— Холеный! — его потрясли за плечо. — Ты не подох, оказывается?

Он очнулся, поднял голову. Знакомая морда.

Кликуха, какая же у этого парня кликуха? Не помню…

— Народ развлекаешь? — парень хмыкнул. — Классное из тебя зрелище. На, возьми, заслужил! — он вытащил монетку и бросил на скамейку. Там звякнуло. Затем уверенно направился к подъезду. По пути обернулся:

— Зря ты здесь сидишь, ментов приманишь, — и скрылся.

Холеный распрямил спину. Болела затекшая шея, ныла поясница, день явно заканчивался, никаких планов, никаких надежд, ничего хорошего… На скамейке рядом с ним лежала газета. На газете — горстка мелочи. Откуда? — он удивился. Из кармана выпали?

Он вдруг ужаснулся, сообразив — откуда. За что? — его захлестнула обида. Они все — за что меня так?

Люмп! — вспомнил он. Мысль о друге его буквально подбросила.

Уже вечер? Или еще нет?

Мимо проследовала сочного вида девочка и скрылась в том же подъезде. Она странно приплясывала на ходу. Понятно: причиной тому наушнички на ее голове.

Иду, иду, сказал Холеный, не двигаясь с места. Он стыдливо собрал поданные ему монетки, рассовал их по карманам, и только потом торопливо зашагал домой, сгибаясь под горящими взглядами окон.

Девочки с наушничками на лестнице не оказалось. Быстро взбежала она на самый верх. Что ж — молодая, сил много. Зато сзади топал парень не менее сочного вида. Парень молча сопровождал Холеного до пятого этажа, и пока тот, остановившись перед дверью квартиры, занимался поисками ключа, он перегнулся через перила и щедро плюнул в лестничный пролет. Снизу донесся красивый шлепок. Когда же хозяин открыл дверь, парень неспешно вошел следом, не проронив ни звука.

Да, народ собирался. Вечер раскручивал обороты. Правда, многолюдной тусовка еще не стала, дюжину гостей квартирка могла бы еще вместить. Было жутко накурено.

В прихожей помещался Голяк, облапив некое прелестное существо в комбинезоне. Комбинезон, конечно, на голое тело.

— О! — сказал он. — Явился! Надоело во дворе? — затем махнул парню сзади. — Привет, проходи, — и вновь Холеному. — Сказал бы, что спать хочешь, мы бы тебя уложили. Постелили бы Надьку, а укрыли Веркой! — он самозабвенно гоготнул. — А это Любка, знакомься. Ее можно не кормить, дай только потусоваться вволю.

— Ты интересный мальчик, — существо мило сообщило Холеному, оглядывая его сверху донизу. — Оригинальный! Откуда ты такой?

— Заткнись, Любище, — сказал Голяк. — Не липни.

— Заткнись сам, ублюдище.

Холеный прошел в комнату. Народ стоял-сидел-лежал на матрацах, общался, смотрел кино, откупоривал бутылки, жрал яблоки, тыкал окурками в мебель. В воздухе витал разнообразный шум. Мальчики и девочки отдыхали — все поголовно босоногие и расслабленные — разогревались, готовились к настоящему вечеру. Люмпа здесь не было.

— Где Люмп? — спросил Холеный.

Ему неопределенно кивнули: "Там".

Он нашел друга на кухне. Тот удобно устроился на полу, опираясь спиной о газовую плиту, и забавно раскачивался из стороны в сторону. Одежда Люмпа состояла из одних трусов, а на голове его… Полиэтиленовый мешок был напялен на голову! Холеный бросился к нему:

— Федя!

Тот медленно, с заметным напряжением поднял глаза. Мутные, бессмысленные глаза.

— Это я! Узнаешь меня?

— А… — произнес Люмп.

Холеный попытался поймать его ускользающий взгляд. Осторожно взял в ладони безвольную голову. Надо было что-то говорить.

— Как жизнь? — зачем-то крикнул он.

— Нет жизни, — тускло откликнулся Люмп.

— Чего?.. — ошалело сказал Холеный.

* * *

Больше всего раздражали карманы. Хотя, нет — дверь! Поганая, ненавистная дверь! Или слаженное ржание, рвущееся сквозь стену? Трудно разобраться. Стена-то во всяком случае была очень кстати, без нее — верный провал… На яростный шепот: "Держись!" Люмп реагировал беспрерывными кивками, сам же не желал держаться, норовил сползти на пол, оседал неумолимо, целеустремленно, и каким же гнусным издевательством казался этот тяжкий путь! Вот оно, испытание — мельтешило в голове.

Где же ключ? Высвободив одну руку, человек неистово шарил по карманам. И только найдя требуемый предмет, сообразил — чтобы изнутри открыть дверь, ключа не требуется. Он аккуратно прислонил друга к стене и попробовал дрожащими пальцами справиться с замком. Получилось.

— Пошли, — сказал человек.

Лестничная площадка не пустовала: здесь развлекался какой-то парнишка. В полной тишине он странно дергался, производил забавные телодвижения, сгорбившись, завесив глаза шикарным чубом, он мычал и сладострастно постанывал. На шее его болтался плеер. На голове были наушнички. Парнишка танцевал под музыку, слышимую только им, и выглядело это на редкость глупо и противно. Человек схватил его за одну из конечностей. Танцор вскинулся в испуге.

— Иди внутрь! Чего тут торчишь! — человек возбужденно указал свободной рукой в разинутый зев квартиры. — Туда, туда!

Парнишка миролюбиво улыбнулся, многозначительно потыкал пальцами в свои наушники и послушно удалился, продолжая дергаться. Похоже, заводная у него была музыка. Человек ногой захлопнул дверь.

Он подвел друга к противоположной стене. Крикнул, задыхаясь:

— Мы пришли!

Друг с недоумением оглядывался, силясь понять происходящее. Ситуация и впрямь была нелепой до крайности. Впрочем, ничего особенного не происходило, поэтому он вел себя пристойно.

— Мы пришли! — новый отчаянный выкрик.

И снова — ничего.

Тогда человек положил друга на кафельный пол: не мог больше держать его. Сам рухнул на ступеньку рядом.

— Как хорошо, — с наслаждением пробормотал Люмп, повернувшись на бок и уютно поджав ноги. — Холодно.

* * *

Он не задавал себе вечных вопросов. Он ни о чем не просил окружившее его безмолвие. Он не проклинал тот миг, когда увидел выход из Кельи. И даже не плакал. Просто сидел на ступеньке, обнимая чугунную решетку, вытирая лбом вековую пыль — просто ждал. Иногда он поворачивал голову и окидывал взглядом чужие неопрятные стены.

Дверь…

Дверь, украшенная вызывающей надписью. Вот она, стоит только протянуть руку! Приоткрыть ее, вдохнуть сыроватый воздух…

Он вскакивал.

Мираж, опять мираж. Обман — в который раз. Проклятая лестница! Проклятый насмехающийся колодец!

Человек ждал, теряя остатки разума. Келья не отвечала на его зов.

* * *

Редкие шаркающие шаги. Кто-то медленно поднимался вверх, шумно отдуваясь, задевая сумкой ступени, ощутимо наваливаясь на перила, кто-то карабкался сюда, усталый и равнодушный, чтобы мимоходом оборвать ниточку надежды. Да. Это женщина. Остановилась, не решаясь двинуться дальше. Глаза ее округлились.

— Подонки! — вдруг заорала она. — Опять устроили притон! Господи!.. Каждый вечер, каждый вечер!..

Замолчала, распаленная собственной решимостью. Никто не высунулся из щелей поддержать или полюбопытствовать. Лестница расслабленно позевывала. Но законное возмущение — это чувство, которое не позволит молчать долго:

— Предупреждаю, я иду в милицию! Последний раз предупреждаю! Подонки! Господи, какие подонки…

И Холеный встал. Его качало, но он дошел до квартиры. Лишь войдя внутрь, он вспомнил про Люмпа. Однако возвращаться назад было нельзя, потому что снаружи остались пустота и бессмысленность, они рвались вслед — бессмысленность выхода и пустота ожидания.

В квартире его встретили боль и тоска. Резь терзала глаза, слишком ярок был свет этого мира. В ушах стоял гул — непомерно громкими оказались здешние звуки. Холеный заглянул в комнату. Призрачный свет экрана освещал жаркое месиво тел. Потные черви — копошились, хихикали, выползали в прихожую. По коридору бродили тени. Прижимаясь к стене, Холеный побрел на кухню — попить водички. Его мутило.

— Ах… А я тебя ищу!

"Кто это? Кто? Как ее… Любка. Любище".

— Послушай, ты материалист или идеалист? — томно спросила, блестя заряженными глазками. Зачем ей?

— Какая разница?

— Я о-бо-жаю идеалистов.

"Не трогай меня. Убери руки".

— Я ни тот, ни другой.

— Ну-у, так не бывает!

— Бывает.

"Под комбинезоном — голое тело. Я давно это понял, отпусти меня! Да не липни ты… стерва".

— Тогда кто ты?

— Я грузчик.

Появился Голяк, похлопал глазами и пьяно сказал:

— Ага. С ним. Вот так тусовка.

Бежать, бежать! Холеный, наконец, отцепился, поспешил прочь.

— Вся наша жизнь — тусовка, — философски подметил Голяк.

— Ты вонючка, — улыбнулась дама вслед.

Из кухни кто-то выходил. Двое.

— Хамло! Ты знаешь, что девочек надо пропускать?

— Девочек или шлюх?

Рассыпчатый смех.

В кухне предавались интеллектуальным играм. Некто в тельняшке, взгромоздившись босыми ногами на стол, декламировал. Аудитория разлеглась прямо на полу.

— Что может быть радостнее труда: труд нам приносит деньги. Что может быть благороднее денег: на деньгах держится общество. Что может быть низменнее денег: на них купили наши души. Что может быть отвратительнее труда: он создал таких ублюдков, как мы.

— Слезай к нам, умник, — лениво предложили снизу. — Отциклюем паркет твоими афоризмами.

— Что может быть ничтожнее наших мыслишек! — возвысив голос, закончил поэт.

О чем они говорили? Какой паркет? На кухне был постелен линолеум…

Холеный спрятался в ванной. Это помещение неожиданно оказалось пустым. Он заперся изнутри. Устроился на обсиженном краю ванны и только тут задался вопросом: почему Келья не приняла Люмпа? Какая беда помешала этому?

Думать было трудно. Чудовищное предположение разрывало мозг. Что, если Келья отвергла не Люмпа? Что, если…

Нет. Нет. Невозможно.

Книга, взывал человек, не оставляй меня! Верни слова Твои! Подскажи, как поступить?

Дальше было так. Поддавшись внезапному желанию, он сполз с ванны и начал медленно раздеваться. Раздевшись, залез под душ и пустил воду. "Я не грязен, — шептал человек. — Неправда. Неправда".