В читальном зале Публичной библиотеки за знакомым Веснину столиком у окна сидел Ронин.
Арнольд Исидорович увлек Веснина в коридор и держал его там своими рассказами до самого закрытия библиотеки.
Веснин имел случай еще раз изумиться поразительной способности запоминания этого человека. Разговор зашел о записной книжке Мочалова, и Ронин, который ее видел мельком, почти полностью восстановил просмотренные бегло две или три страницы.
Это были те самые листы, какие видел и Веснин, поэтому он мог в полной мере оценить точность памяти Ронина. На этих страницах говорилось об отношении размера генератора к длине электромагнитной волны.
— Четвертая страница начиналась словами:…Разно-размерные камеры резонаторов… — Но дальше мне не довелось просмотреть, — говорил Ронин. — А теперь… теперь меня занимают совсем иные проблемы… Право, Владимир Сергеевич, в мире такая бездна интересного, — извинялся Ронин, заглядывая Веснину в лицо своими тусклыми, рыбьими глазами.
Несколько дней пытался Веснин разгадать смысл этих трех вырванных из контекста слов: Разноразмерные камеры резонаторов.
Он сидел, глубоко задумавшись над своей тетрадкой, когда к его столу, словно большой, круглый снеговик, подошел в своем широком белом халате Кузовков.
— 3-задачку о многорезонаторной системе я прикинул, — начал Сергей Владимирович. — Л-любопытный п-получается результат. П-представьте, говорил об этом на днях с самим Зеленогоровым. И тот тоже не знает подобных решений.
Практиканты Левенец и Капралов, услыхав фамилию академика Зеленогорова — знаменитого математика, одного из мировых авторитетов в области уравнений математической физики, вскочили со своих мест, отступили и слушали стоя из уважения к высокой науке.
Кузовков присел на краешек стола и развернул свою тетрадку.
Веснин пригласил практикантов к столу, и они снова заняли свои места.
— Получается вот что, — начал Кузовков: — разделение частот увеличивается, если собственные резонансные частоты отдельных резонаторов брать разными.
— О, черт! — крикнул Веснин.
Кузовков в недоумении схватился за свой хохолок.
Прямо на покрывавшем стол толстом сером листе картона Веснин набросал несколькими штрихами анодный блок магнетрона.
— Разноразмерные камеры резонаторов, разноразмерные камеры… — шептал он, — Вот, вот! Теперь все ясно. Надо камеры резонаторов делать разными по размерам! — весело повторил Веснин, улыбаясь Кузовкову. — А впрочем, можно и так.
Он нарисовал еще один вариант анодного блока. Затем откинулся на спинку стула и погрузился в созерцание рисунков.
— Да, — произнес он, вздохнув, — это очень здорово. Это почище колец связи.
Веснину достаточно было одного намека, чтобы понять конечный практический результат вычислений Кузовкова. Разнорезонаторная конструкция, то есть такая, в которой резонаторы делались двух типов — с двумя разными резонансными частотами — и поэтому должны были иметь и разные геометрические размеры, решала ту же задачу, что и конструкция с кольцами связи. В разнорезонаторной конструкции основной, полезный тип колебаний хорошо отделялся от паразитных спутников. Вместе с тем разнорезонаторная конструкция имела ряд преимуществ в отношении производства.
Кузовков с удовлетворенным видом смотрел на рисунок Веснина, поглаживая свои круглые щечки и кивая головой.
«А если бы я прямо по приезде со станции Медь пошел к Мочалову, — с горечью думал Веснин, — возможно, чертежи наилучшей конструкции уже лежали бы перед нами на столе… Быть может, это решение Кузовкова тоже было предусмотрено Мочаловым… После стольких месяцев труда мы пришли к тому, с чего Мочалов начал».
Веснин продолжал рисовать все на том же листе картона эскизы различных анодов магнетрона с разноразмерными камерами. На одном из этих эскизов Веснин изобразил анод с резонаторами в виде прямых щелей. Щели он нарисовал разной длины, чтобы у них были разные собственные резонансные частоты. Эти узкие щели по радиусам расходились от центрального, предназначенного для катода круглого отверстия.
— Мило, очень и очень мило, — улыбнулся Кузовков. — Мне это определенно нравится, Володя. По-моему, этот вариант следует посмотреть в настоящей конструкции. Любопытно поставить эксперимент.
— Это как восходящее солнце, — застенчиво произнес практикант Левенец, указывая на понравившийся Кузовкову эскиз Веснина.
Слово «солнце» Левенец выговаривал мягко, с украинским акцентом — «соньцэ».
Рисунок действительно напоминал условное изображение солнечного диска, окруженного лучами.
— Восходящее солнце, восходящее солнце! А ведь правда хорошее название, — мечтательно произнес Веснин. — А вы, Сергей Владимирович, что скажете?
— Э-э… — Кузовков пригладил свой хохолок. — Э… вообще бывали примеры научной терминологии, созданной, так сказать… Называют же отношение 1: (1 + n {корень квадратный из} 5) — «золотая пропорция» или «прелестная пропорция». Или вот еще термин… ну, э… «линия влечения» при изучении гибких пленок. Я не возражаю против «восходящего солнца».
— Как медленно мы движемся вперед! — ни к кому не обращаясь, размышлял вслух Веснин. — Мы по крохам решаем задачу. Если бы Мочалов был жив… Какая это утрата для советской науки!.. В одной этой маленькой тетрадке, посвященной сантиметровым волнам, я уверен, есть множество решений, которые мы будем искать еще долгие месяцы… Не могу понять, что сталось с этой тетрадкой… Столько ценнейших материалов — и никаких следов… А мы бредем ощупью. Теряем дорогое время. Нет, я не могу себе простить… Нет, обязательно, не откладывая, надо начинать новые эксперименты. Сколько еще работы, какая бездна работы!
Веснин был прав в том, что для создания законченного работоспособного образца мощного импульсного магнетрона предстояло проделать еще колоссальную работу. Но основные принципиальные вопросы были уже решены.
Со времени осеннего утра 1934 года, когда в лаборатории завода обсуждались кольца связи и разнорезонаторные системы, не было до наших дней предложено никаких принципиально новых решений. Эти две конструкции — аноды с кольцами связи и разнорезонаторные системы — и поныне являются классическими. Они широко применяются на практике, их описания вошли в учебники.
И термин восходящее солнце также удержался до сих пор. Во многих важных, ответственных официальных документах применялось это наименование. Его заимствовали и за рубежом. В бесчисленных статьях, монографиях, учебниках, справочниках американцы и англичане склоняли на разные лады термин райзинг сан. В немецкой технической литературе этого названия не было по той причине, что немецкая техника сантиметровых волн не успела дойти до этой конструкции ни в довоенные, ни в военные годы.
В широких кругах специалистов по радиолокации мало кто знает о происхождении этого термина, и даже те, кто непосредственно работает над магнетронами, редко когда вспоминают о скромном дипломанте Грише Левенец, погибшем во время ленинградской блокады, который впервые произнес эти слова.
Но в то утро 1934 года ни Кузовков, ни Веснин не могли предвидеть всего, что произойдет в будущем. Они видели ценность и оригинальность колец связи и разнорезонаторной системы. Но вместе с тем тысячи сомнений обуревали их.
«Как знать, — думал Веснин, — какие трудности придется еще преодолеть?»
Вдруг дверь лабораторного зала отворилась, и Веснин увидел, что в зал вошел Сергей Миронович Киров — первый секретарь Ленинградского обкома.
Кирова сопровождал один только Жуков.
Киров заинтересовался полкой над столом Веснина.
— Это все наши искания, свидетельства нашего неумения сразу нащупать правильную конструкцию. Но вот прибор, который уже пригоден для работы в импульсном режиме, — сказал Веснин.
Киров взял магнетрон в руки.
— Обычная генераторная лампа с сеткой — это только деталь передатчика, — сказал Кузовков, — а магнетрон — это целая передающая радиостанция. В одном приборе, в таком маленьком объеме, в вакууме размещены все цехи радиопередатчика. Здесь и колебательные контуры, и линия связи, и излучающая антенна. И то, что эти отдельные части отстоят одна от другой на миллиметры, а не на десятки метров, как это бывает в передатчиках для длинных волн, это еще более усложняет задачу… Магнетронный генератор сантиметровых волн сложен в расчете, но окончательная его конструкция может быть сделана достаточно простой и надежной… Сантиметровые волны открывают совершенно новые возможности для видения в темноте, сквозь дым и туман…
Кузовков побледнел от волнения, но говорил, против обыкновения, совершенно не заикаясь.
Киров взглянул на фотографию Мочалова, которая стояла в узкой белой рамке за стеклом на столе Веснина.
— Александр Васильевич, — сказал Киров, — говорил мне, что можно будет получить радиоотражение от небесных тел, вырваться при помощи радиолуча за пределы земной атмосферы… Это удивительно… Но, — Киров поднял руку, — для нас сейчас, в данный исторический момент, важно, чтобы этот прибор мог действительно пойти на вооружение армии, на оборону наших рубежей… Вы, советские конструкторы, — снова заговорил Киров, — пожалуй, острее, чем кто-либо другой, должны ощущать, какими темпами капиталистические страны ведут подготовку к новой мировой войне. Особенно это относится к гитлеровской Германии. Партия и правительство уверены в том, что упорная творческая работа наших конструкторов, наших рабочих, наших ученых поможет Красной Армии встретить врага во всеоружии. Помните, товарищи, между вами, советскими конструкторами, и иностранными изобретателями все время идет негласный поединок. Чтобы выйти победителями в поединке с капиталистической техникой, вся страна работает не покладая рук. Мы не хотим войны, но мы должны быть готовы к ней. Первое в мире государство, созданное победившим пролетариатом, все время находится под перекрестным огнем ненависти империалистов. Эта ненависть готова воплотиться в реальную угрозу войны. В годы моей молодости, — вдруг улыбнулся Киров, — в гражданскую войну, мы часто пели песню: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…»
Киров взял стул и присел к столу Веснина.
Продолжая беседу, Киров задал ряд технических вопросов. Он брал в руки то один, то другой вариант конструкции магнетрона, которые он вынимал из гнезд в полке, и затем ставил на место.
Мнение Сергея Мироновича сводилось к тому, что если в принципе импульсный магнетрон пригоден для целей радиообнаружения, то непременно надо усилить работу над этим магнетроном.
— Я бы пошел на самые рискованные эксперименты, — сказал Сергей Миронович Жукову.
С каждой новой репликой Кирова Веснин ощущал все большую уверенность в самом себе, в своих возможностях. Ему казалось, что нет той силы, которая могла бы помешать ему выполнить взятое на себя обязательство — создать мощный, совершенный импульсный магнетрон.
Киров попросил включить прибор.
После того как были показаны опыты с лампочкой накаливания, стеклянной палочкой, иглой, Веснин протянул руку, чтобы выключить установку.
— Нет, нет, — остановил его Киров, — подождите! Еще подождите, не выключайте.
Сергей Миронович сидел молча, не отрывая взгляда от тоненькой фиолетовой искры, прыгавшей на выводе энергии магнетрона.
В молчании, нарушаемом только писком искры, прошло несколько минут. Звучание искры стало ослабевать, фиолетовая змейка укоротилась… и совсем погасла.
— Катод не дает устойчивой эмиссии, — с огорчением сказал Веснин. — Разрешите, я поставлю новый экземпляр. У меня есть еще один.
— Нет, мне пора уезжать, — ответил Киров. — Вы с этим справитесь, я уверен. В вас уверен, товарищ, — повторил он. — Но нужно работать энергичнее. Прибор с неустойчивой эмиссией, прибор с ненадежным сроком службы — это не прибор.
— Ты скупой, Жуков, нехорошо это, — сказал Киров, повернувшись к директору. — Это великое дело! — Он взвесил на ладони магнетрон. — Такого нигде в мире нет! А этим же летом Веснин тебе сварочные прерыватели построил. Это отметить надо.
«Откуда он знает о прерывателях?» — подумал Веснин. Словно поняв немой вопрос окружающих, секретарь обкома ответил:
— Было бы по меньшей мере странно, если бы в об коме партии не знали об успехах завода, который построил цех цельнометаллических радиоламп и в корне переработал при этом чертежи одной из передовых иностранных фирм… Самолетостроители просили организовать для них производство таких прерывателей. Они нужны и автозаводам… А о магнетроне, — повернулся Киров к Веснину, — я в ближайшие дни буду говорить в Москве. — Тут он улыбнулся своей удивительно открытой, обаятельной улыбкой и сказал: — Можно, я этот магнетрон возьму с собой? Он вам не очень нужен? Я покажу этот прибор в Москве, — сказал он, прощаясь; пожал руку Веснину, Кузовкову, практикантам и, сопровождаемый Жуковым, вышел из лаборатории.