Веснин знал, что самые первые работы по производству ламп для радиосвязи Мочалов вел в очень плохих условиях. Не имея до революции помещения для лаборатории, Александр Васильевич держал ртутно-поршневой насос в той же комнате, где жил. В этот несовершенный насос требовалось непрерывно подливать ртуть. И Мочалов не прекращал работы с разлитой ртутью даже ночью, чтобы не останавливать процесса очень длительной откачки. Эти ночные недосыпания и постоянная, в течение длительного времени, работа со ртутью сильно разрушили здоровье ученого.

Александр Васильевич несколько минут отдыхал, потом глотнул воды, которую ему подал Веснин.

— Запомните, — начал он: — к импульсному магнетрону надо подходить с другими мерами, с иными установками, чем к приборам, с которыми до сих пор работали в электротехнике. В магнетроне допустимы нагрузки, которые показались бы чудовищными в других лампах. Вы вправе давать неслыханные плотности тока, небывалые напряженности электрического поля. Нынче десять тысяч вольт — это кажется пределом для огромных генераторных ламп А я предвижу, что в маленьком магнетроне будут применены в несколько раз большие напряжения… Я помню ту борьбу за высокие напряжения, которую вели в прошлом веке пионеры электротехники. Когда Михаил Осипович Доливо-Добровольский построил свою первую в мире знаменитую трехфазную линию передачи на сто пятьдесят семь километров, он применил напряжение в двадцать пять тысяч вольт. Тогда это казалось пределом для сильноточной техники. Магнетрон — это то, что принято называть «слаботочная техника». Но я твердо уверен, что в этом так называемом «слаботочном приборе» будут применены более высокие напряжения, нежели в линии передачи Доливо-Добровольского.

Мочалов замолчал. Он дышал учащенно, задыхаясь. Веснин встал и рванулся было к двери, но Мочалов сказал:

— Нет, нет… не надо никого беспокоить.

Тогда Веснин подбежал к окну и широко распахнул его.

— Благодарю вас, — улыбнулся Мочалов. — Это как раз то, что надо было сделать. Я мог бы выкурить папиросу с астматолом, но там, — он кивнул в сторону двери, — почувствуют запах и выгонят вас вон.

Дверь, которой так боялся Александр Васильевич, отворилась, и строгая красивая дама спросила:

— Почему открыто окно?

Веснин хотел сказать, что Александру Васильевичу было очень плохо, но Мочалов опередил его.

— Владимир Сергеевич, — сказал он, — говорит, что сегодня на улице чудесно. А я ведь уже неделю не выхожу.

— Тогда следует одеться.

И она подала Мочалову плед.

Александр Васильевич покорно дал себя укутать.

— Надо поменьше говорить, — сказала она, уходя.

— Александр Васильевич, может быть, я зайду в другой раз…

— Когда я выздоровею, то у меня не станет времени для разговора с вами. А в интересах дела нам надо еще о многом договориться. Мы остановились на том, что цель, назначение предмета совершенно меняют исходные точки при оценке производственных и прочих затрат… Когда я начал продумывать конструкции многокамерных магнетронов, я должен был переучиваться наново. Я должен был забыть, вытеснить из памяти все те нормы, которые я много лет устанавливал для обычных генераторных ламп…

Веснин знал, что мощная генераторная лампа с водяным охлаждением анода, сконструированная Мочаловым в 1923 году, до сих пор служила образцом для конструкторов. И вот теперь сам же Мочалов говорит, что эти нормы надо вытеснить из памяти.

— Мне думается, — продолжал Александр Васильевич, — что тот, кто идет вперед, неизбежно противоречит себе и даже разрушает свой труд, в то же время продолжая его. И только из такой последовательно разрушаемой работы и создается прогресс. Не бойтесь уходить от того, что вы сделали, каким бы хорошим оно вам ни казалось.

— Что уж тут хорошего, — попытался усмехнуться Веснин. — После того как я побывал на ионосферной станции…

— После того как вы там побывали, — перебил Мочалов, — я полагаю, у вас появилось стремление попытаться сделать импульсный прибор на сантиметровых волнах.

Веснин низко опустил голову:

— Пока я даже отдаленного представления не имею, как к этому делу приступить…

Мочалов взял с подлокотника кресла тетрадь в синем переплете и положил ее на стол перед собой:

— У меня намечен ряд конкретных решений. Я хотел вас видеть для того, чтобы ввести в курс всего, что я уже успел сделать по многорезонаторным импульсным магнетронам. Это вам облегчит работу. И в дальнейшем мы с вами будем трудиться в тесном контакте, чтобы один не повторял напрасно работу другого. Этой тетрадью можете пользоваться совершенно свободно. Отдельные страницы я показывал Ронину, кое-чем делился с Горбачевым… Любой из этих людей всегда окажет вам содействие, если…

Глядя на серое с синеватыми губами лицо своего собеседника, Веснин ни за что не хотел принять этого «если», хотя смысл недосказанной фразы был ему до ужаса ясен.

Мочалов раскрыл тетрадь:

— Я обычно веду записи своих работ по темам. Календарного дневника я не веду. Здесь у меня собрано все, что относится к магнетронам. Скажу вам откровенно, тут есть мысли, которыми я еще ни с кем не успел поделиться…

Веснин весь подался вперед.

Перелистывая тетрадь, Мочалов останавливался на отдельных чертежах, формулах, глубоко задумываясь. Иногда он писал несколько слов тут же, на полях тетради.

Казалось, он совсем забыл о присутствии Веснина.

Страницы этой тетради в синем переплете были разделены жирной горизонтальной чертой на две части. Вверху — фигуры, схемы, наброски. Внизу — пояснительный текст и формулы.

Чем дольше смотрел Веснин на эти страницы, тем все более утверждался в мысли, что будто у настоящего великого человека непременно должен быть именно такой своеобразный почерк с наклоном вправо, с круглыми, почти печатными буквами.

Все чертежи, эскизы, наброски были выполнены четко, красиво. Кое-где даже была сделана растушевка с той свободой, как это видел Веснин на литографиях из технических сочинений Леонардо да Винчи.

На одной из страниц Веснин увидел чертеж, поразительно схожий с его собственным анодом, в котором резонаторы были выполнены по типу щель-отверстие. Под чертежом стояла дата: июль 1931 года.

— Александр Васильевич, почему тогда, на совещании, вы не сказали, что сами уже давно думали над этой проблемой, что у вас уже это было решено? — невольно вырвалось у Веснина.

— Я всегда стараюсь придерживаться правила не говорить «я думал». Вы, Владимир Сергеевич, построили прибор, вы хорошо теперь знаете, как велика разница между замыслами, расчетами и тем, что уже воплощено. На меня, — Мочалов улыбнулся, — аргумент «я думал», применяемый для доказательства в споре, право, производит всегда удручающее впечатление. Мне кажется, что этот аргумент не убеждает, а скорее обижает собеседника… Тем более, — продолжал Мочалов, — что над проблемой магнетрона думал не я один. Независимо от нас с вами работали и продолжают вести работу много людей. В частности, очень много сделал тот самый Ронин, которым меня попрекал тогда у вас на совещании Геннадий Львович Рокотов.

— Но, к сожалению, сейчас работа над магнетроном Ронину в тягость. Будет очень обидно, если он все-таки уйдет с завода, — сказал Веснин.

— Ронин работает на заводе? — оживился Мочалов. — И, скажите, он перевешивает свой табельный номер?

— В том-то и дело, что нет. Табельщица его просто изводит.

— Или он табельщицу.

— Откуда вы, Александр Васильевич; так хорошо знаете Ронина?

— Я очень люблю и уважаю Арнольда Исидоровича, — улыбнулся Мочалов, — но, увы, сработаться мы не смогли. Ронин пришел однажды ко мне в институт со своим проектом магнетрона. Если вы знаете Арнольда Исидоровича, если когда-либо беседовали с ним, то можете понять, как я был рад его приходу. И эта моя радость была эгоистической. Его искания совпадали с моими замыслами разработать конструкцию генератора сантиметровых волн. Мы договорились с ним легко и быстро. Он не требовал ничего, а отдать готов был решительно всего себя целиком без остатка. Условились, что у нас в институте он будет работать над практическим осуществлением своего предложения. Я не поскупился на оборудование. Устроил Ронина в своей личной лаборатории, выделил лучших монтеров и механиков института, прикрепил к нему одного из симпатичнейших наших сотрудников, молодого и очень способного инженера Олега Леонидовича Оленина, — вы его видели у нас в институте. Но когда наконец все громоздкое и дорогостоящее оборудование было смонтировано, Ронин заскучал. Он уверял меня, что теперь Оленин и один справится, что основное — это общая идея, общее направление, а остальное можно ведь просто вообразить… Оказалось, что Арнольд Исидорович увлечен новой идеей. Ему было неинтересно заниматься магнетроном, потому что он горел желанием построить резонансный линейный ускоритель заряженных частиц. Он пришел ко мне с томиком Джека Лондона. Ронина взволновал рассказ об островитянах Тихого океана, которые скользят на вздыбленных волнах морского прибоя. Он прочел мне вслух отрывок о том, как подобный древнему богу туземец с венком на голове опускал доску на гребень волны и сам, стоя на этой доске, скатывался с водяной горы, а волна все бежала вперед и несла его все скорей, скорей… «Мы построим волновод, — сказал Ронин, — и пустим в нем короткую электромагнитную волну. А эта волна понесет на своих скатах порции заряженных частиц — электронов, все ускоряя и ускоряя их. Как в ложечке она их понесет».

— Но это, мне кажется, действительно стоящее предложение! — воскликнул Веснин. — И просто как!

— Я так ему и сказал, что предложение очень интересное. Но ведь ускорители применяются для исследования атомного ядра, а это не наша тематика. Отвлекаться на постройку ускорителя от основной нашей плановой работы мы, конечно, не можем. И я посоветовал Арнольду Исидоровичу сделать доклад о своем ускорителе в Физико-техническом институте, у Абрама Федоровича Иоффе. Там эта идея многих умилила. Ронина похвалили, и он как будто успокоился. Но вскоре он опять явился ко мне еще с одним новым предложением. Он задумал окислять азот для производства азотной кислоты в высокочастотном безэлектродном разряде.

— Но ведь и это тоже неглупое предложение.

— Да, конечно, но через неделю он опять уже занимался электронным ускорителем, совершенно новым, на этот раз вихревым. И это тоже было очень остроумно, и здесь видна была глубокая мысль… Но я уже не мог так горячо приветствовать рождение этой, четвертой по счету, идеи. Однако, чтобы не обескураживать Ронина, я дал ему возможность сделать еще одно сообщение об ускорителях в том же Физико-техническом институте. После этого доклада там уже попытались переманить Ронина из ГЭРИ. Но когда Арнольд Исидорович пришел ко мне с замыслами новых счетно-решающих механизмов, я немного погорячился. Монтеры и механики в лаборатории, были все время на простое. Он не загружал их работой. Оборудование не использовалось. Я обратил на это его внимание. И, представьте, он ничуть не обиделся. Наоборот, получилось так, что он счел обиженным меня. Он даже попытался загладить свои проступки. «Знаете, — говорит, — Александр Васильевич, зачем же расходовать на меня столько средств! Мне ведь все эти люди совсем не нужны. Вы не обижайтесь, но, право, они у меня ведь только место занимают в лаборатории, так же как и ваши станки. Ведь все, что было предложено построить, уже есть у меня в голове. И вообще, за что мне самому идет зарплата, я не понимаю. Ведь я работаю не потому, что служу в вашем институте, а для наслаждения. Я ведь и так, не состоя у вас в штате, всегда с радостью поделюсь с вами всем, что могло бы вас интересовать. Но командовать людьми, механиками, монтерами — уж от этого вы меня увольте». И пришлось уволить! Ну что с ним поделаешь!

Веснин мысленно бранил себя за то, что заставляет Александра Васильевича так много говорить, но ему казалось, что такой общий разговор меньше утомляет больного, чем деловая беседа, требующая напряжения. Он понимал, что лучше всего было бы просто сослаться на работу и уйти. Но сделать это ему очень не хотелось, и он легко убедил себя, что такой поступок был бы невежливым. Видя, что маленькая новелла о Ронине доставила самому рассказчику большое удовольствие, Веснин опять заговорил о том же, чтобы немного развлечь Александра Васильевича, увести от мыслей о магнетроне, которые слишком волновали его.

— Арнольд Исидорович очень много знает, и знания не лежат у него мертвым грузом, как деньги в кубышке, — сказал Веснин. — Арнольд Исидорович, по-моему, совершенно прав, что непрерывно пускает свое богатство в оборот. От этого оно только увеличивается, несмотря на его щедрость и филантропию. При первом нашем знакомстве он подарил мне целый мешок рукописей и вариантов чертежей своего магнетрона.

Мочалов смеялся беззвучно, одними глазами:

— Если бы у всех сотрудников моего ГЭРИ, вместе взятых, было бы столько новых идей, сколько у одного Ронина, — это еще можно было бы стерпеть. Но Ронин выносим только в гомеопатических дозах. Если предположить, что когда-либо возникнет центр теоретических исследований всесоюзного значения, со свободной тематикой, с неограниченными возможностями и средствами, то там, возможно, Ронин мог бы быть использован полностью. Быть может, он еще был бы выносим в масштабе всего Наркомата тяжелой промышленности. Но наш институт и ваш завод — это для него все равно что для вольной птицы клетка. Люди все разные. Одни счастливы, лишь оторвавшись от земли, потому что должны обязательно выделывать мертвые петли и головокружительные перевороты; другие считают благом работать, лишь ходя по земле и не теряя твердой почвы под ногами. Но и те и другие нужны человечеству.

— Мы с Арнольдом Исидоровичем собираемся опубликовать статью о многорезонаторном магнетроне.

— У меня есть склонность подолгу держать свои работы в ящике письменного стола, — сказал Мочалов. — Но я сознаю, что это неправильно. Нельзя держать про себя идеи.

Теперь вы поймете, Владимир Сергеевич, почему я хочу дать вам эту тетрадь.

Веснин встал, но, прежде чем он успел произнести хотя бы слово, Мочалов жестом, повелительным и не допускающим возражения, остановил его:

— Поймите, тут дело в том, что задача создания всевидящего луча должна быть решена в кратчайший срок. Вы моложе, у вас больше досуга; я обязан всемерно помочь вам. В старину при штурме крепости одни подставляли свои плечи, а те, кто на плечах товарищей взбирался на стену, получали первый удар, первое ведро кипящей смолы. Но крепость должна была быть взята, и снова одни подставляли плечи, а другие, взбираясь на них, стремились вверх…

Веснин снова сел. Он вспомнил все перипетии первого совещания по магнетрону. «С какой стати класть вам свою голову на плаху? — отговаривал его тогда Муравейский. — Хотите, я ушлю вас в срочную командировку?»

Глядя теперь на своего собеседника — усталого, больного, молодой инженер думал о том, как много трудностей пришлось преодолеть этому человеку: — «Я узнал его, когда он достиг уже вершины…»

— Хотелось бы, — отдышавшись, продолжал Мочалов, — ввести вас в курс всего, что я уже сделал по многорезонаторным магнетронам. Это облегчит вам работу. Повторяю, этой тетрадью вы можете пользоваться совершенно свободно. Я не сомневаюсь, что вы и сами, вероятно, нашли бы принципы построения импульсного прибора. Возможно, вы найдете нечто более ценное, но на первых порах вам легче будет искать, отталкиваясь от того немногого, что здесь уже сделано. — Мочалов положил свою большую, красивую руку на тетрадь. «Словно прощается с нею», — подумал Веснин.

— Вы с Горбачевым не порывайте отношений, — поднял голову от тетради Мочалов: — у Евгения Кузьмича очень интересные работы ведутся по катодам. Вы это должны знать. Возможно, вам еще придется, и не один раз, встретиться с ним. Горбачев — редкий тип человека, который расхождение в научных взглядах не считает личным оскорблением. Признаться, я менее терпим. Возможно, Евгений Кузьмич разнес вас вдребезги там, на ионосферной станции, но я надеюсь, что в дальнейшем вы еще будете работать вместе.

— Импульсы и паузы, — сказал Веснин, — эта идея, когда я ее полностью прочувствовал, потрясла меня своей логичностью, простотой.

— Не забывайте, — улыбнулся Мочалов, — что импульсный магнетрон должен работать при значительно более высоком напряжении, нежели магнетрон непрерывного действия. В импульсном магнетроне электронный вихрь вращается быстрее, а чтобы сохранить частоту колебаний, кольцо резонаторов должно иметь большие размеры, нежели в магнетроне непрерывного действия. Чем больше отношение размеров прибора к длине электромагнитной волны, тем больше паразитных частот колебаний имеет система резонаторов. Надо принимать специальные меры, чтобы выделить основное, главное колебание и подавить все остальные…

Мочалов вдруг весь как-то обвис, склонился на правый подлокотник, схватился за грудь и застонал. Синяя тетрадь с легким шорохом упала на пол.

Веснин распахнул дверь и, ничего не видя от волнения, крикнул:

— Александру Васильевичу плохо!

— Помогите мне положить его на диван и раздеть, — приказала женщина, которую Веснин считал секретарем Мочалова.

— Оля, вызови скорую помощь! — распорядилась она, выглянув в коридор.

Первое, что увидел Веснин, когда после укола Александр Васильевич пришел в себя, была та робкая, добрая, виноватая улыбка, которой он словно просил снисхождения у окружающих. Темноволосая женщина указала своими прекрасными глазами Веснину на дверь.

Она проводила его в переднюю и уже у выходной двери сказала, глядя на него с ненавистью:

— Я знала, чем это кончится! Он никому не может отказать, и люди пользуются его слабостью. Вас много, а он один. Его нельзя волновать, ему нельзя волноваться…