Муравейский вернулся из своей командировки неделю спустя после совещания.

— Признаюсь, вы меня удивили, — сказал он Веснину. — Я все время думал о вас, воображал ваш робкий голос, ваши ноги, которые вы имеете обыкновение ставить носками внутрь, и мне казалось, что всего этого достаточно, чтобы слушатели утратили веру в наш замечательный магнетрон. Но, к счастью, я ошибся. Обидно, что меня в тот день не было на заводе. Досадно, что я не мог сражаться с собравшимися в кабинете Жукова корсарами, что я не стоял с вами на палубе корабля у мачты, спина к спине, в ту минуту, когда один из этих джентльменов удачи, с развевающейся бородой, в красном ночном колпаке, зажав кортик в зубах, уже положил палец на курок своего карабина, готовясь прошить вас пулей, отравленной ядом мухи це-це.

Веснин не мог удержаться от смеха, представив себе Студенецкого и Рокотова в одежде пиратов, карабкающимися по веревочным лестницам корабля, взятого на абордаж.

— Люблю дразнить гусей, — продолжал Муравейский, — и потому втройне обидно, что я не участвовал в драке.

— Можно подумать, что вас гнали в эту командировку насильно.

— Клянусь бородой Студенецкого, — пропустив мимо ушей это замечание, воскликнул Муравейский, — придет время, и мы расправимся с этим старым Сюркуфом — грозой морей! Но до той поры я буду ублажать его, даже если бы мне пришлось чистить ему ромом сапоги. Несколько минут назад я собственными глазами убедился, как велик и могуч талант технического руководителя нашего завода. Я зашел к Алле Кирилловне, в секретариат дирекции, поздравить ее с моим благополучным возвращением. Там, совершенно случайно, неофициально, по счастливому стечению обстоятельств, мне довелось сличить подлинный текст, черновик, так, сказать, стенограммы совещания и ее окончательный, выбеленный, если так можно выразиться, вариант. Константин Иванович превратил стенограмму в высокохудожественное произведение. На текст, который отправлен в Москву, в Главное управление, очень умело наложены нежные пастельные тона, которые совершенно меняют впечатление от картины в целом.

— Я решил пригласить к нам в лабораторию инженера Ронина Арнольда Исидоровича, — сказал Веснин.

— От души советую. Заманите его на завод, как агенты кайзера Вильгельма заманили Рудольфа Дизеля на пароход. Двигатель Дизеля не имел успеха в Германии; изобретатель решил продать свое детище злейшему врагу своей родины — Англии. И вот, когда Дизель ехал из Гамбурга в Лондон, немцы темной ночью выбросили изобретателя за борт. Ваш Ронин все время бесплатно снабжает своими идеями этого гнусного Рокотова. Вот вы и заманите Арнольда Исидоровича сюда, а отсюда на катер «Ретивый», который возит экскурсии в Петергоф, а там… всплеск волны…

— С вами невозможно говорить серьезно!

— Это мое качество, Володя, до сих пор всегда счастливо выручало меня, как только мне грозила опасность жениться. Но в данном случае я говорю с вами со всей серьезностью. Ронин — типичный неудачник, а с неудачниками лучше не связываться. Вечным неудачником может быть только недотепа. Человек нормальный, потерпев неудачу, задает себе вопрос: какую глупость я совершил? Возьму пример из личной практики. Пока я вел в «Гастрономе № 1» дело с Сельдерихиным…

— Я не могу без омерзения слушать об этих ваших «Гастрономах»! Неужели вам не обидно тратить время на такие предприятия?

— Кто вас так прелестно воспитал, Вольдемар; papà или mamàn?

— Да, отец внушил мне, что поверхностный практицизм влечет за собой потерю времени.

— Ваш отец родился в прошлом веке, когда было очень модно делать вид, что презираешь полезную практическую деятельность. Но вам-то уже никак нельзя забывать, что вы вскормлены и вспоены на средства, заработанные частной практикой. Молчите, я лучше это знаю, чем кто-либо другой. Но возвращаюсь к Ронину. Нам нужен инженер или, на худой конец, физик. Арнольд Исидорович ни то, ни другое, он абсолютно непригоден для систематической работы. Эти его рукописи в мешке производят жалчайшее впечатление. О таких субъектах занятно читать, забавно посмотреть на них в кино, на сцене, но иметь с Рониным дело невозможно.

Веснин не мог не согласиться с тем, что в суждениях Муравейского была доля истины. И все-таки он не переменил своего решения, а в тот же день, сразу после работы, поехал к Ронину.

Арнольд Исидорович нисколько не удивился приходу Веснина. Еще в передней, едва успев поздороваться, он начал рассказывать о своих последних изысканиях в области мыслящих машин.

Комната Ронина, как и в первый приход Веснина, напоминала большую машину, груженную мебелью.

— Вы, конечно, знаете, — начал Ронин, сняв со стола стопу бумаги и предложив Веснину сесть, — положение Маркса о том, что Всякая развитая совокупность машин состоит из трех существенно различных частей: машины-двигателя, передаточного механизма и, наконец, машины-орудия или рабочей машины. Для того времени, когда это писалось, так оно и было. Но развитие техники последних десятилетий ведет к тому, что в машинах все чаще, все отчетливее появляется еще и четвертая, не названная Марксом часть…

Морщинки сбежали со лба Ронина к носу, он с улыбкой посмотрел на Веснина и предложил:

— Вам ведь приходилось иметь дело с автоматами стрельбы? Подумайте над конструкцией автоматических действующих машин и назовите мне не названную Марксом часть такой машины.

Веснин задумался.

— Да, как будто действительно не все укладывается… Регуляторы, стабилизаторы, счетно-решающие механизмы…

Ронин сел на край стола, поднял руку и торжественно изрек:

— В автоматических самодействующих машинах будущего можно будет отчетливо выделить еще и четвертую часть — управляющий механизм, то есть то, что можно назвать «мозг машины».

— Это очень, очень интересно.

— Когда я все это основательно продумал, мне захотелось поделиться своими идеями с людьми. Но кто является самым чутким, самым восприимчивым слушателем, лишенным предрассудков и всякой предвзятости? Конечно, дети. Им жить после нас, и я написал для них небольшой этюд о мыслящих машинах, о машинах-управителях и отнес это в пионерский журнал «Вперед». Учитывая интерес детей двадцатого века к точным наукам, я в конце статьи привел две формулы из теории вероятности. Я знаю школьников, разбирающихся в высшей математике, и я ориентировался именно на таких. Остальным ведь необязательно читать всю статью, остальные прочтут лишь общую часть, — журнал не учебник, его необязательно прорабатывать целиком, от доски до доски.

— В каком номере журнала напечатана ваша статья? Мне было бы очень интересно посмотреть.

— Нигде она не напечатана. Редактор, прочитав о четвертой конструктивной части машин, об управителях, о «мозге машин», заявил, что я пытаюсь ревизовать Маркса. Я пояснил, что это не ревизия, а лишь дальнейшее развитие совершенно правильной мысли. Редактор возразил, что пионерскому журналу не положено заниматься развитием экономических наук и высшей математикой. Статью мне вернули. Вот она.

Ронин полез под кровать и достал оттуда одну из наволочек, набитых бумагами, порылся в ней и вытащил переписанную на машинке статью.

Веснин обратил внимание на то, что отдельные слова, строки и даже целые абзацы были подчеркнуты красными чернилами и разноцветными карандашами. На полях против подчеркнутых мест были сделаны глубокомысленные замечания редакции, вроде: Ну и ну! О-го-го! Возмутительно, но чертовски талантливо. Эх, куда заехали! и так далее.

— Не волнуйтесь, — сказал Ронин, видя, какое впечатление произвели вышеприведенные реминисценций на Веснина. — Я сам сказал им такое же «ну и ну!», после того как по их совету ознакомился с научно-популярным отделом журнала. Это не я, а они «эх, куда заехали!» Чего там только не было в этом отделе! Боа-констрикторы, воспоминание о вымерших белых носорогах, акклиматизация розовых фламинго, советы о том, как лучше выследить стадо диких слонов и заарканить мустанга, как развести огонь при помощи трута или сухого мха, описание производства табуреток из позвонков синего кита… Увы, я убедился, что редакторы детских журналов — это самые отсталые люди на свете. Если судить о нашей эпохе по детской литературе… — Ронин закашлялся и махнул рукой: — К счастью, дети предпочитают литературу для взрослых.

— Это верно, — согласился Веснин. — Я помню, когда в детстве заинтересовался вопросами радио, то читал журнал «Радиолюбитель». Это был журнал для взрослых. Но, представьте, теперь в читальном зале Публичной библиотеки я часто вижу взрослых, которые изучают систему пахоты при помощи сошки кленовенькой и гужочков шелковеньких, обсуждают проблемы избы на куриных ногах и степень диссертабельности бабы-яги.

— Вы говорите о фольклористах! — оживился Ронин. — Однажды я попытался наставить их на путь истинный, и, представьте, мне аплодировали. По просьбе одной видной фольклористки, Ии Юльевны Нельской, я прочел им доклад о тенденциях современной электроники. В заключение я высказал пожелание, чтобы взамен кащеев бессмертных были написаны сказки о чудесных, разумных машинах. Построенный согласно новейшим данным науки, четко работающий механизм — что может быть прекраснее? Современный ребенок с самого нежного возраста чувствует это совершенство. Видели ли вы, как загораются глаза младенца, когда он слышит автомобильный гудок? От увлечения гудком нормальный ребенок переходит к мотору. Но дух механизма труднее понять, чем научиться управлять этим механизмом. Душа, вернее — суть всякого механизма, состоит в полном соответствии структуры, формы с ее назначением.

— Да, да, — воскликнул Веснин, — вы правы! Я то же самое думал, когда смотрел на магнетрон с раскаленной нитью посредине, на это небывалое медное колесо, которое могло генерировать сантиметровые-волны.

— Детям надо говорить не только о красной шапочке и сером волке, но также и о машинах, — продолжал Ронин. — Техника в правильно организованном обществе дает человеку свободу…

Ронин простер руки и ткнулся левой в книжный шкаф, а правой задел абажур настольной лампы и чуть не сбросил его на пол.

— В будущем, — говорил он, потирая ушибленную руку, — работа сведется к научно-лабораторным изысканиям еще более совершенных способов раскрепощения человека от сил стихий. Когда-то социалисты-утописты мечтали о таком времени, о такой организации общества, при которой можно будет работать всего по часу, самое большее — по два часа в сутки. Я думаю, что это не так. Трудиться и в близком и в далеком будущем люди будут очень много. И чем свободнее будет человек от заботы о хлебе насущном, тем интенсивнее пойдет работа. Очень много людей будут коллективно трудиться над проблемами, каких мы сейчас еще не ставим себе даже в мечтах. Это будет величайшая кооперация современников, это будет самая высокая, самая прекрасная в истории человечества культура. Нет радости выше познания! Скажите, кто же добровольно откажется работать ради счастья с каждым днем познавать все глубже и самих себя и мир, в котором мы живем?..

Речь Ронина оборвалась на полуслове. Он потер виски и налил себе воды из холодного чайника в грубый граненый стакан, который дрожал в его слабой руке.

Веснин увидел тома Медицинской энциклопедии, раскрытые и закрытые, с закладками и без закладок, которые, как и в прежний его приход сюда, лежали на полу.

— Арнольд Исидорович, вы все еще, вместо того что бы лечиться, занимаетесь философией медицины, — печально улыбнулся Веснин.

Ронин сморщил нос:

— Философия — это действительно моя слабость. Между прочим, жрецы древнего Египта, врачевавшие за пять тысяч лет до нашей эры, думали о философии медицины больше, чем какой-нибудь современный кандидат медицинских наук. Современная медицина вместо вдохновения и интуиции, свойственных древним, опирается на рентген, сульфамиды и анализы всевозможных соков и выделений. А египетские жрецы наибольшее внимание обращали на гигиенические предписания. Они прежде всего предписывали больному воздержанность в пище, полагая, что именно в пищевых продуктах содержатся элементы, причиняющие болезнь, что, периодически освобождая свой организм от излишков при помощи постов, можно предохранить себя от болезней. На личном опыте я убедился, что недоедание не вредит ни при каких обстоятельствах. А для лиц, занимающихся умственной работой, недоедание можно даже рекомендовать.

Ронин был еще бледнее и еще более тощ, чем в тот раз, когда Веснин посетил его впервые, но обут он был лучше — на его длинных ногах были теплые, новые унты, подбитые собачьим мехом. Брезентовый туфель с воткнутым в подметку шилом выглядывал из-под кровати.

— Пытался зашить, — улыбнулся своей забавной, морщинистой улыбкой Ронин. — За этим занятием меня застиг один мой беспутный приятель, летчик Толя, и, представьте, на другой день принес мне свое обмундирование. Говорит: «Я получил новенькое, с иголочки, а это девать некуда. Прошу вас — пока пользуйтесь, хотя бы в виде компенсации за хранение». Как вы думаете, прилично мне будет ходить в шинели с голубыми петлицами и без знаков различия?

Веснин подумал о том, что если Ронин согласится поступить на завод, то придется перед его выходом на работу подготовить товарищей в лаборатории. Веснину хотелось, чтобы на заводе этого необычного человека окружала атмосфера дружеского участия, а не насмешки.

А Ронин все говорил и говорил. Но вот он замолчал, и стакан, который он снова налил холодной водой, покатился на пол. Веснин подхватил Арнольда Исидоровича и на руках дотащил его до кровати.

— Это ничего, — слабым голосом произнес Ронин, упав на свое суровое ложе, — это все пройдет. Я просто немного утомился.

— И, простите меня, сильно отощали.

— Возможно, возможно… Кажется, я действительно несколько запустил свое хозяйство.

— Послушайте, где у вас тут готовят? Нельзя же так жить, совсем без горячего.

Порывшись всюду, где, согласно указаниям Арнольда Исидоровича, могли находиться его съестные припасы, Веснин не обнаружил ничего, хотя бы издали напоминавшего обычную человеческую пищу. Правда, на подоконнике стоял высокий хрустальный бокал с горстью соли, а в суповой миске валялись спички и лежала невскрытая банка консервированной кукурузы. Вспомнив поговорку Муравейского, что для рагу из кролика необходима хотя бы кошка, Веснин сказал:

— Дайте мне ваши карточки, я пойду куплю по ним что-нибудь для вас.

— Видите ли, — застенчиво улыбнулся Ронин, — я, собственно говоря, вообще никогда ничего не теряю. Но я не могу вспомнить, в какую книгу я сунул карточки на этот месяц…

— Так вы сидите даже без хлеба! Но ведь напротив вашего дома есть коммерческий магазин, там можно купить продукты без карточек. Я сейчас сбегаю.

Веснин скоро вернулся с покупками и занялся стряпней.

— Мы всегда забываем о том, что нам неприятно, — продолжал ослабевшим голосом Ронин. — Я терпеть не могу стоять в очереди и получать продукты по карточкам, поэтому я их и позабыл где-то.

Веснин поставил на столик перед кроватью яства, которые показались Арнольду Исидоровичу роскошными. Это были сосиски, сваренные в супе из горохового концентрата, кисель из порошка, чай.

— Вот только хлеба я не достал, — с сокрушением говорил Веснин.

— Ну, без этого я могу обойтись, — отвечал Ронин, с наслаждением отхлебывая горячий крепкий чай.

Забыв о похвале воздержанию, с которой он начал свою беседу, Арнольд Исидорович поглощал суп с сосисками, приговаривая:

— А вы чудесно готовите! Право, чудесно! Когда я буду богат и знатен, я награжу вас орденом поварешки. Согласны?

— А пока вы еще не разбогатели и не стали губернатором острова, — сказал Веснин, — я осмелюсь поговорить с вами, как инженер с инженером. Арнольд Исидорович, идемте работать к нам на завод. Наша лаборатория — одна из лучших в Ленинграде. У нас работают такие специалисты, как профессор Болтов, Кузовков и, наконец, Аркадий Васильевич Дымов. Дымова вы должны знать. Это ученик Волкова. С Дымовым очень легко работать. Такого чуткого, душевного начальника редко встретишь. Да и весь наш коллектив — спаянный, дружный…

Ронин размотал свой шарф, швырнул его на самый дальний стол и сказал:

— Я как-то немного оторвался и от журнала и от института. Понимаете, не хочется снова впрягаться в такой же хомут…

— Арнольд Исидорович! Вы словно в камере одиночного заключения. Вам легче станет работать, когда вы сможете в любой момент поделиться мыслью с товарищами, проверить свои идеи экспериментально. Идемте к нам и давайте сделаем с вами магнетронный генератор для сантиметровых волн. На нашем заводе можно построить любой электровакуумный прибор. Право, посмотрели бы вы на оборудование наших цехов, какие у нас там дела делаются!

— Логически говоря, я ни в коем случае не должен был бы сдаваться, — возразил Ронин. — У меня столько новых идей, столько интересных мыслей возникло за время болезни… Стоят, как раскаленные утюги на плите. Не знаю, за какой взяться, а тут вы еще с вашим генератором сантиметровых волн…

— Нет, Бюро новизны Комподиза настаивает на том, что он ваш.

— В самом деле, разве попробовать, пойти к вам?

— Конечно. Это антиобщественно — с такими способностями, с такими знаниями бросить дело на половине пути. Пытались вы конструировать свой многорезонаторный магнетрон?.. Нет, ведь только вычисляли. А на заводе построим вещь. Ну, давайте соглашайтесь!

— Как настоящей свахе, вам трудно отказать. Но боюсь, что я, как Подколесин, в последнюю минуту выпрыгну в окно.

— Хорошо, что предупредили. Итак, когда придете на завод оформляться?

— Простите, но зачем мне, собственно говоря, оформляться? Я член групкома — группового комитета — писателей при Ленинградском издательстве. Все справки для домоуправления мне дает групком, карточки я тоже там получаю. Для чего же мне оформляться?.. Писатели вообще работают дома. Я и для вас могу дома работать.

— Как, вы — детский писатель?

— Это, видите ли, жена инженера Оленина, Ия Юльевна Нельская, она видная фольклористка… Я вам уже говорил о ней. Она постоянный посетитель научного зала Публичной библиотеки, такая высокая, смуглая… Это именно ее волнует вопрос о степени диссертабельности бабы-яги.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Веснин. Ронин засмеялся:

— Она добрая душа. Оленина волновал вопрос, как я буду жить без карточек, после того как меня по моей просьбе отчислили из ГЭРИ. Так вот, Ия Юльевна собрала журналы с моими статьями, и меня приняли в члены групкома. Теперь я не нуждаюсь во всех этих официальных оформлениях.

— Ну, нет, — твердо сказал Веснин. — Приносите на завод вашу трудовую книжку.  

       <image l:href="#_0060.png"/>