Начнём с самого широкого из всех панорамных планов и будем его сужать: итак, бесконечные огни в бесконечной тьме. Десять огней – оттенки золота, синевы, зелени, ультрафиолета и красноты. Один-единственный розово-оранжевый фонарик висит посреди широкого, бескрайнего ничто, где нет ни пола, ни потолка. Всякий раз, когда он поворачивается вокруг своей оси, проходит год. Ближе. Город на поверхности фонарика, огороженный каналами, похожими на бархатные верёвки. В городе единственное здание, похожее на за́мок, но не совсем, узкое, высокое, украшенное мандариново-агатовыми колоннами, с горгульями, которые в лапах держат сердца, а во рту – пионы, с окнами, обращёнными к морю. Двери тихонько закрываются и защёлкиваются; все, кому надо, уже внутри.

Начнём с самой обезличенной перспективы, потом сузим апертуру: что видят горгульи, когда смотрят в окна?

Незадолго до ужина в каждой комнате отеля «Вальдорф – Белый Пион» начинают звенеть телефоны. Пока венерианские тени цвета примулы и подсолнуха вьются и золотятся, словно осенние листья, в каждой комнате отеля «Вальдорф – Белый Пион» чья-то рука снимает полированную латунную трубку после второго звонка. По всей Станции зажигаются огни, словно надвигается армия светлячков, и в каждой комнате отеля «Вальдорф – Белый Пион» из телефонной трубки льётся милый и мелодичный женский голос.

«Если вы соблаговолите собраться в Миртовом холле через четверть часа, мистер Сент-Джон организует вечернее представление. Будут поданы освежающие напитки».

Выверяем объектив: что видят окна, когда заглядывают в комнаты?

Платья достают из гардеробов; отпаривают смокинги; поспешно отыскивают туфли и шляпы. Едва звенит колокольчик, оповещающий об ужине, из каждой комнаты в «Вальдорфе – Белый Пион» кто-то выходит – терзаясь сомнениями, о чем-то размышляя, поправляя сверкающее ожерелье или дрожа от нервного напряжения. Один за другим гости отеля занимают места на кушетках, в креслах, шезлонгах и на барных табуретах Миртового холла; бархат к вельвету и плюшу; платья и брюки вдавливают бледный как пепел цветущий мох в толстую обивку. Граммофон играет какую-то изысканную старую мелодию. Комнату наполняют негромкие разговоры, представления – многие гости до этого вечера не были знакомы. Руки теребят сигары, сигареты и распылители – многие гости наделены пороками, которые предпочитают не ждать подходящего момента. Духи, пот, тальк, страх – многие из гостей носят все четыре аромата сразу.

И опять выверяем объектив. Прочь обезличенную перспективу, разбейте её каблуком, как бокал на свадьбе. Что видят игроки?

Анхис Сент-Джон и Цитера Брасс плавной походкой входят в холл. Воздух взрывается от череды фотовспышек. На ней облегающее платье без бретелек, которое от вспышек отсвечивает серебром. По краю трепещут бледно-розовые перья; узкий треугольник крашеной крокодиловой кожи взмывает к смелой розетке из аметистов и грозных крокодильих зубов в нижней точке выреза, обнажающего спину. На нём тёмный красно-коричневый смокинг, светло-серые брюки и рубашка такой белизны, словно ткань изготовили ангелы. Тёмно-розовый широкий галстук расцветает у горла, скреплённый единственной булавкой с миниатюрным тигровым глазом, а жёлтые как масло кожаные перчатки блестят в тусклом свете. Цитера сияет, её движения мягки, словно шимми в темноте. Анхис – пышущее румянцем воплощение здоровья, его тёмные волосы смазаны бриолином и густы, короткая бородка ему идёт, глаза его ярки, как солнечный блик на увеличительном стекле.

Анхис и Цитера подхватывают с барной стойки подносы с коктейлями и, улыбаясь, начинают их разносить.

– Добрый вечер! – восклицает Анхис, и его сильный, глубокий голос, голос ведущего актёра, эхом отражается от сырых стен, поросших мхом. – Добрый вечер, и добро пожаловать на мою маленькую вечеринку. Я так рад, что все вы смогли прийти! Знаю, кое-кому из вас пришлось совершить долгое путешествие, но вы наконец-то дошли до финала! Это он и есть – добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома! Расслабьтесь, закиньте ноги повыше и позвольте себе заслуженную выпивку!

Крупный план. Регулируем объектив. Ещё ближе. Ещё.

Что видит Анхис Сент-Джон?

– «Розовая леди» для тебя, папа, – говорит великий детектив и изящным движением протягивает фужер Эразмо Сент-Джону, человеку, который его вырастил, всё ещё сильному и широкоплечему, словно портрет Геракла. На яркой чёрной коже нет морщин, и она утратила бумажную тонкость последних дней на Марсе; он такой, каким был 17 ноября 1944 года: двадцативосьмилетний, влюблённый, не испытывающий недостатка ни в близости, ни в деньгах. – Настоящий джин, привезён из Лондона. И «буравчик» с давленой мятой и французской лавандой для тебя, мама… ну же, ну же, я настаиваю. Это моя вечеринка, и у меня есть право тебя баловать. – Он вкладывает хрустальный бокал в узкую руку Северин Анк, которая сидит, скрестив ноги, одетая в чёрное шёлковое вечернее платье, обшитое по краям вороньими перьями и с разрезом на бедре. На плечи накинута лётная куртка; она курит сигару. Одна тёмная, подведённая карандашом бровь изумлённо приподнимается.

Эразмо наклоняется, чтобы поцеловать её. Она касается пальцем кончика его носа. Её кожа мигает и потрескивает там, где соприкасается с его кожей; она чёрно-белая, фильм во плоти.

– Спасибо, милый, – говорит Северин. – Право слово, не стоило.

Цитера падает на колени к лихому красавцу. Он целует её в щёку. Тридцать семь лет, самый расцвет, глаза обжигающе чёрные и скулы будто с картины Эль Греко – он выглядит в точности так же, как вечером накануне появления некоей серебристой корзины у его дверей. С ним делят кушетку две женщины. Цитера вручает им угощение.

– Тут у нас «Авиация» для Анка-старшего, «Беллини» для милой Мэри Пэ, а для Мадам – «Олд фешен», верно? В нём мадридские лимоны, Перси, честное слово; настоящие персики из Греческого государства в вашей шипучке, Мисс Пэ; гавайский сахар и цедра калифорнийского апельсина в вашем неимоверно крепком напитке, Максин.

Мэри Пеллам смеётся – смех её сладостен, как фонтан из ирисок, – и тыкается носом в ухо Мадам Мортимер. У них одинаковые короткие русые волосы, тонкие как сладкая вата, но Мортимер явилась на вечеринку в лучшем чёрном дорожном костюме, в то время как Мэри, семнадцатилетняя и сладкая как клементин, одета в нечто короткое, золотое и флэпперски-легкомысленное, помада у неё на губах лавандового цвета, а ноги босые.

Анхис быстро скользит к длинной кушетке, пёстрой, как молочная корова, и покрытой мхом, похожим на изморось. Мох выпустил розовато-лиловые споры. Они пахнут тёплым ореховым пирогом.

– «Пина колада» с сочным клинышком ананаса из Квинсленда для моего уважаемого мистера Бергамота! «Змеиный укус» для Марвина Мангуста – спасибо, что прибыл так быстро, – и «Бренди Александр» – естественно, в чаше для пунша – для Каллиопы – Беззаботного Кита!

Мультяшный осьминог в гетрах и монокле обворачивает расписанное вручную ярко-зелёное щупальце вокруг ножки коктейльного бокала. Весёлый анимированный мангуст хватает свою пинту обеими проворными скрюченными лапами. Анхис ставит хрустальную чашу для пунша на столик для закусок, чтобы карикатурный кит мог окунуть свою бирюзовую голову в выпивку. Каллиопа сидит как леди: подняв дружелюбную, огромную, ясноглазую голову; опустив длинный, безобидный дельфиний хвост. Из её дыхала безостановочно бьёт фонтан молока, приносящего здоровье, – он словно цветочек на шляпе.

– Эй, – говорит Марвин Мангуст, – разве ты не был марионеткой? Или мне на ум пришёл какой-то другой чувак?

– Я перешёл в анимацию после четвёртого фильма, – благосклонно отвечает мистер Бергамот. – Хотя на самом деле хотел быть режиссёром.

– Не надо профессиональных разговоров, – предупреждает Каллиопа, хлопая длинными ресницами на мальчиков.

– И мы не забыли о чтимых, любимых и чудесно нездоровых, – провозглашает Цитера. – Хорошо, что сегодня они с нами.

– Спят мёртвым сном, но всё же стали душой компании – мы ценим то, какой долгий путь вы преодолели, чтобы этим вечером присоединиться к нам! Не переживайте, пирог подадут после празднества! – Анхис опускается на одно колено перед мужчиной и женщиной, у которых тёмные волосы, очень похожие на его собственные; он одет в летний костюм, она – в белое льняное чайное платье. Она сидит криво, набок; у неё сломан позвоночник. Он надел элегантную шляпу-котелок, чтобы спрятать разбитый череп. Пара сияет от радости и краснеет от того, что находится в центре внимания.

– Сперва, – говорит Анхис, и голос его переполнен чувствами, – бутылка бордо 1944 года для моих матери и отца. Надеюсь, вы не возражаете, что я назвал тех двоих мамой и папой. Семейные отношения иногда бывают очень запутанными. Но я знаю, откуда пришёл. Большей частью. А вот вино пришло из долины Луары. – Он прикладывает руку к щеке и громко шепчет: – Это во Франции.

Пейто и Эрзули Кефус целуют сына, гладят его лицо, восхищаются его ростом, его уверенностью, его отличным костюмом.

– Как хорошо ты выглядишь! Мой малыш совсем взрослый, – говорит Эрзули и вытирает глаза.

– Мы гордимся тобой, сын, – говорит Пейто с той особой грубоватостью, которая маскирует мужские слёзы.

Цитера Брасс выбирает на лакированном подносе узкий зелёный бокал с выпивкой.

– «Кузнечик» для моего дорогого, милого Арло, – нежным голосом объявляет она.

Мужчина в водолазном костюме – с квадратной челюстью, широкими плечами и в разбитых очках – улыбается так, словно только что удачно проинвестировал миллион долларов. По обеим сторонам улыбки из его рта льётся солоноватая вода с камешками и слизью. Он не может удержаться. Он так рад видеть её. Одна его ступня отсутствует, лодыжка оканчивается изжёванными окровавленными лохмотьями.

– Цит! Что привело такую милую девочку, как ты, в такое место? – Арло Ковингтон, сертифицированный бухгалтер, целует свою прежнюю начальницу в щёку.

Анхис движется к следующему в очереди.

– Макс! Ах ты старый сукин сын! Я уж было собрался отправляться за тобой на Плутон, но раздобыл твой номер. И за это тебе полагается… банановая «Маргарита»! Я прав? Старина Гораций, тебя-то и спрашивать не стоит, да? «Писко сауэр», друг мой. Перу – и никаких гвоздей.

Гораций Сент-Джон, чьи ноги перевязаны шёлковыми лентами, чтобы удержать раздробленные кости в каком-то подобии нормального положения, пожимает руку Анхиса. Одно из его рёбер торчит из воскресного костюма, словно белый корсаж. Он подмигивает:

– Ты прямо как принц.

– Игги, ты выглядишь великолепно! Как насчёт крепкого «Сазерака»?

Сантьяго Чжан краснеет. Из его рта сильно течёт кровь, металлические штыри пронзают губы и отсечённый язык. Он радостно пожимает Анхису руку.

– Мечта всей моей жизни – перепробовать все известные коктейли. Это будет номер восемьдесят два!

Его губы оставляют на стекле бокала кровавый след, похожий на помаду.

– И последняя, но не менее важная: Мари, Марианна, абрикосовый «Зомби» для ми корасон, моей дорогой, моей сладкой, зеницы моего ока и птицы в моей руке – или ещё слишком рано для шуток про руку? Что ж, вы в курсе, меня никогда как следует не воспитывали, и потому не стоит ждать, что я буду разбираться в таких тонкостях.

Звукорежиссёр хмурится, но не может долго удерживать гримасу. Она ухмыляется как девчонка и машет ладонью с растопыренными пальцами. Плесень покрывает её руку до самого плеча, вгрызается в щёки. Выросты плоти, похожие на рахисы папоротника [88], виднеются на ладони. Максимо отвешивает шутовской поклон и вытаскивает из уха Анхиса двухпенсовик, желая показать, что не обижен. Глаза его пусты, кожа пепельная, землистая, в каплях пота; плутоновская инфлюэнца – это вам не комар чихнул.

– Завершим всё это «Смертью после полудня» [89] для тебя, Анки, и неразбавленным бурбоном для меня. – Цитера завершает представление, крутанувшись вокруг своей оси, перья и чешуйки на её платье ловят свет люстры и отбрасывают его назад к раскрашенному потолку.

– Ты безнадёжна! – вопит Эразмо. Северин мерцает восторгом серебристого экрана. – Пусть миляга сделает тебе хоть «Дейзи»!

– Ни за что! – кричит Цитера Брасс.

Компания от души хохочет.

– Эге-гей, мистер Ворчливый Мишка, ты кое-кого забыл! – раздаётся над головами собравшихся гостей чей-то голос, похожий на звёздный свет в шоколадной глазури.

– Не верьте в это ни на миг, мисс. – Анхис хватает с барной стойки последний бокал и проворно прыгает к опоздавшей. Она всегда знала, как сделать так, чтобы появление заметили. С головы до пят в бизоньих мехах и драконьей коже, молода как утренняя заря, с глубоким декольте и роскошной шевелюрой, марокканские черты одновременно строги и благожелательны, на губах блистательная, всецело американская улыбка. – «Сладкий лунный свет» для моего сладкого лунного луча, крем-де-виолет для моей сказочной Вайолет, королевы эфира.

Вайолет Эль-Хашем принимает должную хвалу и занимает своё место, втиснувшись между осьминогом и мангустом. Робко машет Каллиопе. Марвин уютно устраивается у неё на коленях и просит почесать брюшко.

Наступает тишина. Выжидающее, нервное молчание перемещается по комнате, точно горячая картофелина, которую передают из рук в руки. Максин Мортимер что-то шепчет на ухо Мэри. Перси корчит рожу дочери; она хихикает, прикрываясь рукой-кинопленкой.

Анхис залпом осушает свой напиток из абсента и шампанского и экстравагантным жестом простирает руки, словно желая обнять присутствующих: всех и вся, свою жизнь, своё прошлое и своё будущее.

– Mesdames et messieurs, леди и джентльмены, мальчики и девочки, осьминоги и мангусты, киты и вендиго, неряхи и ретрограды! Мы здесь, чтобы расследовать ранний выход на пенсию некоей Северин Ламартин Анк. Не стану вам докучать перечислением фактов, которые вы и так знаете. У каждого из вас есть кусочек головоломки, и сегодня та ночь, когда мы их сложим и – если повезёт и все будут играть по правилам – ткнём пальцем в плохиша, скушаем по кусочку пирога, потанцуем и отправимся баиньки. Вы готовы? Все посетили уборную? Начнём?

Мэри Пеллам свистит, сунув в рот два пальца.

– Покажи класс, Сент-Джон!

Родители Анхиса с энтузиазмом хлопают. Их мёртвые ладони не производят ни звука.

– Мы тебя любим, милый! – одобрительно кричат они.

Марвин Мангуст спрыгивает с колен Вайолет, трижды вертится вокруг своей оси, кусает себя за хвост и вопит, не забыв про фирменную шепелявость:

– Я так взбудоражен! Я не знаю, что происходит, но это удивительно! Хочу ещё «Змеиный укус»! Два «Змеиных укуса»! А сколько их у вас?!!

– Эй, ха-ха! – смеётся Вайолет и чешет его за нарисованным ухом. – Тебя озвучивает Ален Мбенгу, не так ли?

– Ну конечно! – Марвин надувает пушистую грудь.

Вайолет пожимает ему лапу.

– Боже мой, да ведь мы практически родня!

Цитера достаёт из-за барной стойки Миртового холла латунный гонг и лупит по нему молоточком.

– Всегда хотела это сделать, – признаётся она. – Хватит играть в ладушки и трепаться впустую! Глядим вперёд, рты закрыли!

Анхис начинает.

– Ну ладно! Насколько я могу судить, у этой загадки есть два возможных решения. Я их изложу, и мы проголосуем. Принято? Отлично. Итак, первое решение – самое лёгкое, из кладовой старины Оккама: я предполагаю, что Северин мертва.

– Ох, это не очень-то мило, – хмыкает Каллиопа – Беззаботный Кит. Она говорит голосом актрисы, которая её озвучивала, – и это сбивает с толку саму Вайолет Эль-Хашем, сидящую через одного мангуста. Обрамлённые длинными ресницами глаза Каллиопы сужаются. – И я негодую по поводу намёков на мою причастность. Я не лезу в чужие дела; вам всем стоило бы поступать так же!

– В этом-то и проблема, верно, мисс Каллиопа? Мы занимались не своим делом. Фактически, мы – я имею в виду человечество – весьма наглым образом занялись вашими делами и заявили, что они принадлежат нам, и даже не извинились за то, что сделали без спроса, не так ли?

– Чертовски верно, – раздражённо отвечает мультяшный кит. – Как бы вам понравилось, если бы я пришла и начала отрывать по кусочку от ваших персон, пока вы пытаетесь вздремнуть, а потом стала бы делать мороженое из того, что сочится наружу?

– Какой ужас! – ахнул мистер Бергамот и прикрыл лицо щупальцами. – Очень надеюсь, что ни у кого из этих бандитов нет моего адреса!

– Уверена, мы все об этом очень сожалеем, – встревает Марианна Альфрик. Хлопья нефритовой плесени слетают с её губ. – Но ведь мы не знали! Никто из нас даже не родился, когда «Юэлао» приземлился на Венере. Это не даёт вам право разгуливать повсюду, уничтожая посёлки и засовывать части своей персоны в мою персону! – Марианна в качестве иллюстрации машет рукой, из которой торчат щупальца. Хор одобрительных голосов раздаётся со стороны мёртвых.

Каллиопа – Беззаботный Кит возмущённо фыркает.

– Сдаётся мне, по нашему поведению было совершенно очевидно, что мы не хотим, чтобы нас беспокоили. Разве вы бы потревожили яблоню, если бы ветви мгновенно вас испаряли? Я думаю, вы бы обходили её десятой дорогой! И не надо нас осуждать за то, что мы защищались! Спросите у неё! – Каллиопа тыкает нарисованным плавником в Вайолет Эль-Хашем.

– Не понимаю, каким образом я, по-вашему, связана со всем этим, – парирует радиозвезда.

– Ты была в числе первых грабителей, которые явились к нашему порогу.

– Что, простите? Мне было восемь лет!

– Ох, да ладно тебе. Мы знаем твой голос. Мы слышали его снова и снова в голове, он шипел и носился туда-сюда, словно раскалённый жир по бесконечной сковороде. «Когда взглянула я на тот новый мир, во всех отношениях великолепный и ужасный во всех отношениях, увидела я тигра и звёзды, что падали с его полосатого языка. Взглянула я и узрела истинного своего новобрачного!» Я тебе не новобрачный, милочка, но тигром твоим стану, если придётся.

Вайолет Эль-Хашем смеётся долго и от души.

– Рыбка, любовь моя, это была всего лишь радиотрансляция! Когда моя нога впервые ступила на Венеру, рекламщик вручил мне сценарий, контракт, коктейль и дважды шлёпнул по попе.

– Могу я задать вопрос? – Арло Ковингтон поднимает руку, всё ещё в толстой водолазной перчатке. Грязь стекает из углов его рта, капая в прохладный зелёный напиток.

– Придержи вопрос на минуточку, Арло, – просит Анхис. – Боюсь, кое-кто из наших друзей сильно расстроился. Давайте вспомним, что мы тут все вместе застряли, хорошо? Мы ведь можем изобразить счастливую семейку в течение одного вечера, не так ли? Марианна? Вайолет?

– Ладно, – ворчат девушки.

– Каллиопа? Ты не могла бы показать нам того беззаботного кита, которого мы все знаем и любим?

– Ладно, – язвительно бросает кит.

Анхис хлопает в ладоши.

– А теперь, мама, старая ты проказница, иди сюда.

Северин Анк выбирается из объятий Эразмо и одним прыжком оказывается возле барной стойки, где сооружает себе ещё один «буравчик».

– Ну хватит уже, мамулечка. Скажи нам правду.

– Мы ядовитые?! – хором восклицают Эразмо, Максимо, Марианна, Сантьяго и Арло, после чего начинают неудержимо хихикать.

Но вопрос Анхиса заключался не в этом.

– Ты мертва?

В целлулоидных глазах Северин мелькают лукавые искорки. Она касается носа серебристым пальцем.

– Я не хочу всё испортить. – Она ухмыляется. – После ланча надо подождать хотя бы час, прежде чем отправляться плавать, детишки!

Мадам Мортимер встаёт, в задумчивости поглаживая повязку на глазу.

– Единственная причина, по которой это дело всё ещё не оставили в покое, заключается в том, что твоё чертовски огромное глазное яблоко попало на плёнку, Каллиопа. Обычно смерть ведёт к появлению трупа; но существуют много исключений, и это легко можно отнести к одному из них. Профессия мальцового ныряльщика опасна даже в лучшие времена. Неосторожные распадаются на атомы, как шарик эф-юна в распылителе. Это трагедия, но она случалась уже тысячу раз без вот такого вот «Sturm und Drang» [90] и бития себя в грудь. Если не учитывать ту короткую киноплёнку, дело-то простейшее.

Встревает Мэри Пеллам:

– А ещё проблема в том, что дружочек Макси растрынделся на всю вселенную, что убил её.

Анхис кивает.

– Да, я думаю, пора нам дёрнуть за эту ниточку – не так ли, дружище Просперо?

Максимо Варела не встаёт. Он салютует Анхису своей «Маргаритой».

– О, но ведь я её действительно убил, мальчик мой.

– Врунишка, – мурлычет Северин из-за барной стойки. Неторопливо направляется обратно к Эразмо, неся свежую «розовую леди». Устраивается на ручке его кресла. – О, какой же ты неисправимый лгун.

– Мы играем в ложь? – вздрогнув, спрашивает Марвин Мангуст. Его усы радостно топорщатся. – Я люблю эту игру! Я в ней настоящий ас! Выберите меня! Выберите меня! Я тоже убил Северин!

– Да кто же ты? – с раздражённым вздохом спрашивает Пейто Кефус. – Как ты вообще связан с этой историей? Что ты тут делаешь?

Марвин Мангуст закрывает рот обеими лапами. Икает.

– Я не знаю! – нервно отвечает он. – Я попросил осьминога меня подвезти!

Покрытое чумной испариной лицо Макса обмякает.

– Я говорю правду. Рин, мне так жаль.

Северин закатывает глаза.

– Господи боже, Макс, ты чего?

– Я тебя ударил.

– Я тоже тебя ударила. Наш счёт меня устраивает.

Запавшие глаза Максимо наполняются слезами.

– Я тебя толкнул. Ты упала на камни.

– И обзавелась парой синяков на заднице. Тоже мне, проблема.

– Ты упала на Джорджа и разбила его.

– А вот тут ты меня подловил. Ваша честь, Максимо Варела хладнокровно убил Джорджа, кинезиграф-камеру. Я это видела собственными глазами. Уведите его!

– Крошка, тебе бы стоило его выслушать, – тихонько говорит Эразмо.

– Я действительно тебя убил, – шепчет Безумный Король Плутона. – Но я это сделал после того, как ты умерла. На борту «Моллюска». Эразмо и Кристабель смонтировали «Сияющую колесницу» в память о тебе. Чтобы попрощаться или чтобы ты осталась жить, я не знаю. У них на это ушли недели. Конрад и Франко приносили им еду в монтажную и оставляли у двери. Мы не видели ни их, ни мальчика несколько недель. Они как будто тоже исчезли. И всё это время у меня в голове продолжали звучать помехи. Те ужасные помехи, заполненные голосами, нашими голосами, пилили мой череп каждую минуту. Я всё ещё их слышу.

– Ты мне об этом не рассказал, – говорит Эразмо.

– Я мало что тебе рассказываю, Раз. Но это правда. Потом, за месяц до выхода на лунную орбиту, эта троица выбралась из своей кельи. Они попросили нас всех прийти в столовую, где будет показан фильм. Даже попкорн сделали. Попытались создать подобие маленького счастья. И мы посмотрели «Сияющую колесницу, воробьями твоими влекомую». Она была длиной в сто двадцать семь минут. Когда включился свет, все плакали. Обнимались, целовали друг друга в лоб и в щёки. В фильмах и книгах всегда говорят: «Заклятие было снято». Так и получилось. Они скорбели. Но им было суждено продолжать жить.

Северин Анк наклоняется к своему главному осветителю. Её дыхание делается чаще.

– Он был хороший? Он был действительно хороший, Макс? Я справилась? Я сделала что-то… правильное? Скажи мне, что он был чудесным. Я должна знать, что он получился как надо.

И Персиваль Анк встаёт со своего места, чтобы обнять дочь.

– Моя умница, – говорит он и целует её в макушку. «Хорошо, когда ты создал человека, с которым можно скорбеть», – думает он, и Северин всё понимает, пусть мысль и не высказана вслух.

– Я всегда думал, ты вырастешь высокой. – Перси смеётся. Его голос смягчается. – Я всегда думал, что однажды мы всё исправим.

– Мы исправили, – говорит Северин. – Просто подожди немного.

– Он был красивый, – признаёт Макс. – Печальный, ужасный и чудовищный. Но красивый. Люди бы смотрели его, пока проектор не сломается. И вот тогда-то я и убил тебя.

– Ох, Макс… – вздыхает Марианна.

– Помехи пробрались в мою голову, и моя мёртвая, уничтоженная Марианна пробралась в моё сердце, и не было мне покоя ни на секунду, не было тишины ни на мгновение. Помехи как будто пронзали меня ужасными молниями, и молнии говорили твоим голосом. Повторяли снова и снова: «Они убили нереиду, которая была полна икры. Полна икры. Полна икры». Словно детский стишок. Как только началась «Сияющая колесница», Марианна принялась петь в моих костях одновременно с убийством нереиды. «Ты дракончик мой, дракон, запрягу тебя в фургон». Вы обе пели не в унисон. Полная дисгармония. Я хотел умереть. А когда всё закончилось и ты исчезла из кадра, как будто тебя вырезал халатный монтажёр, я услышал, как твой голос произнёс кое-что новенькое: «Мама – это та, кто уходит». И тогда я понял, как сделать так, чтобы белый шум прекратил сжигать меня изнутри. Так принцессы понимают разные штуки в сказках. Так мы всё понимаем во сне.

Максимо Варела не может продолжать. Он рыдает, и его серая кожа сочится угрызениями совести и лимфой. Эразмо доканчивает исповедь за него.

– Пока мы спали, он всё украл. Все плёнки, обрывки, вырезанные места, всё. Даже то, что нельзя было использовать. Он всё перетащил на смотровую палубу и разложил там в лучах солнца, чтобы передержать. Ты пытался остановить его, Анхис. Может, ты помнишь. Надеюсь, что нет. Я не знаю, как ты вообще понял, что произойдёт с плёнкой, оставленной на свету, но ты пытался её всю собрать своими маленькими ручками, как чёрные макаронины-спагетти. Ты прижимал всё к груди и шипел на него. А Макс… ну, он бил тебя, пока ты не выронил то, что держал. Он бил ребёнка кулаками. Наступил тебе на руку. Я его так и не простил. И не прощу. «Сияющая колесница» жарилась всю ночь. Повсюду стоял химический дым. Дым без огня. К тому моменту, когда мы поняли, что он натворил, спасти удалось лишь те четыре жалких отрывка.

– Я тебя убил, – настойчиво повторяет Максимо. – Это было всё, что у нас осталось от тебя, и я это сжёг. Я направил на фильм большой прожектор, и он сгорел, и я пустил этому ребёнку кровь, и мне было наплевать. Я убил твоё сердце. Но помехи тоже выгорели. Больше никакой икры нереиды. Никаких дракончиков. Никаких матерей, которые уходят. Мы все пришли сюда, чтобы нам стало лучше. Но в мешке Волшебника не найдётся прощения для меня.

Варела моргает и трясёт головой, словно сам не понимает, почему произнёс последнюю фразу [91].

Северин тушит сигару о свою ладонь-кинопленку. На ней появляется зияющая дыра, похожая на распахнутый рот.

– Ты прав, – говорит она. – Нет прощения. Ни сердца, ни отваги, ни мозгов ты не получишь, Макс. А ещё останешься без ужина. – Она погружается в глубокую задумчивость – этакий лихой Радамант [92] незадолго до вынесения приговора. – Ступай и сядь в углу. Это и будет твоим наказанием.

И он слушается. Король Плутона садится лицом к стене.

– Я никогда всерьёз не считал Варелу подозреваемым, – сообщает Анхис всей комнате.

– В Сетебос-холле ты говорил другое, – фыркает Цитера.

– К этому моменту я значительно поумнел. Нет, улики подсказывают единственный вывод: злодейка среди нас – Каллиопа. Я обвиняю тебя, кит! Что скажешь?

Кит пытается сердито ворчать, но её нарисовали улыбающейся, чтобы дети её любили. Она улыбается и улыбается, и певучим словно рекламный джингл голосом выводит трель:

– Она воняла смертью, жизнью и миллионом глаз, которые никогда не спят! Не надо мне твоих самодовольных ухмылок примата, Анхис Сент-Джон! Это ведь ты дотронулся до нашей умирающей конечности и принял наши споры в своё маленькое, слишком маленькое тельце. Новая звезда зажглась в сонной сети китов. Она хотела жить, но ей не хватало силы. Мы почувствовали тебя внутри себя; мы думали, что ты наша часть, потерянная, умирающая. Мы пришли за тобой и уничтожили клетку, в которой ты чахнул. Лишь впоследствии мы поняли свою ошибку. Мы из-за неё очень сконфужены. Но твои родители должны были научить тебя держать руки при себе! Ты коснулся лица Северин в знак благодарности; Марианна ударила тебя, испугавшись, – и новые, едва заметные звёзды зажглись на краях наших сновидений. Мы не позволили себя обмануть во второй раз. Мы их проигнорировали. Сказали, что знаем их фокусы. Но Северин подошла так близко, заявилась прямо ко мне в гостиную, и её вонь разбудила меня, как подгоревший бекон. Я велела ей убираться, и она исчезла. И мне не жаль! Она маленькая, а я большая. Она пила моё молоко без спроса. Вы не заставите меня извиняться!

– А как насчёт меня? – спрашивает Марианна Альфрик. – Я не подходила близко. У меня и шанса-то не было.

Каллиопа пожимает своими весёленькими нарисованными плечиками.

– Ты позволила той докторше вырезать нас из себя. Вы больше не могли жить раздельно. Когда умерло наше дитя, ты умерла. Похоже, оно успело изменить слишком много твоих жидкостей и тканей. Дети так голодны в первые часы жизни.

– Ваше дитя?! – ахает звукорежиссёр.

– А что это было, по-твоему? Болезнь? Рана? Вы хлещете наше молоко и думаете, что у нас не бывает молодняка?

– Ох! – восклицает мистер Бергамот. Анимированный осьминог соскальзывает с поросшей мхом софы и поднимается на кончики щупалец. – А можно мне взять слово? Я, знаете ли, весьма хорошо разбираюсь в морской биологии.

– Всенепременно. – Анхис элегантно уступает барную стойку Миртового холла.

– Дай помогу! – верещит Марвин Мангуст и резво спрыгивает с колен Вайолет.

Мангуст и осьминог прочищают горло. Быстренько разогреваются: «До ре ми фа соль ля си до! До си ля соль фа ми ре до!» Мистер Бергамот достаёт губную гармошку бог знает откуда, задаёт тон, извлекая из неё ноту «ля», и начинает отбивать присосками ритм квикстепа.

– «Жизненный цикл мальцового кита»! – в унисон поют мангуст и осьминог, отбивая чечётку на барной стойке.

– Кит-малец – не очень-то кит, – поёт мистер Бергамот в тональности соль-мажор.

– Он не жук! – вопит Марвин.

– И не кот!

– Не грибок и не москит!

Осьминог соединяет четыре щупальца в квадрат, в то время как остальные выписывают в воздухе «колёса». Внутри квадрата из присосок с щелчком включается свет, хоть в «Вальдорфе» нет кинопроектора. Начинается весёлое кино, и все глядят как зачарованные на экран, где Каллиопа танцует на хвосте, в то время как мистер Бергамот поёт свой куплет:

С задорными хлопками появляются сотни миниатюрных мальцовых китов, и все они втиснуты в большое тело Каллиопы. Марвин Мангуст подхватывает:

На вечно улыбающейся голове Каллиопы сбоку появляется красный бант, а вокруг шеи – нить жемчужин. Кто-то стучит – к ней пришли на свидание? Нет! Это маленький мальчик! Это, в общем-то, Анхис, нарисованный как маленький проказник в воскресном комиксе. Он держит извивающуюся массу молодых побегов папоротника и отростков, похожих на цветы. Каллиопа краснеет: «Это мне?» И тут мистер Бергамот и его ассистент-мангуст бьют неистовую чечётку, четыре раза тук-тук-тук и дважды полный набор хлоп-хлоп-хлоп, со скоростью миля в минуту.

Выпрыгивают столбцы диаграммы, фонтанчики, вырывающиеся из дыхал двух миниатюрных Каллиоп. Над самым высоким надпись: «Насколько мальцовый кит важен для продолжения функционирования Мультивселенной». Над очень коротким, приземистым фонтанчиком, лишь самую малость больше восклицательного знака, написано: «Насколько ты важен для продолжения функционирования Мультивселенной». Раздаётся печальный свистящий звук, и киты опять уплывают. Марвин делает кульбит и выводит трель:

Просто подумай про длинную спицу!

Музыка переходит в скрежет и умолкает. Мистер Бергамот протестует:

– Спица! Вот ещё, глупость какая!

– Не такая уж глупость, как осьминог, играющий на губной гармошке, – возражает мангуст. По лестнице «Вальдорфа» прокатывается римшот [93], раздавшийся из ниоткуда. Осьминог и мангуст, взявшись за руки, поют серенаду, которая разносится по всему холлу:

Одна из Каллиоп спрыгивает с диаграммы. Её нос заостряется, превращаясь в серебряную булавку свирепого вида. Она ныряет с оси «Х», и картинка меняется: теперь на ней кит, пронзающий пледы, одеяла и занавески, оставляющий после себя рябь на ткани.

Пространство между щупальцами мистера Бергамота заполняется звёздами, мирами, ни один из которых ещё не видели ни живые, ни мёртвые, и эти миры перемешиваются, словно карты, словно квадраты на лоскутном одеяле, лежащие один поверх другого. И шумливый мультяшный кит продолжает свой нырок, пронзая их насквозь.

Звёзды сходятся в изображение чирлидера с надписью «ВПЕРЁД, КИТЫ!» на мегафоне. Она подбрасывает туманности в воздух, как помпоны.

Чирлидер хмурится и взрывается, превращаясь в сгусток мультипликационного дыма. Опять звучит свисток. Мистер Бергамот снова солирует, и изображение, которое он держит, меняется – теперь на нём Каллиопа с огромным термометром во рту и холодным компрессом на голове.

Появляется китёнок в фейерверке блёсток. На нём кружевной чепчик, и плавником он трясёт погремушку. Каллиопа и её малыш замахиваются молоточками для крокета и двумя ударами отправляют Юпитер и Сатурн через одинаковые воротца.

Марвин Мангуст, любимец студии «Каприкорн», допевает песню, пока щупальца Бергамота заполняются улыбающимися лицами:

Раздаются жидкие, конфузливые аплодисменты. Осьминог расслабляет конечности, плёнка пощёлкивает и заканчивается, и наши исполнители кланяются. Но Марвин не может удержаться и начинает заново, на полную мощность заводит репризу:

– Могу я задать вопрос? – Арло прерывает выход мангуста на бис.

– Да, конечно. Мне очень жаль, – говорит Цитера, и она искренна.

– Я понимаю, что вышло с девочками. Но что вы сделали со мной и Горацием? Мы никогда не прикасались к пацану. Мы пили воду из бутылок. Мы вообще ничего не делали плохого.

Каллиопа – Беззаботный Кит краснеет – на её бирюзовом лице появляются два безупречных кружочка пурпурного цвета.

– Мы вас съели, – говорит она застенчиво.

Из личного киноархива Персиваля Альфреда Анка

[МЭРИ ПЕЛЛАМ в чёрном гимнастическом купальнике и чулках – её ключицы и лопатки движутся под кожей изящно, словно лебединые кости, – наносит макияж, глядя в позолоченное зеркало. СЕВЕРИН АНК наблюдает за мачехой, глаза с расширенными тёмными зрачками подмечают каждый штрих подводки.]

СЕВЕРИН

Я не хочу, чтобы ты уходила.

[ПЕРСИВАЛЬ АНК устанавливает камеру, Клару, на туалетный столик, разрисованный синими лошадками. Он появляется в кадре и целует СЕВЕРИН в лоб, прежде чем присесть и усадить её себе на бедро.]

ПЕРСИВАЛЬ

Мама с папой должны поехать на репетицию. Она будет Изидой в «Золотом осле» – думаю, для девочки твоего возраста чуточку рискованное кино, однако ты сможешь его посмотреть, когда тебе будет… ну, допустим, восемь. Там есть осёл; он тебя рассмешит. Мама появится в конце и спасёт положение. Разве это не чудесно? У неё будет красивая высокая корона с гадюкой и охапки роз в руках. [пауза] Гадюка – ядовитая змея. Но очень священная.

СЕВЕРИН

Я не хочу, чтобы ты уходила!

МЭРИ

Можешь поехать с нами, если хочешь, дорогая. Ты от души повеселилась на репетиции «Великого ограбления поезда».

СЕВЕРИН

Я ела конфеты и каталась на поезде. Но там было темно. В этом…

ПЕРСИВАЛЬ

В павильоне звукозаписи, Ринни. [Его глаза блестят. Он прижимает большой палец к маленькому подбородку дочери.] Репетиция – это просто тренировка, мой драгоценный домовёнок. Мама должна тренироваться быть одновременно египтянкой и богиней, а делать две эти вещи разом очень трудно! Всё равно что одновременно потирать собственную макушку и похлопывать себя по животу. Павильона звукозаписи совсем не надо бояться, малыш. Просто представь себе, что Репетиция начинается с заглавной буквы. Репетиция – это как планета, куда мы с мамой отправляемся, вроде Земли или Марса. Это тёмная, прохладная планета, где много огней, людей, игрушек, поездов и конфет, и когда ты туда попадаешь, то становишься кем-то другим, и забавно разговариваешь, и немного танцуешь, и всё говоришь и делаешь трижды, потому что таков закон. У каждой планеты всегда есть свои забавные законы, верно?

СЕВЕРИН

Да. Ненавижу это.

ПЕРСИВАЛЬ

Ну так вот, на Репетиции закон такой: ты можешь плакать, только если папа так велит, или петь песенку, если папа так велит, а также падать и получать синяки и шишки, только если папа скажет, что это надо сделать весьма трагически, как было с Эвридикой, когда её укусил змей. Помнишь Эвридику?

СЕВЕРИН

Она дала мне поносить свою шляпу.

МЭРИ

И когда папа сказал «Снято!», Эвридика встала и пошла пить кофе, не так ли? [СЕВЕРИН неуверенно кивает.] С ней всё было в полном порядке! Ну что такое, мы сегодня всё время про змей разговариваем, да? Выше нос, котёнок! Нам пора в Египет!