На одном из производственных совещаний директор завода Жуков упомянул о цехе ширпотреба:

— Материалы, на которых работает цех ширпотреба, — это по большей части отходы. Снабжается цех не всегда регулярно. А между тем производственный и финансовый планы выполняются из месяца в месяц. Не мешало бы многим нашим инженерам поучиться у начальника цеха товарища Муравейского умению преодолевать так называемые объективные причины…

Михаил Григорьевич, встретившись случайно после этого совещания в заводском парке с инженером Степановой, сказал ей:

— Лев, которого похвалили бы за то, что он выучился хорошо ловить мышей, мало имел бы оснований для того, чтобы гордиться собой. До черта надоели мне клей и крахмал, зайцы и деды-морозы! Сидишь в этой грязище и вонище, а жизнь проходит мимо…

Она смотрела на него своими добрыми, умными глазами, и в этих глазах он прочел выражение, очень близкое к сочувствию. Но это было не сочувствие, это была жалость.

И ему захотелось доказать ей, что она очень и очень ошибается.

— Решил сорвать ставку, — конфиденциально сообщил он, — иду ва-банк. Брошу значительную часть своего интеллекта на одно дело. Возможно, это не самое крупное изобретение нашего времени, но вещь полезная, нужная. До сих пор у нас практически применяются лишь ледники с естественным льдом. А между тем аппарат с питанием от обычной электрической сети, вырабатывающий искусственный лед, если его немного усовершенствовать, становится потрясающе разумной, экономной вещью. Говорил об электрических холодильниках в гостинице «Астория» — идея понравилась, в «Европейской» тоже пошло, в Нарпите крайне заинтересованы.

— Ох, Михаил Григорьевич, — возразила Степа нова, — я чувствую, что пепел Клааса снова стучит в ваше сердце!

Новое предложение Муравейского об электрохолодильниках не получило одобрения дирекции завода, не вошло в номенклатуру товаров, которые должен был выпускать цех ширпотреба, но начальника цеха это не смущало. Он намерен был съездить в Москву, в крайнем случае даже без командировки, за свой счет, и там добиться приема у начальника главка Дубова. Для этого прежде всего-надо было, вопреки решению Жукова, сделать опытную установку.

— Помните, Нина Филипповна? — мечтательно заглядывая в ее глаза, говорил Муравейский. — Вы всё конечно, помните, как сказал поэт. Да, вы помните, что магнетронные работы тоже не были здесь, на заводе, встречены звоном фанфар. Море не смеялось, скрипки не рыдали. Что и говорить, мои электрохолодильники — это, понятно, не волшебное восходящее солнце, не луч, прорезающий тьму. Холодильник — это проза жизни, но вещь полезная, нужная. Завод на этом деле ровно ничего не теряет — подумаешь, несколько поршеньков к компрессору внепланово обточить! Такие ли мы с Весниным дела обделывали! Взять хотя бы этот его знаменитый электромагнит, помните?

— Голубчик, — мило улыбнулась Степанова, — у нас в лаборатории дело с поршеньками не пройдет.

Муравейский, зная Степанову, вовсе не собирался это ей предлагать. Непредвиденным было другое: она назвала его «голубчик». Точно так же обращалась Нина Филипповна к Косте Мухартову, Юре Бельговскому, Ванечке Чикарькову, когда этим ребятам случалось в чем-нибудь проштрафиться.

Михаил Григорьевич решил не поддаться неожиданному для него неприятному ощущению, которое охватило его под впечатлением слова «голубчик».

— Я сам, товарищ Степанова, был когда-то, подобно вам, принципиален до последней крайности, — изрек он, сверкнув очами. — И я, как, возможно, и некоторые другие, на своем личном опыте убедился, что наука — особа черствая. Она скупо вознаграждает тех, кто посвятил себя исключительно ей.

Он уже вновь почувствовал себя в своем репертуаре, он добавил к своим реминисценциям о науке, что вот, мол, придет время, и вы пожалеете о своем отказе, вы будете завидовать мне…

— Но я великодушен. Если любезную вам науку при равняют к религии и научным работникам создадут условия относительно не худшие, чем служителям культа в древнем Египте, то вам я гарантирую должность пифии в подведомственном мне храме науки. В память о нашей совместной работе на заводе я воздвигну вам максимально комфортабельный треножник. И с этой высоты вы будете наблюдать за разливкой мудрости из чужих бочек в наши бутылки…

Перехватив внимательный, соболезнующий, даже ласковый взгляд своей собеседницы, Муравейский осекся.

— Дело есть дело, — сказал он, прощаясь со Степановой. — Если холодильники и не сулят мне славы, то будут хотя бы деньги. Если бы вы, Нина Филипповна, поинтересовались моей биографией, вы содрогнулись бы, услыхав рассказ о тех огнях разного накала, водах всех степеней мутности и трубах всех возможных калибров, через которые я вынужден был пройти, прежде чем я пришел к выводу, что овес — крылья коня, а деньги — крылья человека.

После нескольких более или менее удачных походов со своими персональными заказами по цехам Михаил Григорьевич решил, как он сам определил, «прощупать» дипломантов из КБ-217.

— Курите? — подошел он однажды к Милочке Егоровой. — Прошу! — воскликнул Муравейский, едва было произнесено ожидаемое «спасибо, не курю».

И крышка портсигара для полезных человечков, щелкнув, откинулась.

Очки, по обыкновению, висели на одной оглобле, зацепившись за Милочкино ухо. Водрузив на место и вторую оглоблю, Милочка убедилась, что это ей не кажется, что портсигар, так любезно протянутый ей, действительно наполнен конфетами.

По тем временам студентам, жившим на стипендию, не часто приходилось пробовать шоколадные конфеты.

— В детстве я очень любила сладости, — покраснев, созналась Милочка.

— Любовь есть удовольствие, сопровождаемое идеей внешней причины, — пустил в ход Муравейский одну из своих самых испытанных острот.

Бедная Милочка была так ошарашена этой фразой, что вместо улыбки на лице ее появилось выражение испуга. Чтобы ее успокоить, Михаил Григорьевич поспешил разъяснить ей, как он это уже разъяснял однажды Наташе Волковой и еще многим другим своим знакомым, что вышесказанное определение любви принадлежит не ему, а Бенедикту Спинозе.

Вздохнув, Милочка съела конфету.

Вкус этих конфет был уже хорошо знаком и длинноволосому Феде Непомнящих, и черноусому Гайку Гошьяну, и Капралову, и Левенцу. Но хотя содержимое серебряного портсигара опустошалось названными молодыми сотрудниками КБ-217 достаточно исправно, все же завербовать полезного человечка Михаилу Григорьевичу пока еще не удалось.

Если бы начальник цеха ширпотреба счел для себя возможным обижаться на людей, стоящих неизмеримо ниже его по своему положению на заводе, по стажу работы, опыту, возрасту наконец, — он, безусловно, обиделся бы на дерзких мальчишек, которые на все его шутки, словно сговорившись, отвечали: «Старо, старо!»

И случалось, что, набив рот конфетами, который-нибудь из тех, на кого возлагались надежды на устройство дела вроде обточки поршеньков, вызывал Саню Соркина и спрашивал в присутствии Михаила Григорьевича:

— Ну, как там, в Академии наук все еще заседают или уж решили? Как, значит, надо правильно говорить: Муравейщина, Муравейковщина или Муравейсковщина?

Неизвестный злоумышленник уже успел посвятить этих вновь принятых дипломантов в историю происхождения термина «Муравейщина».

А время между тем шло, изготовление опытного экземпляра холодильника подвигалось медленно. Михаилу Григорьевичу все не удавалось «подключить кого-либо из молодых энтузиастов к приводному валу прогресса холодильной техники».

И только одна Милочка краснела, когда Муравейский угощал ее, и смущалась, если он слишком вольно шутил. Однажды во время обеденного перерыва Михаил Григорьевич преподнес ей целую коробку конфет. Милочка чуть не заплакала:

— Нет, нет, ни за что, с какой стати… Такую дорогую вещь… Вы меня оскорбляете…

— Друг мой, — произнес Муравейский, печально взглянув на свою собеседницу, — вы еще дитя, а потому я позволю себе преподать вам несколько правил хорошего тона. Вежливость, как говорят турки, — монета, ничего не стоящая дающему, но доставляющая радость получающему. «Продавцы, будьте взаимно вежливы с покупателями!» — гласит современная народная русская пословица. Не принять, когда вам их приносят: цветы, книги, духи или конфеты — это просто невежливо. Больше того: в мое время это считалось грубым. Впрочем, я имею, конечно, в виду ту классово чуждую среду, которая меня породила.

Он опустился рядом с ней на скамейку, положил коробку конфет Милочке на колени и продолжал:

— Я происхожу из старинного белорусского рода, герба Гурко. Родоначальником нашей ветви был Гурий Олехнович Ромейко. Его пра-пра-правнук генерал-адъютант от кавалерии Гурко учился в Пажеском корпусе. Перед началом войны 1877 года он командовал второй гвардейской кавалерийской дивизией. Когда наши войска переправились через Дунай у Систова, великий князь, главнокомандующий, решился двинуть вперед особый отряд для быстрого захвата некоторых проходов через Балканы. Поручение это было возложено на генерала Гурко, который командирован был к действующей армии и 24 июня принял под свое начальство передовой отряд, со ставленный из четырех конных полков, стрелковой бригады и новосформированного болгарского ополчения, при двух батареях конной артиллерии… Его единственная внучка вышла за князя Илью Друцкого-Муравейского, принявшего фамилию Ромейко-Гурко… Потомки их именуются Друцкими-Муравейскими-Ромейко-Гурко… Простите, — передохнув, улыбнулся Михаил Григорьевич, — какая оригинальная манера носить очки — наподобие лорнета…

Вскоре после этого разговора сотрудники КБ обратили внимание, что Милочка чаще, чем обычно, натыкается на стулья, и ниже, чем всегда, склоняется над бумагой, когда пишет. Оказалось, что она вовсе перестала носить очки. В ее рабочей тетради появились сделанные уверенной рукой эскизы неведомых никому конструкций. По поводу этих чертежей Милочка имела совещание с начальником опытной мастерской КБ-217 Ильей Федоровичем Мухартовым, и тот пообещал ей выполнить ее заказ вне очереди. И он выполнил не только этот, но и другие ее заказы. Старику нравилась такая прыть будущего инженера.

— Не робейте! — подбадривал он Милочку, когда та робко лепетала о необходимости сделать еще одну, не предусмотренную графиком работу. — Робеть нам с вами расчету нет. Будьте благонадежны: всех мастеров загрузим, изготовим в лучшем виде.

Однако отнюдь не пышная родословная рода Ромейко-Гурко заставила Милочку ступить на скользкий путь, который именуется работой налево. Нет. Михаил Григорьевич умел говорить увлекательно на любые темы и особенно о сущности и специфике труда инженера:

— Сколько бы вы ни начертили проектов, это вас ни на шаг не продвинет на том пути, который вы избрали. Одна никуда не годная реальная конструкция даст вам, как инженеру, больше, чем самый лучший, но оставшийся только на бумаге проект.

Он соблазнил ее предложением самой сделать расчет довольно сложного автоматического регулятора рабочей температуры холодильной камеры и потом попытаться выполнить этот регулятор в мастерской КБ. Муравейский был придирчив, зол, остроумен, беспощадно высмеивал малейшие промахи дипломантки. Но в то же время он раскрывал перед ней и лучезарные перспективы:

— Терпение и труд все перетрут. И вот, возможно, когда-нибудь, в будущем не столь отдаленном, в классификаторе библиотеки Комподиза появится под соответствующей рубрикой — скажем, «Класс 21, группа Г, под группа 12» — авторское свидетельство на имя инженера-конструктора Людмилы Тарасовны Егоровой… Не забудьте тогда о своем первом учителе, Милочка… Но всего этого, дитя мое, вам, с вашими не очень большими способностями, достичь не так легко. Работать надо, молодой товарищ! Работать, работать и работать…

Все помыслы Милочки постепенно сосредоточились на желании как можно лучше выполнять поручения Муравейского, с тем чтобы поскорее получить еще более сложное, более интересное задание. В мастерской КБ она стала своим человеком. Если Илья Федорович был занят, она сама шла к рабочим, помогала собирать и налаживать изготовленные узлы механизмов.

— Вот уж не предполагал, что особа вашего пола, да еще такая молоденькая, сможет так здорово работать! — поощрял ее рвение Муравейский. — Теперь вам не страшно любое инженерное задание — справитесь!

Михаил Григорьевич был настолько доволен трудами своей, как он говорил, «подзащитной», что даже предложил ей подписать, в качестве соавтора, один из своих многочисленных частных договоров.

— Электротехника обогатится электронагревателем типа «ЕМ» — «Егорова-Муравейский» — это звучит куда более современно, чем, скажем, Друцкая-Муравейская Ромейко-Гурко…

Сомнения Милочки в отношении того, «этично или не этично» изготовлять в мастерской КБ-217 приборы типа «ЕМ», Михаил Григорьевич всегда умел легко разрешить примерами из биографии Веснина:

— Была пора, когда все магнетронные работы я тоже распихивал по цехам. И если бы в те времена — к слову сказать, не столь отдаленные — я строго придерживался буквы закона, право, вы не могли бы числиться дипломанткой Веснина. Знаете, каким образом был сделан магнит? Рассказать вам, откуда мы добыли медь для анода? Пустить магнетрон «вне очереди и в ущерб всем другим работам» начальство не пожелало… Что принято называть «левыми работами»? — горячился Михаил Григорьевич. — То, что не включено загодя в план? Но ведь все новое возникает внепланово. Ах, детка, вы хотите сказать, что левое — это все то, в чем личная заинтересованность? Но где же это сказано, что личные интересы не должны гармонично сочетаться с общественными, а непременно вступать с ними в противоречие?

Случалось, что во время своих поучений он вдруг, низко склонившись, заглядывал в ее большие серые близорукие очи и, увидев в расширившихся темных зрачках свое отражение, смеялся, ласково обхватив Милочку за плечи или нежно похлопывая ее руку своей крепкой рукой. Дипломантка краснела, но после турецких афоризмов о вежливости и лекций по поводу духов, цветов, книг и конфет не решалась отдернуть руку или отодвинуться.

— Радость творчества — это высшее счастье, которое доступно человеку, — своим певучим голосом проповедовал Муравейский, откидывая прядь волос с Милочкиного лба. — Возможно, вас удивляет, что я так много вожусь с вашими проектами, с вашими поршеньками для этого пресловутого холодильника, но я ведь немного чудак… И, быть может, для прогресса человечества как раз и нужны такие чудаки. Почему мне так хочется научить вас работать? Потому, что в современном советском обществе уменье работать для женщины — это ее приданое. Не краснейте! Разве я оскорбил вас, назвав женщиной — то есть продолжательницей человеческого рода? В период матриархата женщина несла на себе все бремя тогдашнего жизненного благополучия общества. Позже женщину покупали, как рабыню. А еще позже, только лишь для того, чтобы какой-то мужчина согласился жениться, девушке давали приданое — движимое и недвижимое имущество. Теперь, к счастью для вас, ваша судьба в ваших руках. В нашей стране женщина равна мужчине. Учитесь работать, пока нашелся человек, который хочет вас этому обучить! Когда вы достигнете в жизни всего, о чем только можно мечтать, вспомните ли вы того, кто здесь, в заводском парке, делился с вами своими идеями, мыслями? Да, я чудак. И магнетрон, когда я пробил эту брешь, я спокойно сдал целиком Веснину. А теперь он на меня в претензии из-за того, что я вынужден был дать согласие уйти из лаборатории в цех. Веснину, видите ли, пришлось взять себе в помощники Оленина, того самого Оленина, который, говорят, ходит и жалуется на вашего коллегу-дипломанта: «Гошьян всем внушает, что я дурак». Но я-то чем виноват? Меня вновь зовет неведомое. Вновь я бреду по нехоженым тропам. Творчество — это бремя, творчество — это радость…

Было время, когда Михаилу Григорьевичу почтительно внимали Костя Мухартов и Юра Бельговский. Не так давно с интересом прислушивался к суждениям старшего инженера бригады и сам Веснин. Недостатка в «подзащитных» Муравейскому еще не приходилось испытывать. Но никто никогда не был ему так верен, так предан, так беззаветно покорен, как потерявшая и очки и футляр от очков практикантка Милочка.

Гайк Гошьян стремился сделать к приезду Веснина порученные ему установки для импульсного испытания магнетронов. Он неоднократно жаловался Оленину на медлительную работу опытной мастерской. Подобные жалобы поступали также и от Бельговского. Но Оленин считал для себя неудобным контролировать Илью Федоровича. Сам человек на заводе новый, Олег Леонидович часто пользовался советами старого, солидного начальника мастерских, очень считался с его мнением, был ему обязан рядом практических указаний.

Когда Оленин попытался все-таки напомнить Мухартову, что следует в мастерской поторопиться с установками импульсного испытания, которыми занимался Гошьян, старик возразил:

— По человечности рассуждая, надо прежде всех девочке помочь. Во всем бюро она у нас одна, а этот, с усиками, не пропадет. Расчету нет нам с вами, Олег Леонидович, о нем особенно беспокоиться. Кто его обидит? Он сам всякого обидит. А насчет Юры Бельговского — так тот напирает на свою дружбу с моим сыном Костей. А я друзьям да сватьям не потакаю, извините…

В ответ на упоминание о графике очередности работ Мухартов, подкрутив усы, высокомерно возразил:

— Я на этом предприятии не первый десяток лет работаю!

Если бы Оленин принял во внимание, что предыдущие полтора десятка лет Илья Федорович работал не на самом заводе, а находился в разъездах как представитель завода, возможно, ссылка на стаж не показалась бы ему столь безапелляционно убедительной.