Однажды Рогов предложил Веснину пойти в выборгский Дом культуры на гастроли МХАТа.

— И практикантки Валя с Наташей собираются туда. Будет и Костя Мухартов с сестрой.

Веснин сказал, что пошел бы с радостью, да приходится остаться дома:

— Сам ведь ты мне первую фразу составил…

Веснин уважал Рогова, доверял ему и считал его хорошим товарищем. Кроме того, Рогов работал в цехе, а не в лаборатории. Вероятно, это последнее обстоятельство было одним из решающих доводов, благодаря которому Веснин отважился показать соседу по комнате свои листки.

— Это уважительная причина, — сказал Рогов.

И, хотя ему очень хотелось встретить Любашу Мухартову у входа в театр, Рогов все же счел своим товарищеским долгом просмотреть записки Веснина.

Дойдя до фразы: «Радиотехника развивалась в сторону длинных волн и высоких антенн», Рогов сказал, что эти записи кажутся ему ничуть не хуже тех научных обзоров, что публикуются в сборниках Академии наук.

— Я думаю, — заключил Рогов, — что твою работу следует подготовить к печати. Я бы это озаглавил: Этюды развития радиотехники или Современное радио и наука.

— Ты подумай, — воскликнул Веснин, — ведь всего десять лет назад, в 1924 году, когда я еще мальчишкой строил свой первый приемник, считалось, что волны короче трехсот метров вовсе непригодны для радиосвязи!..

— Это все очень интересно, — взглянув на часы, пробормотал Рогов, — мы с тобой об этом еще поговорим, а сейчас… извини меня… — И Рогов убежал.

Веснин вспомнил, как однажды радист с киевской метеостанции Лев Дмитриевич сказал ему и Толе Сидоренко, что радиолюбителям разрешено производить опыты на коротких волнах:

«Вот бы вам, ребята, построить свою коротковолновую приемную и передающую станцию…»

Мальчики к тому времени уже считали себя авторитетами в вопросах радиосвязи, и потому Володя, хотя сам и не посмел ничего сказать вслух, вполне одобрил ответ Толи Сидоренко.

«Радисты-профессионалы, — изрек Толька, — смотрят на короткие волны с презрением. Мы хотим работать всерьез и баловаться короткими волнами не будем».

Толя высказал то, о чем писалось тогда, в 1924 году, во всех журналах.

И однако же количество радиолюбителей, работающих на коротких волнах, все росло. У них были передатчики мощностью не выше нескольких ватт, но при помощи своих крохотных передатчиков эти любители смогли перекрыть огромные пространства. Советские коротковолновики устанавливали двусторонние связи с любителями многих стран и даже с далекой Австралией. Прославились своими рекордами дальней связи советские любителя Ф. Б. Лбов, Э. Т. Кренкель, впоследствии знаменитый полярник, и многие другие.

И Володя Веснин тоже в конце концов построил маленькую коротковолновую приемную и передающую станцию. Строил один, без Толи Сидоренко, который уехал вместе с отцом в далекую Сибирь, строил, ни у кого не спрашивая совета, — Льва Дмитриевича тоже уже не было в Киеве.

Веснину вспомнилось комариное жужжанье: «та-а, тат, та-а, тат, та-а, та-а, тат, та-а». Этими сигналами по азбуке Морзе, означавшими на международном радиолюбительском жаргоне «Всем, всем…», начинались передачи любительских станций.

Мальчишкой Веснину доводилось вести радиотелеграфные разговоры с любителями Франции, Италии… Дома, в Киеве, вся стена над его передатчиком была заклеена разноцветными открытками — «ку-эс-эльками»: так назывались тогда квитанции — извещения о приеме радиолюбителями других любительских станций. Его мать до сих пор еще хранила в своем столе квитанции о приеме Володиного передатчика в Бразилии и Аргентине.

Веснин не представлял себе, что его личные воспоминания, это живое свидетельство современника, непосредственный рассказ о первых шагах развития коротковолновой техники в Советском Союзе, были бы ценнее, чем фраза, которую он написал:

«Развитие радиотехники в двадцатые годы нашего века было характерно коротковолновой лихорадкой».

Ни в одной научной работе, которые довелось ему читать, авторы никогда не ссылались на воспоминания детства или на события, связанные с семейной хроникой. И, отогнав свои воспоминания, Веснин принялся строчить дальше в объективном, как он думал, стиле.

«Специалисты радиосвязи, — начал он с нового абзаца, — недоверчиво относились к рекордам коротковолновиков. Но фактов накапливалось все больше; пришлось заняться их выяснением. Было установлено, что предложенная Ценнеком теория «поверхностных волн» основана на неверных предпосылках и выводах».

Тут Веснин не утерпел и прибавил: «Умирать — это судьба теорий. Как бы хороша ни была теория, она никогда не может быть так прекрасна, как факт».

И это изречение он тоже слышал от Кленского, который относил эти слова именно к Ценнеку.

«Он путаник и компилятор», — говорил Кленский о Ценнеке.

«Для чего же я всадил в свои заметки этого Ценнека?» — бранил себя Веснин и с тем большим рвением спешил от ценнековской теории «радиоволны, прилипшей к земному шару», перейти к старой теории Кеннели-Хевисайда, о которой он уже упоминал несколькими страницами прежде.

По Хевисайду, ионосфера действует на короткие радиоволны, точно зеркальная оболочка, окружающая весь земной шар. Волны идут, словно по коридору, между поверхностью Земли и ионосферой. Ионосфера ограничивает рассеяние радиоволн. Теория отражения радиоволн от проводящей ионосферы дает объяснение дальней радиосвязи на коротких волнах.

Стали создаваться новые схемы и конструкции коротко-волновых передатчиков и приемников. Стали входить в практику направленные антенны: передающие, которые излучают радиоволны узким пучком, и приемные, отзывающиеся только на волны, приходящие из определенных направлений. Такими направленными антеннами можно было осуществлять связь, когда расстояние между приемной и передающей станциями в десятки тысяч раз превышало длину волны. Все трансконтинентальные и океанские радиосвязи перешли к использованию волн короче 100 метров. Радиолюбителям были оставлены лишь узкие коротковолновые диапазоны и предписаны строгие правила поведения.

«Однако, — продолжал свои ученые записки Веснин, — связь на коротких волнах оказывалась не всегда надежной. На некотором расстоянии от передатчиков наблюдались «зоны молчания», куда не попадали ни прямые, ни отраженные от ионосферы волны. Эти зоны перемещались в зависимости от времени суток и времени года. Наблюдались кратковременные изменения силы приема, так называемые «замирания». Некоторые волны лучше проходили днем, другие — ночью. Все эти явления зависели от состояния ионосферы, и радиоспециалисты занялись изучением свойств этих загадочных оболочек, окружающих «электромагнитной броней» земной шар».

Среди упомянутых Весниным в его обзоре специалистов, занимающихся изучением свойств ионосферы, был назван также директор Детскосельской ионосферной станции Евгений Кузьмич Горбачев. Но в ту пору, когда Веснин вел эти записи, он, увы, еще так плохо разбирался в фактах, которые собирал, что пропустил многие из тех, какие могли бы существенным образом изменить направление и содержание всей его деятельности, в области создания генератора сантиметровых волн. Он дословно выписал несколько абзацев из статьи Горбачева об электропроводности ионосферных слоев, но не обратил внимания на ту часть статьи Горбачева, где описывалась аппаратура, применявшаяся для зондирования ионосферы. Веснину казалось, что важнее отметить результаты наблюдений, чем рассказать о технике этих работ.

«Наблюдение над отраженными сигналами, — списал Веснин из статьи Горбачева, — позволило установить ряд закономерностей в строении ионосферы. Было найдено, что имеется по меньшей мере три расположенных друг над другом отражающих слоя. Проводились систематические наблюдения над изменением высоты ионизированных слоев, исследовалась связь между солнечной радиацией и отражающими свойствами ионосферы».

На рисунки, приложенные к статье, Веснин не обратил внимания. Кружок и на нем линия с двумя зигзагами — этот рисунок, сделанный от руки, пером, показался Веснину примитивным, наивным, не стоящим того, чтобы о нем упоминать.

Веснин, полагая, что строит свой обзор целеустремленно, быстро покончил с ионосферой. Он отметил, что «развитие связи на коротких волнах привело к усовершенствованию техники генерирования метровых волн».

«Тридцатые годы нашего столетия характерны возросшим интересом к проблемам генерирования дециметровых и сантиметровых волн», — заключил Веснин. Эту фразу он сочинил по типу изречений Кленского.

Возможно, если бы не только Григорий Рогов, но и непосредственный шеф Веснина Михаил Григорьевич Муравейский также поинтересовался бы книгами и статьями, о содержании которых ему докладывал соавтор по предполагаемой заявке на изобретение, то прибор, описанный Горбачевым, и схема, приложенная к описанию, не были бы оставлены без внимания. Михаил Григорьевич работал в цехах завода несколько лет, прежде чем попал в лабораторию. Он был не только способный, но и достаточно опытный инженер, для того чтобы оценить особенности примененной Горбачевым схемы.

Но Муравейскому решительно некогда было заниматься литературными изысканиями. Художник Вася Светлицкий как раз в то время развивал творческую деятельность в области световых реклам для кино. И Муравейский, согласно его конфиденциальному признанию, снова дал себя увлечь…

— Бросьте вы глотать архивную пыль! — говорил он Веснину. — Разница между изобретателем и кабинетным ученым в том, что последний всегда видит слишком много всяческих «но» против любого предполагаемого новшества. А нам с вами надо быстро шагать вперед. Ходят слухи, что проблемы радиообнаружения уже обсуждаются в Наркомате обороны, в обсуждениях участвуют крупные специалисты. Куйте железо, заявку на бочку!

Проблемы радиообнаружения действительно неоднократно обсуждались в Наркомате обороны при участии крупных специалистов. Неоднократно высказывались мнения, что ценные результаты можно было бы получить, применяя сантиметровые волны. Но так как достаточно мощных генераторов подобных волн в то время не существовало, то эти предложения о сантиметровых волнах не привели ни к каким практическим мероприятиям. Рассматривался и вопрос о применении магнетронов. Но магнетроны были признаны еще очень несовершенными.

Работы Горбачева привлекли внимание и получили поддержку Народного комиссариата обороны еще за два года до того, как Рубель и Веснин впервые беседовали на борту корабля. С тех пор Горбачев перестал публиковать результаты своих новых опытов.

Но и в старой статье Горбачева, в той, которую недостаточно вдумчиво просмотрел Веснин, которую не счел нужным прочитать Муравейский, заключались важные данные. Эта работа, если бы Веснин сумел своевременно в ней разобраться, возможно, предостерегла бы его от многих сделанных им впоследствии ошибок. Но возможно и другое. Он вовсе не стал бы заниматься проблемой «видения в темноте и сквозь туман», уяснив себе, как сложна эта область, как много уже сделано, как трудно привнести сюда нечто новое.