Идёт война. Уже более года в Запорожье хозяйничают немцы, и мы живём в режиме оккупации. Постоянно патрули с собаками обходят наш район. Проходят и мимо нашего барака. На это время жизнь вокруг замирает, дети прекращают игры, прячутся в подвале и со страхом наблюдают через маленькие оконные проёмы за происходящим. Но моё внимание сосредоточено на другом. Впервые немецкие патрули проходят так близко от нашего укрытия. Я, пятилетняя девочка, не могу оторвать от их собак влюблённого взгляда. Какие эти овчарки красивые! Их серая с желтовато-серебристым отливом шерсть лоснится в лучах заходящего солнца. Как мне хочется дотронуться до неё! Но делать этого нельзя. А, собственно, почему? Зачем я должна прятаться, как мышь, и только взглядом провожать своих любимцев? Протискиваюсь через низкий оконный проём и вылезаю наружу, не обращая внимания на свою старшую подружку Зину, которая пытается меня остановить:

— Куда ты так торопишься? Они ещё не все прошли! Остановись, дурочка! Тебя же загрызут!

В этот момент последний патруль поравнялся с нашим бараком, и я во все глаза уставилась на овчарку.

— Какая же ты красавица! — вырвалось у меня. И в тот же миг я погладила собаку по мягкой шерсти, вложив в ладонь всю свою любовь к этому животному. Моё признание не осталось без ответа. Овчарка остановилась, посмотрела на меня добрым, ласковым взглядом, который говорил мне: «Спасибо!» При этом она дружелюбно виляла хвостом, всем своим поведением признавая во мне любящего друга.

Немец поначалу опешил, не ожидая от меня такой решительности. Но, видя, что его собака признала мою ласку, похлопал меня по плечу и сказал на прощанье: «Гут, гут! Карашо!» А я с тоской смотрела ему вслед, завидуя, что у него есть красивый, преданный друг, которого можно водить на поводке.

После этого случая во мне загорелось желание иметь такую же овчарку и всюду водить её за собой. Я обследовала весь наш квартал в надежде найти собаку, похожую на ту, которая теперь неотступно стояла перед моими глазами. Наконец, мне удалось найти, что я искала. В караульном отделении немецких казарм за проволочной сеткой, на траве возле своих будок расположились собаки. У забора лежала самая большая. Она кормила щенят, а потом, ласково покусывая, отогнала их от себя. Я стояла и наблюдала за ними, как зачарованная. На следующий день я привела туда наших ребят, чтобы и они могли полюбоваться на весёлую семейку. Это место стало нашим любимым. Мы приходили сюда и смотрели на пушистых, круглых, как колобки, щенят. Как они потешно резвились! Их игры не надоедали, и мы не отходили от сетки до тех пор, пока нас не отгонял патруль.

Неудивительно, что я страстно захотела иметь такого щенка. Но как сказать об этом маме? Я всё ходила вокруг неё и вздыхала, пока она не обратила на меня внимания:

— Ты, случаем, не заболела? — с тревогой спросила она, целуя меня в лоб.

— Нет, мамочка, я совершенно здорова и буду во всём послушной, только выполни мою единственную просьбу: я очень хочу щеночка. Он такой хорошенький! Я покажу тебе, где он живёт. Я сама выращу его, он станет нашим защитником и будет ходить со мной на поводке.

— Так вот в чём дело! Ты уже и туда добралась! — ответила мама. — Что за наказанье мне с тобой! — запричитала она. — Да вы у меня сами как щенята! С той лишь разницей, что те всегда сыты и здоровы, а о вас каждый раз думай, чем бы накормить? Как только тебе такая блажь пришла в голову? Мы не можем позволить себе такой роскоши, запомни это раз и навсегда!

Расстроенная тем, что моей мечте не суждено сбыться, я решила поделиться своей бедой с подружкой Полей. Её комната, крайняя в нашем бараке, очень пострадала от бомбёжки. Пол весь был изрешечен осколками, а на стенах и потолке остались следы от пробоин. Полина мама, тетя Тамила, старалась привести комнату в жилой вид, и ей помогали другие жильцы нашего барака. Все большие дыры заколотили, а поменьше, тётя Тамила, заткнула разным тряпьём.

Когда я пришла к Полине, она лежала со своим младшим братом Павликом в кровати.

— Что это за мёртвое царство? Валяешься до сих пор в постели, сонная какая-то… Не выспалась, что ли? — вместо приветствия обратилась я к подруге.

— Ты представляешь, — отвечает она — У нас ночью был такой концерт!

— Разве ночью концерты бывают? — удивляюсь я.

— Ещё как бывают! Его нам устроили крысы. Мама и Зина всю ночь с ними воевали. Мама заколотила большую дыру между стеной и полом, но они её снова прогрызли и всю ночь лезли в комнату, как тараканы. Одна, удирая от мамы, запрыгнула в кроватку к Павлику. Так я прогнала её туфлёй и весь остаток ночи охраняла брата. Но это был не весь концерт, а только половина. Не успели мы крыс выдворить, как они устроили под полом такую грызню, такой шум, что не уснуть! И чем мама только ни стучала, ни гремела, чтобы их остановить, ничего не помогало. Видимо, между ними шла настоящая война.

А под утро на полу возле дыры мы увидели большую рыжую крысу. Ей сильно досталось от сородичей, она лежала искусанная, в кровавых подтёках. Мама сказала, что это она воевала за свою территорию и победила. Теперь она не допустит к нам других крыс.

— А где же она сейчас?

— А вон, отлёживается под столом, оставив за собою кровавый след. Мама говорит, что жить будет, они живучи. Немного оклемается, и мы её прогоним. Пусть живёт себе под полом. А то, представь себе, какая она хитрая! Выпила молоко, которое твоя мама принесла для Павлика. И даже успела подобрать крошки хлеба со стола. Нет, не нужна нам такая воришка! — закончила Поля, зевая.

А мне почему-то стало жалко этого рыжего зверька, и я предложила подруге:

— Может, промыть ей ранки и перевязать, чтобы грязь не попала?

— Ещё чего придумала! Это тебе не кошка, а грызун, к тому же дикий.

— Кто бы она ни была, она ведь живая, и ей тоже больно. Она спасала вас, значит, и вы должны ей помочь

— Ничего с ней не станется! Они живучие. Их вон сколько развелось! И всё на нашу голову. Даже спать по ночам невозможно.

Может, Поля и права, глядя на её усталый вид, подумала я. Но как быть? Уж очень мне приглянулась эта смелая крыса! Если бы удалось её приручить, она, пожалуй, могла заменить мне собачку, и я бы водила её на поводке на зависть ребятам!

— Поля, пожалуйста, не прогоняй её! Подари её лучше мне! Только пусть жить она будет пока у вас. Если моя мама не захотела взять щенка, то крыску не согласится взять и подавно! Я буду приносить ей еду, отдавать ей всё, что у меня будет. Только пока об этом никому не говори, это будет наша тайна.

— Но мама не захочет, чтобы она жила с нами и прогонит её!

— А мы не скажем ей! Мы будем её прятать.

Много ещё доводов пришлось мне придумать, пока, наконец, Поля согласилась. Уходя, я попросила:

— Ты только что-нибудь ей подкинь из еды, чтобы она не умерла с голоду…

Не всё получалось с моей подопечной так, как мне хотелось. Поначалу, когда я подползала к ней под столом, протягивая кукурузные зёрнышки, она отодвигалась от меня и забивалась в дальний угол. Всё же мне удалось, постепенно сокращая расстояние, приблизиться к ней почти вплотную. Но в последнее мгновенье крыска юркнула в дырку, махнув на прощанье своим длинным ершистым хвостом.

— Крысуля, милая, не прячься! — упрашивала я, лёжа возле того места, где она скрылась. — Возьми зёрнышки! Я сама их пожарила для тебя! Не бойся меня!

Но рыжая хитрунья только раз-другой выглянет из своего убежища, зыркнет своими манюсенькими глазками-бусинками и снова скроется.

— Кончай играть в прятки! Ты же голодная! Лучше поешь! А затем мы тебя научим играть в нашу любимую игру!

Но на мои усердные приглашения она не реагировала.

— Поль, ну что делать? Теперь она даже не высовывается! — чуть не плача, говорю я подруге.

— Не расстраивайся. Что с неё взять? Она же дикая. Я думаю, вряд ли что получится из этой затеи. Плюнь ты на неё. Пусть себе подыхает с голоду.

— Ну, нет! Мне её жалко! Надо придумать что-нибудь. В конце концов, она поймёт, что мы ей добра желаем.

Тут меня осеняет мысль:

— А, знаешь, давай делать вид, что она нас больше не интересует! Сейчас я рассыплю зёрнышки возле этой дырки, а сам и спрячемся и будем наблюдать за ней.

Едва мы успели спрятаться, как наша рыжая гостья осторожно вылезла, осмотрелась и в момент всё подобрала.

— Вот хитрая! Точно лиса! Недаром такая же рыжая! Только хвост не пушистый, а ершистый.

— Да, ты права, Поля! Теперь мы так и будем её называть: «Крыска-лиска»! А знаешь что? Я верю, что она к нам привыкнет, поймёт, что мы её друзья. Просто на это нужно время.

Действительно, потихоньку наша Крыска-лиска переставала нас пугаться. Я больше не гонялась за ней, а оставляла ей еду возле норки. Рыжая все еще крутилась возле своего излюбленного места, но больше не дичилась, не пряталась при нашем появлении, а из своего угла наблюдала за нашими действиями. А мы играли, делая вид, что она нас не интересует, но не выпускали её из поля зрения.

Через какое-то время, когда наша Крыска-лиска освоилась, я стала её учить уму-разуму: объясняла, что воровать нельзя, при этом грозила ей пальчиком; что запрещено лазить по столу и подбирать с него крошки; кушать можно только возле своего угла и без дела по комнате не шастать, чтобы не нарваться на Полину маму. А моя крысуля в это время смирно сидела, внимательно слушала и быстро вращала своими глазками-бусинками, давая понять, что урок ею усвоен. Но, несмотря на все запреты, крысуля разгуливала по комнате, как будто в своём подвале, и Полиной маме не раз случалось наступать ей на хвост. В таких случаях она в сердцах грозилась выдворить её, но всё же соглашалась: пусть лучше будет она, чем свора её сородичей.

Как-то приношу еду своему рыжему грызуну, а Поля мне говорит:

— Ты знаешь, наша крыска так разыгралась с Павликом, что заскочила в его кроватку. Но он дал ей под зад и показал рыжей её место, куда она, поджав хвост, смирнёхонько и направилась.

— Да, надо серьёзно браться за её воспитание!

Изо дня в день я терпеливо объясняла своей незадачливой ученице, что можно делать, а что нельзя. В конце каждого урока я втолковывала ей:

— Надеюсь, ты все поняла? А если нет, тебя придётся наказывать! Так учат всех, в том числе и меня. И ты не должна на это обижаться. Зато скорее запомнишь!

— Поля, как ты думаешь: она поняла?

— Конечно! Она, хотя и дикая, но не дурочка, чтобы отказаться от такой сытой жизни!

Поля была права. Моя крысуля оценила мои старания, сообразила, что пора ей выходить из подполья и дружить с нами. Даже Зина, старшая сестра Полины, согласилась, чтобы Крыска-лиска играла с нами в прятки.

Подвал под бараком, где мы прятались, был родной стихией Крыски-лиски: ей там был знаком каждый уголок. Она вскоре стала самым быстрым и незаменимым участником игры. Я придумала отодвинуть пару незакреплённых половиц. Образовался ход из комнаты в полутёмный туннель под бараком. Здесь было жутковато, но, по моему мнению, это было самое подходящее место для игры в прятки. После того, как мы рассчитались и с криками начали разбегаться, я хотела первой спуститься в подвал. Но наша рыжая, то ли заразившись от ребячьих бурных эмоций, то ли от желания показать свою прыть, опережая меня, понеслась к лазу, но я успела схватить её за хвост и отшвырнуть в сторону. Впервые я столь бесцеремонно поступила со своей подопечной, и она окрысилась.

— Не показывай мне свои зубки! Я знаю, что они у тебя острые, но я их не боюсь! Так и быть, будешь спускаться за мной! Зина уступит тебе свой черёд, — назидательно толкую своей непослушной ученице.

Крыска-лиска вняла моим словам и больше не пыталась перехватить у меня «пальму первенства».

В игре, которая проходила в комнате Зины и Полины, принимал самое активное участие их четырёхлетний брат Павлик. Он был бессменным нашим водилой. Но в подвал под бараком, где мы в основном прятались, не лазил, потому что его длинные сухие ручки не выдерживали вес его худого хилого тела. Он поглубже просовывал свою голову в лаз, вглядывался в полутьму и его зоркие глазки почти всегда подмечали в лабиринте подвала кого-нибудь из спрятавшихся.

Из всех детей того времени он ярче остальных врезался в память. Его нехитрая одежда состояла из непонятного цвета коротких штанишек, державшихся на груди на одной наискось идущей шлейке, да большой серой рубашки, которая вылезала со всех сторон из штанишек. Казалось, что его с головой можно было упрятать в эту рубаху. Из штанин, одна из которых была короче другой, торчали сухие, как кулачки, коленки. Маленький, даже для своих четырёх с половиной лет, с большим животом, с желтоватым, похожим на старичка, сморщенным личиком, Павлик совершенно преображался, когда включался в игру. Его глазки словно зажигались изнутри. Он быстро нёсся, перебирая своими кривыми ножками, спеша застукать кого-нибудь из ребят. Его худенькое личико сияло. И мы, дети, специально делали всё, чтобы продлить эту радость, иногда поддавались ему.

Павлику удавалось застукать и меня, самую быструю и ловкую. В этом бывала виновата моя Крыска-лиска. Она держалась поблизости от меня, ожидая очередной порции еды, и активно размахивала ершистым хвостом, по которому глазастому Павлику было нетрудно нас обнаружить. Я пыталась подозвать её поближе:

— Крысуля, дружочек мой, стань рядом! — шепчу ей, и маню пальчиком. Но с её стороны никакой реакции.

— Ты что, совсем отупела? Или хочешь, чтобы из-за твоего хвоста Павлик опять нас вычислил? Ну, что вращаешь своими бусинками? Не будет тебе вкусненького!

Но, видя, что она не обращает на меня никакого внимания, ползу к ней, хватаю её за хвост и подтягиваю к себе:

— Теперь не окрысивайся, раз не хотела по хорошему! Лежи смирно! — Ставлю ногу на её туловище.

— Да не крутись ты, как вьюн! Потерпи всего несколько минут! Как только можно будет, я тебя сразу отпущу.

Дождавшись подходящего момента, я её отпускаю, и моя крыска стремглав несётся к выходу.

— Молодец! Мы с тобой самые первые проскочили, даже Павлик нас не заметил. Получай своё вознаграждение! — говорю я ей.

— А сейчас я очень надеюсь, что ты у меня умница, и заменишь мне собачку. Моргай-не моргай — это дело решённое.

Пока я вела этот разговор влетает, запыхавшись, подружка.

— Поля, а как ты думаешь? Не пора ли мне приучать Крыску-лиску к ошейнику? Я уже и верёвочку приготовила, завязала на ней маленькую петельку, чтобы накинуть на её головку. Давай сейчас попробуем!

Высыпаю из кармана любимые зёрнышки моей крысуле, и только она стала их подбирать, делаю знак Поле, чтобы она её схватила.

— Вот так! Теперь держи покрепче и не обращай внимания на то, что она выкручивается и пищит. Когда я завяжу узелок на шее, тогда отпустишь, — говорю я подруге.

— Ты только посмотри, с какой злостью она вращает головой! Вот дурочка! Не понимает, как это здорово — ходить на поводке!

Ловлю момент, чтобы накинуть петлю на голову, не обращая внимания на её злость.

— Ой, осторожно! — говорит мне подруга. — Смотри, как огрызается! Чуть тебя не укусила!

— Не огрызается, а окрысивается! Не забывай, что это крыса. Но я всё равно доведу дело до конца, иначе она не поймёт, чего я от неё хочу. Ну, давай, миленькая, суй сюда головку! — говорю я крыске, показывая ей на петельку.

— Теперь туда! Вот, наконец, получилось! Аж вспотела! Ну и шустрая она, однако. Всё! Поля, отпускай и беги скорее открывать дверь! Сейчас поймёт, как это здорово — ходить на поводке!»

Тяну её, что есть силы, к выходу. Но моя крысуля не уразумела своего счастья и как рак попятилась назад, отчаянно крутя головой. И в какой-то миг — я даже не заметила когда, она перегрызла верёвку и в ту же секунду скрылась в своём убежище, оставив в моих руках предмет, на который я возлагала большие надежды.

Мои неоднократные попытки приучить её к поводку, так и окончились неудачей. А я так старалась! Отдавала ей почти весь свой паёк, сама худела и даже падала в голодный обморок, чем до смерти испугала маму. Она, конечно, догадывалась о причине моего недомогания и частенько за это снимала с меня «стружку». Но я стойко выдерживала все испытания, и от Крыски-лиски не отказалась. Зато рыжая толстела прямо на глазах, становилась резвее и бойчее, а вот сунуть голову в петельку не хотела. Да и гулянье на поводке не пришлось ей по нраву. Все мои усилия оказались напрасными.

Но зато наша крыска была незаменимым чемпионом по бегу и лучшим проводником в подвальном лабиринте.

Всё пространство под бараком после взрывов представляло собой ряд полутёмных туннелей. Из низеньких оконных проёмов едва проникал свет. До войны здесь у каждого из жильцов был свой погреб, где держали овощи. Сейчас хранить было нечего и всей этой территорией ведали крысы. От издаваемого нами шума крысы старались поглубже спрятаться в норы, и только единственный их собрат, наша Крыска-лиска была нашим проводником, исключительно ориентируясь в этом пыльном и тёмном царстве.

Мне и сейчас нередко вспоминается этот страшноватый подвал под бараком. Не все ребята отваживались принимать участие в наших играх. Здесь нужна была ловкость и смелость. Всех этих качеств мне было не занимать. Сколько себя помню, во мне жил какой-то живчик, который не давал мне усидеть на месте. И за мной часто тянулись дети старше меня по возрасту, с удовольствием принимая участие в моих затеях. Мы все тогда были как инкубаторские: худые, с синюшными лицами, одеты кое-как — в широченные обноски на вырост, перешитые из родительских одежд. Но нас это не волновало, когда в азарте игры мы летели по подвалу. Наши глаза загорались, радость вселялась в наши сердца, непередаваемое чувство свободы овладевало нами! Мы были такие счастливые, нам не было равных, когда с восторженными криками: «Ура! Мы победили!» неслись на выход — к свету!

Бегу рядом с рыжей, не чувствуя земли под ногами. Бег для меня любимое занятие: будто за спиной вырастают крылья! Слышу, как сердце громко колотится в груди, вот-вот выскочит! Но я стараюсь не отстать от своей рыжей подружки, которую наверху ждёт вознаграждение, а вот меня, скорее всего, мамина взбучка. «Фу-ух!» Наконец мы почти одновременно выскакиваем наружу. Я лезу в карман за крошками, а крыска в ожидании лакомства вертится у ног.

В этот момент откуда-то появились два солдата, немецкий патруль. Один из них заметил мою крыску и указал на неё другому. И не успела я опомниться, как он направил автомат на моего рыжего друга. А мне показывает рукой: мол, отойди в сторону, и громко выкрикивает: «Вэк, вэк!» Тут я сообразила, что моей крыске-лиске пришёл конец.

— Не стреляйте, пожалуйста! Это наш друг! — со слезами на глазах прошу я, размахивая руками.

Но моя крыска не стала дожидаться, когда её помилуют, и нырнула в своё убежище. Скорее всего, немецкие солдаты не поняли, о чём я их прошу, и недоумённо переглянулись. Но тут один за другим стали вылезать из подвала ребята: оборванные, грязные, в пыли, с выпачканными лицами. Наверное, только тогда солдаты о чём-то догадались, принялись громко хохотать и всю дорогу, оглядываясь на нас, продолжали смеяться. Конечно же, для них это была дикость. А нам, детям из бараков, не было тогда лучшего развлечения, чем игры в подвале, которые были для нас своеобразной отдушиной, мы чувствовали себя там свободными и не боялись немецких патрулей.

Наши игры с крыской-лиской продолжались и после освобождения, вплоть до 46-го года. А в начале 47-го, спасаясь от голода, мы выехали на западную Украину. Там мама получила известие, что мои подружки, Поля и Зина, едва пережили этот тяжёлый год. А вот Павлик умер от истощения. Да и многие мои сверстники не дожили до лучших времён. Какая судьба постигла мою Крыску-лиску, остаётся только догадываться…