. Я жалела его всей душою, которую он разбередил еще больше, прибавив:

- И ведь она каждый день наказывала кого-нибудь Она же нарочно сверкала ляжками.

- А еще учительница! - возмутилась я. - Бедненький ты мой! Сокровище мое!

И я, помнится, прижала его к себе, гладила по голове - как ласкала бы ребенка. "Но ведь ему уже за тридцать, да и мне двадцать четыре", - твердила я себе, но напрасно. Может, это и странно, что убаюкивать его стала я, однако мне такое занятие понравилось - так бы и просидела все утро.

Немного погодя я заметила, что он задремал; я осторожненько подсунула ему под голову подушку и погасила светильник около нашего ложа. В синеватом свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, он протянул мне руку - возьми, мол, - прошептав:

- Как вы добры ко мне, Белинда.

Привыкнув к полумраку, я разглядела его глаза и в них - волнение Не особо взвешивая все "за" и "против" - к чему мелочиться? - я ответила на молчаливый вопрос просто:

- Раз Красавчик передал меня тебе, я твоя.

Этим мы на тот раз и ограничились. Он, не отпуская моей руки, почти сразу же заснул сном сильно уставшего человека. А я долго смотрела на него, спящего. Во внешности дружка я при случившейся замене ничего не потеряла - да и возможна ли была замена на худшее? Что касается остального, то я вообще знала о нем только, что он родился в Марселе, не любит помидоры и носит на левой руке обручальное кольцо, широкое и плоское, однако оно не мешает ему засиживаться в ресторанчиках в одиночестве до самого утра и подслушивать исповеди подставных рыболовов. В отличие от Красавчика он не вертелся как заведенный, но напасти явно не оставляли его и во сне - судя по судорожным вздохам и гримасам. Я откинула одеяло, чтобы чмокнуть его в грудь, прямо над повязкой. Кожа у него была гладкая, запах приятный. Я провела рукой ниже, к талии. Честно говоря, мне хотелось опустить ее еще ниже и пощупать там осторожно, чтобы не разбудить его, а может, и не только пощупать, но чтобы он ничего не понял, - а потом я бы, глядя на его лицо, посмотрела, что ему снится. Но нет ничего хуже колебаний - можете себе представить, что со мной творилось; я заставила себя подняться. Укрыла его одеялом, старательно поправила постель и отправилась спать на софу.

Но тем не менее с того дня, как я уже говорила, я стала его подругой.

В два часа пополудни, когда он и не думал просыпаться, я спустилась в кухню, где все уже были в сборе. Мадам еще не отошла от ночных событий и бесновалась при одной только мысли, что этакое стадо побывало в ее заведении. Но когда я дрожащим голосом заявила ей, что Красавчика нельзя выгнать на улицу - вмиг схватят, она, глядя мне прямо в глаза, ответила:

- Хоть Красавчик, хоть еще кто - всякий скрывающийся от полиции в моем заведении неприкосновенен, как в храме. Ты за кого меня принимаешь?

Надо сказать, что и вправду до самого конца не только Мадам, но и все остальные - девять обитательниц дома, не говоря уже о Джитсу, - держали язык за зубами.

Вечером того же дня, перед тем как спуститься в гостиные к первым посетителям, африканка Зозо, Мишу, Магали и двойняшки пришли посмотреть сцену ужина раненого на ложе с балдахином: все расфуфыренные и трещат как сороки - для них ведь наступил наконец волнительный момент знакомства с тем, кто доставил мне столько страданий. Я ему по этому случаю нашла пижаму из черного шелка - с пуговицами, украшенную серебряными шнурами. Побрила его, причесала, подстригла ему ногти - и он восседал прямо как князь среди своих придворных. Без отрыва от ужина, который мой подопечный поглощал с такой жадностью, что сердце щемило от жалости, он отвечал на все вопросы с неподкупной искренностью в голосе: рассказывал о тюрьмах, в которых никогда не сидел, так, словно и впрямь побывал там. Меня прямо распирало от гордости: как голубь-дутыш стала, только еще и разрумянилась. Одно беспокоило: на обращение "Красавчик" он кривился, и они могли заметить неладное.

Когда все ушли - каждая, конечно, с прощальными кривляньями и выпендрежем, - я поинтересовалась, как его настоящее имя.

- Антуан, - ответил он и, проглотив кусок, добавил: - Но мне больше нравится Тони - это как-то колоритнее.

Сейчас самое время задать ему вопрос, который мучит меня с самого утра, решила я и спросила:

- Так ты женат?

Он взглянул на свое кольцо:

- А-а, нет. Это обручальное кольцо моего деда. После его смерти бабка отдала кольцо мне.

Я возликовала, не скрою.

- Предупрежу всех, чтобы впредь не называли тебя Красавчиком - якобы из осторожности, - сказала я ему.

Когда постель была приведена в порядок после трапезы, я, усевшись с ним рядом, обняла и поцеловала его уже по-настоящему. И мне тут же захотелось, чтобы он довел меня до кайфа. Но я была уже одета для выхода, а снизу уже доносилась музыка; к тому же я вовсе не собиралась доконать Мадам новыми причудами.

- Мой дорогой, милый мой, Тони, любовь моя, будь умницей, не губи меня, ты помнешь мне платье, ну прошу тебя, подожди, пока я вернусь, сжалься же надо мной, - выдала я тираду.

Ну и кривляка - такую даже на все согласный герой какого-нибудь романа Делли давно бы бросил. Кончилось тем, что я вырвалась из его объятий и побежала вниз по ступенькам парадной лестницы - не знаю только, чьи ноги несли меня, потому что своих я под собой не чуяла.

Той ночью я не работала: не успела оборудовать для себя новое место работы - моя-то комната была занята. Впрочем, после скандала накануне я не одна протирала стены в гостиной. Несмотря на радушный прием, наши гости решились вновь посетить нас лишь через несколько недель. Я потанцевала раза три, послушала советы по части биржи - их дал мне банкир, что отдыхал в Сен-Трожане на острове Олерон, - выкурила пачку турецких сигарет, поглядывая на большую стрелку часов над стойкой бара, - короче говоря, всеми силами ждала и жаждала продолжения своего праздника. В полночь - такого, по наблюдениям Мадам, не случалось ни в одном из наших заведений со времен матча между командами "Карпентьер" и "Демпси" - лавочку закрыли, даже не окупив расходов.

Я пошла в ванную, разделась, освежилась и проскользнула под одеяло на своем брачном ложе, не потревожив сна суженого. Осторожно расстегнув одну за другой пуговицы на куртке и брюках его пижамы, я отдалась своему заветному желанию. Не знаю, притворялся ли он спящим из уважения к моим слабостям или же впрямь крепко спал и там, во сне, почувствовал прикосновение моей руки и губ, но не успел он открыть глаза и пошевельнуться, как я уже билась в любовных муках. А потом он сжал меня в своих объятиях, перевернувшись на спину: и, когда первые лучи пробились сквозь жалюзи, я не раз сгорала от него в сладком изнеможении - и даже обессиленная все еще кайфовала. Хотите верьте мне, проститутке, хотите нет, но, когда немного погодя мы пили вместе кофе, сидя друг напротив друга за столиком у окна, я смущалась и стеснялась при ярком солнечном свете, словно расставшаяся со своей невинностью скромница. А когда он повернул меня лицом к себе, чтобы я смотрела только на него, я увидела его сияющие глаза, его улыбку и поняла: это у меня не шуры-муры, не блажь, не заскок, это та самая штука, о которой знают только понаслышке: тетя золовки одной из моих подружек верила, что повстречала ее, - верила, пока не встретила новую. И вот эта штука случилась со мной, видавшей виды Жожей. Да, с этими шлюзами надо быть начеку: как откроют, так - кап, кап - Ниагарский водопад получается. Ей-же-ей. Мой суженый, разволновавшись не меньше меня, не догадался отодвинуть чашки, и кофе мы пили соленый.

А потом я целых три недели летала как на крыльях. Доктор Лозе снял с него бинты. Джитсу свозил меня в Руайан - чтобы приобрести для идущего на поправку одежду и обувь. Я битком набила покупками багажник и заднее сиденье "шенара". Смокинг черный и смокинг белый: оба ему необходимы, а почему - скоро объясню. Сорочки - дюжина. Тенниски из джерси. Пуловеры Made in England. Туфли Made in Italy, шесть пар. Два спортивных костюма, три выходных, причем один - из роскошного белого альпака, чтобы никакая из завистниц не сказала, что я забочусь о нем хуже, чем о Красавчике. Затем галстуки, носки, носовые платки - все, конечно, шелковое. Затем шляпы, причем одна - канотье, как у Мориса Шевалье. Затем пижамы, домашние халаты - простые и купальные, толстые, что твой ковер; наручные часы, портсигар и зажигалка фирмы "Картье", запонки, булавка для галстука, перстень с печаткой - сорок карат. Джитсу объездил со мной уйму магазинов, выходя из каждого нагруженный свертками. Чем больше становилось покупок, тем счастливее я себя чувствовала. Отправляясь в магазины, я взяла с собой мешок денег, но и их не хватило: пришлось брать в кредит, подписывать чеки.

Вот была умора-то - тащить все это потом ко мне на второй этаж, у всех пупки от смеха развязались. Весь следующий день Тони провел, демонстрируя моды. Одна из наших, Красотка Лулу, притащила к нам в комнату свою машинку "Зингер" и подгоняла, что надо, по фигуре. Мы из него такого франта сделали, доложу я вам, и все ему понравилось, кроме перстня, который я в конце концов перепродала Мадам - пусть подарит Джитсу.

А теперь объясню вам, для чего Тони нужны были смокинги. В первый же день, едва встав на ноги, Тони спустился вместе со мной вниз, пока там никого не было. Он обошел гостиные, захлебываясь от восторга при виде такой роскоши и интерьера в стиле барокко, но что его сразило наповал - так это рояль. Тони сел перед ним так, будто это чудо из чудес, и, с хрустом размяв пальцы, начал играть. Я сказала "играть", потому что язычок у меня нежный, дамский, для мягких выражений предназначен: на самом деле у меня от этого грома мурашки по телу побежали. Наши - те, кто еще оставался у себя, - стали одна за другой появляться на верхней площадке лестницы, на лицах - блаженство; остальные тоже прискакали - снизу, из кухни. Несмотря на то что исполнял он классику вроде "Турецкого марша" и модные песенки приходилось ему напевать, дальше последовало нетрудно догадаться что. Прежде за рояль садилась лишь Магали - она с грехом пополам барабанила по клавишам, - да еще двойняшки баловались в особенно духарные вечера. А нормальную музыку мы слушали, заводя патефон-тумбу: последний крик моды, с целой батареей динамиков за обивкой; но Мадам, зациклившаяся на интерьере, заявила, что в приличном заведении обязательно должен быть шикарный рояль: тогда хоть знаешь, куда поставить вазу с гладиолусами.

Так что Тони стал у нас пианистом и головоломка с комнатой разрешилась - теперь в мои рабочие часы она была свободна. Все, включая Мадам, остались очень довольны, не говоря уже о Тони: ему уже надоело мотаться без дела, не зная, куда приткнуться. Тони уродился занозистым, а еще - очень совестливым; жить за мой счет ему было тошно, поэтому, став артистом, он был в придачу доволен тем, что окупает свой стол и кров. А счет у меня стал немалый. В то счастливое время, когда я вся сияла от любви, у меня каждую ночь было по трое, а для души - мой жокей, так что ни одной машинистке из Управления за мной было не угнаться. У нас тогда оседали остатки косяка, уплывавшего в веселые заведения поклевее, и я пласталась вовсю, лишь бы хоть этих заловить.

Труднее всего было удерживать Тони от прогулок.

- Разыскивают-то не меня, а Красавчика, - твердил он.

Его послушать, так получалось, ему и лейтенант Котиньяк - он его называл Скотиньяк - не страшен, столкнись они нос к носу у наших ворот: лейтенант, мол, и внимания бы не обратил на очередного отдыхающего, который урвал свой кусочек блаженства или же - что более вероятно - которого выставили за дверь, не сказав "до свидания".

- Ну а новобрачная, которую ты умыкнул? - напомнила я. - Вдруг она еще где-то здесь?

В ответ он, глядя в потолок, назвал меня глупой:

- Убить меня она способна, но выдать - никогда.

Допустим, что так. Но во всяком случае Мадам и мои подружки слепо верили, что он и есть Красавчик; однако вряд ли они захотят играть в дурака и дальше, когда Тони, откозыряв указательным пальчиком, бросит им на прощание: "Пока! Пойду прогуляюсь". Даже если у пятерых из десяти хватит ума подыгрывать, а у двух других вообще ни на что ума не хватит, остаются еще Зозо, Мишу и Мадам, и как они себя поведут - неизвестно. Но попробуйте втолковать это жертве клаустро-какой-то-там-фигни.

Первое время он довольствовался балконом: считал облака на небе и Лодки на отмели, вентилировал легкие. А спустя пять минут возвращался в комнату: ложился на кровать и, обхватив голову руками, страдал пуще прежнего. Ему тогда ничего не хотелось: ни курить, ни пить, ни читать журналы со статьями о фильмах, ни разговаривать, ни тем более громко возмущаться. Бирюк бирюком.

И вот однажды вечером, когда солнце багровым диском скатилось к горизонту, Тони перемахнул через перила и завис над зеленью сада.

- Не надо, тут же высоко, все кости переломаешь, - умоляла я.

А он, пробормотав что-то - я так и не поняла что, - разжал пальцы - и вниз. Он слетел на край клумбы с ловкостью кошки - цел и невредим; потом, вскинув голову и глядя на меня, приложил палец к губам и, прижимаясь к стене, двинулся в город - предаваться радостям свободной жизни.

Мигом накинув плащ и сунув ноги в туфли, я - прямо без трусов, тут уже не до них - ринулась с лестницы, перепрыгивая через ступеньки. По Сен-Жюльену я бежала наугад, повернула в гавань, заглянула в "Нептун" и другие ресторанчики - может, он там. Увы. Обегав полгорода, я продолжала метаться по улицам с исступлением больной, моля о помощи Пресвятую Деву.

Я нашла его поздно вечером, когда курортники в пансионатах принимаются за последнюю трапезу, он сидел у края фонтана один-одинешенек, то есть один на один со своими мыслями. Я подошла к нему не сразу Застыв на месте, я наблюдала за ним - наблюдала из одного удовольствия Мне показалось, он опустил в воду пустой спичечный коробок Кончилось тем, что он сам, почувствовав мое присутствие на другой стороне этой площади, подошел первым, поддавая ногой камешек. Я бросилась к нему на грудь, щебеча что-то о своем страхе, как бы он не ушел навсегда. Он заулыбался, вынул руки из карманов и сжал меня в объятиях, целуя в волосы. Оказалось, прыгнув с балкона, он попросил меня - я тогда не расслышала его слов: "Найди веревку, чтобы мне потом залезть".

По почти безлюдной дороге мы добрели до самого края мола, обняв друг друга за талию. Заметив, что под плащом у меня ни одежонки, Тони ускорил шаг в сторону маяка. Там, у входа-закутка, он намертво прижал меня к стене - наши руки и ноги сплелись воедино под сенью величественного света, шарившего по океанской глади, и сердце у меня забилось сильно-сильно.

В "Червонную даму" мы вошли, не осложняя себе жизнь, - через дверь. Открыл нам Джитсу: на лице - обычная улыбка, и не более Хотя, надо сказать, он же не слепой и к тому же видел Красавчика куда ближе, чем другие Не исключено, что он учуял подлог с самого начала. Мадам сидела на кухне Оставив Тони, я прямо в плаще спустилась к ней.

Мадам была вся в слезах - лук резала Она даже не подняла головы - посмотреть, кто там вошел.

- Мадам, я вас обманула, - сказала я. - Тони - не Красавчик.

- Спасибо за новость, Америку открыла, - ответила она, продолжая резать лук. - Магали и та, наверное, знает.

Магали была у нас самая тупая. Мадам замолчала, и тогда я, понизив голос на три тона, спросила.

- Вы его теперь выставите за дверь?

В ответ раздался вздох:

- А что же мне раньше мешало? То-то!

Затем, чувствуя, что я не осмеливаюсь шелохнуться, она добавила:

- Иди оденься как следует. Опоздаешь ведь.

Я направилась обратно, но, не выдержав, спросила уже у лестницы:

- А что вам раньше мешало?

- Разве ты отпустила бы его одного? То-то! - снова едва глядя на меня, ответила она устало.

Больше мы на эту тему никогда не говорили. Я жила как в сказке, и эта сказочная жизнь с суженым длилась круглые сутки. Как сейчас вижу его сидящим за роялем в большой гостиной, в сиянии множества огней: одет в белый смокинг, волосы приглажены а-ля Джордж Рафт, на лице - безмятежная ослепительно жемчужная улыбка - прямо как на рекламе. Время от времени наши взгляды встречались, пробившись между кружащимися в вихре вальса парами, и тогда казалось, будто во всем мире есть только мы двое, мы знаем великую тайну, она наша и больше ничья. Короче, я была по уши влюблена. Даже работая в постели, я мысленно была с Тони; я напряженно вслушивалась в доносившиеся снизу звуки рояля и шикала на своего партнера по акробатическому любовному этюду, если его тянуло поболтать.

Самые счастливые минуты наступали ранним утром. Клиенты уже разошлись, Джитсу погасил люстры. Горит только лампа на рояле, в ее ореоле и сидит Тони, играя для наших, кто остался послушать; рукава рубашки у него подобраны до локтей и перехвачены эластичными жгутиками - голубыми с золотой нитью, во рту - сигара, на рояле - бутылка коньяка. Тони наигрывает грустные мелодии в стиле негритянских блюзов. Больше всего мне нравилась "Я вырежу твое имя на всех деревьях", он исполнял ее так, словно она посвящалась мне. Я стояла позади Тони, положив руки ему на плечи, гордая тем, что он мой, время от времени, когда его, что называется, прорывало и он изливал перед нами душу, голос его тоже звучал как музыка.

Однажды он сказал:

- Моя первая любовь, то есть самая-самая первая, пришла ко мне в девять лет, в Марселе, когда меня забрали наконец из ненавистного пансиона, откуда я постоянно убегал, и поместили в другой, к отцам иезуитам. Помнится, началось все зимним утром, в тот самый миг, когда по мне скользнула тень нашего учителя: сомкнув ладони под просторными рукавами сутаны, он вышагивал по классу - взад-вперед, взад-вперед.