Никита Степанович Рубель подошел к Веснину, чтобы поздравить его, обнять и поцеловать. Бравый моряк не имел в виду ограничиться только лишь одними объятиями. Ему хотелось пригласить новоиспеченного доктора технических наук к себе, чтобы за бутылкой настоящего ямайского рома вспомнить о первой встрече на борту «Фурманова». Но довольно было Рубелю взглянуть на Веснина, чтобы понять: человеку сейчас не до рома. Еще раз пожав Веснину руку, Рубель с ним расстался. Веснин хотел позвонить Вале. Он не знал, когда она едет, куда едет.

— Позвольте, па-азвольте, молодой человек! — С этими словами Волков взял Веснина под руку почти насильно и потащил, на улицу.

У подъезда стоял автомобиль. Это была машина нового, в то время только осваиваемого Горьковским автозаводом типа «М-1».

— Прошу вас! — сказал Волков Веснину, распахивая перед ним дверцу.

— Простите, — смутился Веснин, — я пойду пешком, моя гостиница совсем недалеко…

— Ни в какую гостиницу вы не пойдете! — возразил Волков. — Присуждение степени, да еще при таких обстоятельствах, надо обмыть. Николай Николаевич Кленский уже записан у меня первым в очереди желающих произнести тост в честь вас. Поехали ко мне!

Веснин не успел ничего возразить, потому что был вежливо, но властно втолкнут в автомобиль. Веснин очутился рядом с Кленским, который тут же подвинулся и пожал своему бывшему ученику обе руки:

— Горжусь, горжусь вами!

— Простите, но мне надо в гостиницу, — пролепетал Веснин.

— Где вы остановились? — спросил Волков, включив зажигание и нажимая на стартер.

Веснин назвал гостиницу.

— Николай Николаевич, — обратился Волков к профессору Кленскому, — запишите, пожалуйста.

Кленский записал, но Веснин, хотя он и плохо знал Москву, увидел, что машина свернула к Крымскому мосту, то есть в направлении, прямо противоположном тому, по которому надо было ехать к гостинице.

— Да, позвольте! — спохватился Волков. — А номер вашего телефона в гостинице?

Веснин назвал номер и еще раз повторил адрес гостиницы.

— Николай Николаевич, пожалуйста, запишите, — снова попросил Волков. — Возможно, это излишняя предосторожность, но создатель «Кахетинского» и «Цинандали» Алексей Дмитриевич Егоров — мой лучший друг. Он к сегодняшнему дню прислал мне небольшой ящичек из Грузии… Я далек от мысли за один вечер сделать из Владимира Сергеевича настоящего знатока, но познакомиться с лучшими марками вин будет ему очень полезно. Теперь, когда мы, доктор Веснин, знаем и ваш адрес, и номер телефона, вы сможете пить и не тужить.

— Я, право, совсем не готов к тому, чтобы провести этот вечер в гостях, — пробормотал Веснин.

— Полноте, не отказывайтесь от вина, которое мы пьем не так-то уж часто! — возразил Кленский. — Егоров — специалист мирового масштаба. Его токай произвел фурор даже в Венгрии, на родине токайских вин… Впрочем, что касается меня, то я предпочитаю его мадеру.

— Я вас, Владимир Сергеевич, понимаю лучше, чем вы можете предполагать, — смеялся Волков. — Я точно так же упирался, когда меня, еще в бытность мою студентом, пригласил к себе… кто бы, вы думали? Михаил Осипович Доливо-Добровольский! Я говорю это вам отнюдь не для аналогии между мною и профессором Доливо, тут дистанция огромного размера. Но аналогия между моим тогдашним поведением и вашим сейчас есть. Трудно поверить, но я был застенчив, как деревенская девочка. А упирался я в основном оттого, что не знал, куда деть свои руки, когда сидишь в гостях. Потом меня актер Юрьев научил. «Вы, говорит, зажмите в левый кулак спичку и попытайтесь у нее отломить головку, а затем то же самое проделайте со следующей спичкой, и так до тех пор, пока не надоест». Я ему очень за этот совет обязан. Это занятие помогало мне перебороть смущение, которое я испытывал в юности, бывая в гостях.

Шедшая впереди огромная грузовая машина вдруг резко затормозила, и Волков вынужден был так же резко остановить свою «эмку». Облицовка радиатора почти коснулась заднего фонаря грузовика.

— Георгий Арсентьевич, — сказал Кленский, — я старый человек, и мне хотелось бы умереть своей смертью, в постели…

— Ну, знаете, я ведь не Студенецкий! — обиделся Волков. — У того были любительские права, удостоверение любителя «без права заниматься профессией шофера». А у меня свидетельство шофера первого класса. Я могу работать водителем на автобусе, пожарных машинах, на машинах «Скорой помощи».

Волков стал подробно объяснять, почему, по его мнению, произошла авария с «Линкольн-Зефиром» Студенецкого:

— Прежде всего виновата, конечно, фирма. Они рекламируют, что продают свою машину по двадцать центов за фунт веса — дешевле бифштекса, и вместе с тем этот «Линкольн-Зефир» сооружен с претензией на максимальный внешний блеск. Приборная доска — как у большого самолета, фары — выдвижные, со специальными щитками, «веками». Ясно, экономят на том, что скрыто под кузовом. Материал на рулевых тягах низкокачественный; усталостная прочность недостаточна; продольная тяга сломалась на шестой тысяче километров… Но и Константин Иванович тоже хорош! — продолжал Волков. — Когда видишь, что рулевое управление испорчено, надо выключить зажигание, и тогда двигатель будет постепенно тормозить машину. А он нажал на все педали, как старый козел…

Веснин любовался Волковым. Казалось, все свое внимание тот уделяет лишь своим гостям и вовсе не интересуется машиной. А между тем автомобиль мчался по тесным, людным улицам, обгоняя попутные машины, лавируя среди неосторожных пешеходов, плавно останавливаясь и быстро, без рывков трогаясь по сигналам светофоров.

Вряд ли поверил бы сейчас Веснин, что ему самому придется в более сложной обстановке, несколько лет спустя, вести по фронтовой дороге тяжелую, десятитонную машину с радиолокационной станцией, спасая от вражеского обстрела тяжелораненого Волкова и драгоценную новую технику.

Между тем многоэтажные, ярко освещенные московские дома сменились маленькими, приземистыми дачными домиками. Промежутки между дачками становились всё длиннее, группы елей и осинника — всё гуще.

Веснин не мог, при всем старании, разглядеть на дороге трамвайные рельсы или троллейбусные провода.

— Куда мы едем? — спросил он Кленского.

— К Георгию Арсентьевичу на дачу. Волковы обычно до самого снега живут за городом.

— Но я предполагал еще поработать сегодня, — пробормотал Веснин.

— Э, полноте, молодой человек! — возразил Кленский. — В старое время говорили: «Мешай дело с бездельем — проживешь век с весельем!»

Кленского тронула беспричинная, как ему показалось, мрачность Веснина.

— Знаете, коллега Веснин, — улыбнулся он, — в молодости я, подобно вам, считал всякого рода вечера и вечеринки пустым препровождением времени. Я сидел с похоронным видом на званых обедах, от которых в старое время нельзя было отказаться, на именинах, вечерах и просто в гостях, когда сестры принуждали меня ехать с ними. Для чего собираются все эти малознакомые люди? — спрашивал я себя. В чем смысл, в чем притягательная сила этих пирогов и танцев?

— Простите, Николай Николаевич, — сказал Веснин, — а от Волковых можно позвонить в Москву?

— Говорят, что из Москвы в их дачный поселок довольно легко дозвониться, но когда я однажды попытался от Георгия Арсентьевича позвонить в президиум Академии наук, то истратил на это дело примерно столько же времени, сколько потребовалось бы для того, чтобы доехать до академии… Да, так мы с вами остановились на вопросе о вечеринках. И вот, знаете ли, будучи уже человеком в летах, я набрел, как кажется, на довольно верную гипотезу. Механизм, собранный из самых тщательно изготовленных деталей, нуждается в приработке; и шестерни друг к другу должны притираться, и всякие там валы, штоки, клапаны — к своим гнездам. И в механизме человеческого общежития это тоже необходимо.

Лицо Кленского, то освещаемое огнями бегущих мимо окна машины фонарей, то еле различимое в тени, на мгновенье показалось Веснину призрачным, не настоящим. А на его месте возникало это же лицо, каким Веснин его увидел однажды в детстве, — лицо с незрячим взглядом словно ослепших от ужаса глаз… Решетка сквера у памятника Богдану Хмельницкому, баба в цветастой кунавинской шали, толпа, избивающая студента, грохот тяжелых солдатских сапог, цоканье копыт, рев труб и вой песельников «добровольческой армии» генерала Деникина:

— Нет, Николай Николаевич, нет, вы неправы! — с неожиданной для Кленского горячностью воскликнул Веснин. — Человеческое общество — это не механизм, и люди не шестеренки, не гайки, клапаны, штоки и валы. Все это значительно сложнее…

— Ну-с, а если вы, как можно судить, — продолжал свою мысль Кленский, — чувствуете, что дело — я подразумеваю приработку — идет у вас со скрипом, потрескиванием, то, значит, вам надо чаще бывать в обществе, чтобы сгладились шероховатости. Вне среды нет ни науки, ни искусства.

Веснин слушал Кленского, но уже не имел желания ни возражать, ни спорить.