Жил-был в Краю молока и жажды мальчик, который перехитрил своё предназначение. Знал он это или нет, но поступать таким образом опасно. Предназначение – это тебе не ноготь, который можно обрезать; оно всегда при тебе, мрачно ковыляет год за годом по твоим следам на двух деревянных ногах, с глиняной рукой, и ждёт, крадучись, вынюхивая шанс снова вернуться в игру.

Лишь один раз Анхис, которого все называли Мальцовым Доктором, рассказал взрослому о том, что волновало его душу. Когда ему было восемь и он верил, что самые большие желания-которые-не-были-настоящими-желаниями остались в прошлом, маленький Мальцовый Доктор отправился навестить ведьму (которая на самом деле была не ведьмой, но раздражительной пожилой дамой, зарабатывавшей себе на жизнь в качестве претенциозной гадалки в Суде Париса, одном из самых больших городов в южной части Края молока и жажды, очень далеко от Адониса, где законы против ссор такие суровые, что даже лёгкая перепалка из-за счёта за ужин может стать поводом для изгнания). Ведьму звали Гесиод… впрочем, нет, на самом деле её звали не так. От рождения она была Башак Узун, но пыталась избавиться от этого имени с тех самых пор, как выросла достаточно, чтобы его произнести. Она перемерила много новых имён, прежде чем увидела имя «Гесиод» в красивой книге о древних эпохах Родины, места, где она никогда не бывала и не собиралась бывать. Имя показалось ей золотистым солнечным светом на коричневой, сухой земле, и она взяла его себе, как некоторые юные персоны берут какие-нибудь безделушки, стоит хозяину лавки отвернуться, – пусть даже это было мужское имя. Об этом она узнала гораздо позже, и к тому моменту ей было наплевать. Гесиод влюбилась в лихого ныряльщика и приехала из далёкого Суда Париса на ферму в Адонисе, который был в то время таким молодым, что даже не имел названия. Когда её муж умер в море – отросток мальцового кита коснулся его легко, словно пальчик возлюбленной, – Гесиод взялась за старое, ибо предсказание будущего – это привычка, от которой непросто избавиться.

Анхис нанизал шесть форелей-не-форелей на толстую верёвку и принёс их с собой, чтобы заплатить за предсказание. Хижина Гесиод – с верандой, обдуваемой солёным ветром, с окнами из розового морского стекла – стояла на берегу Кадеша, и вид у неё был весьма самодовольный. Анхис постучал трижды, согласно традиции. Гесиод ему открыла; в её длинные седые волосы были вплетены кусочки скорлупы какаовых орехов и океанские маргаритки (то есть на самом деле не маргаритки, но синевато-серые, сиреневые, снулые анемоны, способные выжить шесть дней без воды). Мальцовый Доктор протянул ей свой дар – рыбу.

Гесиод без единого слова выковыряла рыбий глаз и съела. Наверное, он был вкусный, как и все глаза, ибо она пожала плечами и впустила Анхиса в дом, усадила его на стул из пла́вника-который-не-был-пла́вником и вытащила колоду карт. Она разложила карты на столе красивым веером, словно крупье в казино (а Гесиод успела поработать и крупье, когда была молодой). Ведьма-не-ведьма владела ещё и хрустальным шаром, но никогда им не пользовалась, и он оброс безупречным покровом пыли. Он был ей нужен просто для шика, ведь людям нравится, чтобы у гадалки был хрустальный шар.

– Как тебя зовут? – угрюмо спросила Гесиод. Она не была угрюмой на самом деле, но людям нравятся ворчливые ведьмы. Дружелюбная ведьма не может ничегошеньки знать о том, как устроен мир.

– Мальцовый Доктор, – гордо ответил мальчик.

– Неправда, – фыркнула старуха.

Его маленькие плечи опустились.

– Я Анхис Кефус, мэм, – пробубнил он.

– Вот так-то, мальчик. Я всегда замечаю, если кто-то пытается обмануть своё имя, сдав его в утиль. Если твоё имя тебе не подходит, просто оставь его на обочине дороги для кого-то другого, кому оно больше понравится.

Ведьма-не-ведьма и мальчик-не-мальчик довольно долго сидели не разговаривая и не шевелясь. Анхис не знал, как ей объяснить свою жизнь. Когда он пытался всё облечь в слова, получалось глупо. Он поднаторел в том, чтобы разбираться в каких-нибудь вещах самому, ни о чём не спрашивая взрослых, и теперь ему было трудно – и даже больно – поступать иным образом. Ему было восемь, и он считал этот срок достаточно долгим, чтобы привыкнуть к определённому образу жизни.

Гесиод закашлялась и достала сигарету (точнее, не сигарету, а самокрутку из обрывка газеты и смоляной, сильногорькой, солоноватой мальцовой ламинарии, которая была дороже пива, привезенного с Родины) из глубокой ложбины между грудями. Зажгла, и в комнате запахло сумахом, озоном, кофе и возможностями.

– Ты должен, знаешь ли, задать вопрос. – Она коротко рассмеялась. – Предсказание судьбы, при котором ты ничего не говоришь, стоит дороже рыбы.

Анхис вздохнул со всей тяжестью своих восьми лет.

– Мисс Гесиод, мне кажется, что я проклят. Может, дело и не в проклятии – может, я таким родился, как некоторые рождаются с русыми волосами, как-то так. Но у меня не русые волосы; у меня… это. По-моему, я этим обладаю с той поры, как был маленьким – ну, меньше, чем сейчас. Вот в чем суть проклятия, как я его понимаю, мэм: все, чего я желаю, не сбывается.

Прежде чем слова вылетели изо рта Мальцового Доктора, они казались тяжелыми, клубящимися и важными, как Кадеш. Но с каждым словом, произнесенным перед Гесиод, он все сильней ненавидел то, как звучал его голос в этой дымной хижине, и еще сильней ненавидел слова, которые говорил. Слова были маленькими, и означали лишь то, что он сказал, а не то, что чувствовал, прежде чем произнес их. От досады он едва не заплакал.

– Ах ты глупая маленькая черепашка. Все дети так считают. Черт возьми, да я и сама иногда так считаю. – Ведьмы, даже те, которые на самом деле не ведьмы, любят сквернословить, и их клиентам это тоже нравится. Как правило, Гесиод старалась произносить не менее четырех ругательств за одну встречу.

Мальчик стиснул зубы.

– Нет, я не это имел в виду. У меня было много времени, чтобы всё проверить, и я проверил, тщательно, как люди из «Притхви» проверяют молоко на щёлочность. На мне действительно проклятие! Выслушайте меня, я принес вам рыбу!

Анхис успокоился, что было для него нелегко – и тогда, и потом.

– Пока что мне известно следующее: не имеет значения, сильно я чего-то желаю или совсем несильно. Не имеет значения, важная это вещь или неважная. Я должен произнести желание вслух, или оно не идет в счет – если я о нем просто думаю, ничего не происходит, – но мне не надо говорить никаких особенных волшебных слов. Достаточно сказать «Хочу на ужин рисовые сосалки» или «Мне очень нужно…»

Но он не мог сказать вслух ничего из того, что хотел на самом деле, потому что очень боялся, что проклятие не поймет разницы между желанием и примером желания, которое он мог бы загадать, и рисовых сосалок, которые он действительно любил, на ужин можно уже не ждать. Он произнес следующие слова так быстро, как только мог, как будто, произнеся их с нормальной скоростью, мог всё испортить.

– И если я очень осторожен и желаю полную противоположность того, что хочу на самом деле, я получаю желаемое, и это, наверное, называется «лазейкой».

Гесиод задумчиво курила свою сигарету-не-сигарету.

– Насколько крупные желания тебе подвластны? Если ты пожелаешь, чтобы завтра взошло солнце, наступит конец света?

– Не знаю, я никогда не осмелюсь на такое!

– Пока не попробуешь, не узнаешь. – Карга пожала плечами.

– Я думаю… мне кажется, дело только в тех вещах, которые касаются меня. Или, по крайней мере, знакомых мне людей, – прибавил он поспешно, вспомнив девочку с чёрным хвостиком. – Это «локализованный феномен», – прошептал он, вспомнив фразу из одного учебника.

– Большие слова из уст маленького человечка. Если ты во всем разобрался, зачем тебе я? Есть у тебя вопрос или нету?

– Есть! Погодите! Да что ж такое…

Ситуация выходила из-под контроля, выскальзывала из-под ног, словно красный песок. Анхис сунул руку в карман рубашки и вытащил лист бумаги, на котором записал свой вопрос аккуратными, округлыми буквами, на случай, если запутается или расстроится.

– Что со мной произойдет? – прочитал он медленно, ровным голосом. – Будет ли так всегда? Лазейка настоящая? Что мне сделать, чтобы это прекратилось? – Он посмотрел на мясистые сиреневые цветы в волосах Гесиод, в её затуманенные катарактой глаза. – Со мной всё будет хорошо?

Гесиод относилась к картам для предсказаний в точности так же, как к картам в казино: у каждой было свое значение, которое менялось сообразно расположению на столе, и когда карта оказывалась рядом с другими картами, их совместное значение могло привести к выигрышу или проигрышу. Ей понадобился один вздох, чтобы сдать три карты из своей колоды.

Дом. Глаз. Кит.

На Доме была хижина, которая выглядела, как хижина Гесиод, только состояла целиком из замко́в: замки́ заменяли двери, окна, и крыша была покрыта замка́ми вместо тростника. Дом стоял, весь в замка́х, под небом, полным звезд, и у некоторых звезд были лица, чьи глаза подозрительно глядели вниз. На карте под названием Глаз были изображены три пожилые дамы. У всех были белые волосы, которые достигали земли и походили на колонны. Одеты они были в серебро, и на глазах у них были повязки. У средней в протянутой руке лежало глазное яблоко с зеленой радужкой. На Ките был мальцовый кит, но не такой, каким рисовал китов Анхис. Он выглядел камнем, завернутым в траву, только вот травинки имели форму павлиньих перьев, и на них тоже были глаза.

Гесиод рыгнула. Рыгать ей нравилось почти так же, как сквернословить, но вот ее клиентам рыгание было не очень-то по душе.

– Провалиться мне в гребаный ад, пацан. – Она вздохнула. – Лишь из-за того, что все идет не так, как тебе хотелось бы, не стоит думать, будто ты проклят. По-твоему, я не хотела состариться с моим Искендером, родить ораву детишек и добыть достаточно молока, чтобы хватило на дом с центральным отоплением? Думаешь, я не хотела быть счастливой? Думаешь, каждая из тех стран, что здесь приземлились, не мечтала всё забрать себе и дать остальным пинка под зад? Мир состоит из желаний, Анки; каждый первый засранец всё время чего-то хочет, и собачья работа – говорить, кто получит свое желание, а кто нет, потому что все желания сталкиваются друг с другом тысячу раз в минуту, и рассортировать их можно только в аду, если вообще можно. Если бы ты пожелал, чтобы завтра взошло солнце, твое желание столкнулось бы с миллионом унылых недотёп, желающих, чтобы этого не случилось, и как бы всё ни обернулось на рассвете, нельзя сказать, кто добился своего. Но большей частью никто не добивается. Они желают добра, а получают горсть дерьма, и я знаю, что ты юный, но ты достаточно взрослый, чтобы понять меня правильно. Если на тебе проклятие, малыш, то оно есть на всех нас. Не желаю слышать твои жалобы до того, как у тебя вырастет борода. Ты понятия не имеешь, как это трудно – терять свои мечты. Ты достаточно молод, чтобы считать, будто времени, событиям и желаниям присуща логика. Это мило, но я уже вышла из того возраста, когда принято умиляться.

Анхис даже глазом не моргнул.

– Что говорят карты? – спросил он с каменным лицом и горящими щеками.

Гесиод опять рыгнула.

– Они говорят, что ты никогда не получишь того, чего желаешь, и тебе придётся просто смириться с этим, как и всем остальным.

Снаружи, за сияющими малиновыми бурунами, тюлени-не-тюлени лаяли свои грубые песни, словно колокола, зовущие к обеду, и никогда больше Мальцовый Доктор не рассказывал взрослым о том, что знал.

* * *

По мере того как шли июльские годы, Анхис становился старше – и всё сильней его охватывало желание увидеть лик мальцового кита. Дело было не в том, что такое ещё никому не удалось, но в том, что маленький Мальцовый Доктор был убеждён, что всякое существо с лицом должно быть живым, живым в том смысле, в каком был жив он сам, его родители, бригадир на фабрике «Притхви», и какао-танцоры на Фестивале ореховых пирогов, и политики в атласных костюмах на станции Белый Пион; в том смысле, в каком девочка с чёрным хвостиком живой больше не была. Лицо было тем, что хранило саму суть жизни. Оно было той частью, которая демонстрировала печаль и смех, гнев и досаду, а также изумление. Другие части ощущали всё это, но лицо не просто ощущало, но объявляло. Как выглядел изумлённый мальцовый кит? А печальный? А если рассказать анекдот, по-настоящему хороший анекдот, лучший анекдот в мире, и он рассмеётся? Анхис должен был узнать. В свои десять лет Анхис чувствовал, что если умрёт, так и не разгадав эту тайну, кости его черепа будут сведены в гримасе скорби. Любой, кто сотню лет спустя выкопает его останки, посмотрит на череп и скажет: «Этот человек скончался, так и не обретя лучшую часть своей души».

Но ему было всего лишь десять лет, и он ещё не обзавёлся собственным водолазным шлемом.

Когда Адонис начал готовиться к Фестивалю ореховых пирогов холодного, неурожайного года тринадцатого июля, случились одна за другой три вещи. Словно предрассветная дремота, следующая за сновидениями, каждая из них оканчивалась желанием, которое Мальцовый Доктор не собирался загадывать, и, словно утро, следующее за предрассветной дремотой, каждое желание обрисовало границы вокруг территорий его оставшейся жизни.

Старейшины посёлка Адонис, сблизив косматые головы и объединив крепко завязанные кошельки, запланировали на тот год кое-что особенное для Фестиваля ореховых пирогов, ибо это был десятый фестиваль, а также по той причине, что год оказался не столь благосклонным, как Третье-Июля: амфоры наполнились лишь на три четверти, коровы-не-коровы вели себя угрюмо и упрямились, и каждая вторая скорлупа какаового ореха была пустой. Нужно было всех подбодрить. Старейшины послали в Парвати – ещё один посёлок в Краю молока и жажды, расположенный глубоко в самых густых и красивых джунглях – за семью бочками сидра (то есть на самом деле не сидра, но дурманного, душевного, дивного зелья цвета перьев фламинго, благодаря которому Парвати уже становился знаменитым, поскольку его варили из яблок, которые на самом деле были не яблоками, но свежими, светлыми, сахарными ягодами, и росли только в самых защищённых и тенистых лесах в Краю молока и жажды). Они послали в посёлок Дагомея на склоне горы Нейт, где произрастает дикая плюмерия (то есть на самом деле не плюмерия, но благоуханный, броский, благодатный цветок, окрашенный в цвет заката, который пахнет свежевыпеченным хлебом и бывает только женского рода), за двенадцатью взрослыми особями мотыльков самди, которые представляют собой мужской род того же вида, что и плюмерия-не-плюмерия. Каждое лето бутоны плюмерии-не-плюмерии раскрываются на склонах горы, и тысячи огромных блестящих чёрно-зелёных мотыльков-не-мотыльков вылетают из материнского лона в мир. Одним крылышком мотылька самди, как следует зажаренным на костре из травы, можно накормить двадцать человек, и останутся объедки для собак. И, наконец, старейшины Адониса послали на станцию Белый Пион за тремя драгоценными сокровищами, такими дорогими, что их нельзя было купить, только взять в аренду по грабительским ценам, с трижды подписанными долговыми обязательствами, согласно которым всё надлежало вернуть в неиспорченном виде. Одно сокровище было белым, другое – серебристым, третье – чёрным. Одно – огромное, другое – жутко громкое, третье – на вид ничего особенного, но дороже первых двух вместе взятых.

Первым сокровищем, белым и громадным, был киноэкран.

Другим, серебристым и жутко громким, – кинопроектор.

Третьим, чёрным и неказистым на вид, оказался фильм в виде витков плёнки, спрятанных в плотно закрытые жестяные контейнеры, похожие на священные сосуды с пряностями, похороненные внутри пирамид на Родине.

Старейшины держали название фильма в секрете, чтобы все, кто не был старейшинами, могли с удовольствием узнать, в чём он заключается, в тот момент, когда сидр ударит им в голову и мир покажется весьма симпатичным. Они долго и рьяно спорили по поводу того, какой фильм заказать на станции Белый Пион – он должен был понравиться детям, но и не наскучить взрослым, он должен был оказаться не слишком печальным, но и не слишком весёлым, не слишком претенциозным, но и не слишком глупым. До этого только пять человек в Адонисе бывали в кино, и все – в юности, когда впервые прибыли на станцию Белый Пион, или сектор Айдзэн-Мё, или в Суд Париса, а кое-кто даже Дома. Адонис был слишком маленьким и занятым для подобных развлечений. Наконец они остановили свой выбор на фильме Персиваля Анка, чьё имя, как помнили старожилы, сверкало на козырьках над входом в синематографы Белого Пиона и Айдзэн-Мё. Фильм назывался «Девушка, которая рассмешила Судьбу», и в нём был осьминог.

Мальцовый Доктор вместе с мамой, которая опять была на сносях, отцом, маленькой сестрой и двойняшками трепетал от предвкушения. Анхис прочёсывал холмы вдоль и поперёк в поисках стручков какао, внутри которых дребезжали бы семена. Он тыкал острогой в воду возле пирса для купания, поймал четыре красивые рыбы и сам закоптил форель цвета тёмного вина. Он согнал казуаров с гнёзд, не обращая внимания на их вопли и шум, удрал от самки, которая орала ему вслед: «Цао ни найнай дэ, ни гэ ванбадань гоуцзачжун! Сыцзэй, ни гэй во гунь хуэйлай, во не сы ни гэ гуйсуньцзы!», и принёс домой столько яиц, сколько поместилось в передник, сооружённый из нижней части школьной рубашки. Все другие дети внесли свой вклад, блуждая по тропинкам джунглей в осенних сумерках, хихикая в полутьме, гоняясь за дикими поросятами (то есть на самом деле не поросятами, но миниатюрными, тощими олешками чёрного цвета, с шестью ногами, длинными рылами, которые всё время что-то искали, и ещё более длинными зубами, а мясо у них было пряное на вкус). Анхис пытался их всех превзойти, прочёсывая пляж в поисках живых гребешков (которые на самом деле не гребешки, а на вкус как горьковатые манго), и мидий (которые на самом деле не мидии, но скользкие, серовато-жёлтые, сидящие-в-раковинах моллюски, чьё мясо не ядовито лишь на протяжении осени).

После целого дня выкапывания мидий-не-мидий и вытаскивания трубачей-не-трубачей из камней Анхис что-то увидел на пурпурном и розовато-лиловом песке. От этого он замер на месте. Перестал дышать. Он узнал эту штуку быстрее, чем узнавал собственное лицо в зеркале. Он когда-то давным-давно это нарисовал и в уме видел так ясно, словно то была фотография.

Перед ним лежал отросток мальцового кита.

Штуковина была цвета меди и длиной в три рыбацкие лодки. Она лежала на пляже, словно мёртвая змея, нарисованная в углу какой-нибудь старой карты. С неё ниспадали тонкие, длинные волоски и похожие на толстые лозы стебельки, и каждый волосок и стебелёк разветвлялся, как коралл или лист папоротника. Складки кожи, точно цветы и листья, серебристые и мшистые, как ярь-медянка, беспомощно хлопали в пенистой, спокойной воде. Огромный газовый пузырь, осушенный, сморщенный и пустой, медленно утопал во влажном песке. Анхису показалось, что он видит внутри мигающие тусклые огни, похожие на глаза, которые открывались глубоко под кожей пузыря, если это была на самом деле кожа. Ни одна из морских птиц (которые на самом деле не птицы) и ни один из суетливых крабов (которые на самом деле не крабы) не приближались к этой штуке.

Анхис долго пялился на отросток. Внутри вяло вспыхивали огни, ярко-зелёные и ослепительно-синие. Он был всё ещё тёплым. И всё ещё влажным. От него исходил запах, в котором перемешалась тысяча других запахов, так много, что он даже не мог рассортировать эту вонь на части и позже сказать, на что она была похожа. Тень существа была густой и широкой.

– Привет, – сказал Мальцовый Доктор, и в тот момент он действительно не мог припомнить какое-нибудь другое имя, коим его могли бы называть за всю историю мира. – Приветик.

Отросток не ответил. Огни, если это были огни, не сделались ни ярче, ни тусклее. Морская вонь от существа не стала ни слабее, ни сильнее. Был ли мальцовый кит всё ещё жив? Он заболел? Ему больно? Мальчик никогда не слышал о том, чтобы отростки выкидывало на пляж. Отростки не отваливались, как щетинки из щётки. Ныряльщики, которые случайно их касались, возвращались домой в синяках, как будто боксировали с поездом. Или без рук. Или без глаз. Или исполосованные шрамами от ран, которых им никто не наносил. Или вообще не возвращались.

Мальцовый Доктор нерешительно протянул руку вперёд. Обнажённую руку – у него не было перчаток ныряльщика или сетчатого костюма, только розовые пальцы из плоти и крови. Его ладонь застыла над кожей огромного отростка. Он ничего не почувствовал, кроме тепла, которое поднималось над существом, как пар над чаем. Он убрал руку и понюхал; пахло Анхисом и больше ничем. Он снова попытался, чуть сильнее приблизившись к этой медноцветной мальцовой плоти. Ничего – и он приблизился ещё, чуть-чуть, от нетерпения напрягшись всем телом. Когда его пальцы наконец-то застыли на волосок от китового отростка, Мальцовый Доктор ахнул. Между его рукой и существом пробежало что-то вроде электрического разряда кислотно-ржавого цвета. Какая-то невидимая, вялая сила оттолкнула его. От этого в его разуме возникли цвета, цвета без названий. Всё его тело это почувствовало и выдало подряд все инстинктивные реакции, на какие только было способно: гусиная кожа, дрожь, пот, трепет в желудке, ускоренное сердцебиение, расширение зрачков до огромных чёрных дыр на его лице; волосы и кое-что ещё встали дыбом. Но это было не больно. Обе руки, оба глаза остались при нём. Никаких синяков или шрамов. Это было даже приятно, хотя и казалось чем-то запретным – вроде опускания пальцев в воск отцовских свечей.

«Может, это потому что он умирает. Может, это потому что у него больше нет кита».

Мальцовый Доктор закрыл глаза. Ему не хватало смелости, чтобы на самом деле коснуться существа. Так что он просто расслабил руку.

Она упала на плоть мальцового отростка с тихим влажным «шмяк!».

Мальцовому Доктору показалось, что он плывёт в ржаво-кислом электрическом треске, посреди красок, не имеющих названия. Он почувствовал себя так, словно ни разу в жизни ему не было по-настоящему тепло, пусть даже Край молока и жажды – жаркое, влажное и душное место. Он рассмеялся и заплакал, всего понемногу. Он приветил это чувство, как привечают собаку. Он задрожал и зачесался, напрягся и задохнулся, и всё у него заныло. Но он бы не променял эту ноющую боль ни на одно облегчение, какое знал, и решил, что игра стоит свеч. Мальчик, который любил мальцовых китов, погладил отсечённую конечность любимого существа. Он ей что-то прошептал. И спустя долгое время маленький Мальцовый Доктор свернулся клубочком в медноватом изгибе отростка; укрылся тонкими, мягкими волосками; и заснул в умирающих объятиях. Последние отблески призрачных огней легли на его кожу, озарив его мечты.

– Я хочу, – прошептал он, отбывая к утёсам сновидений, – хочу, чтобы я никогда не увидел твоего лица, никогда не взглянул тебе в глаза, никогда не узнал тебя по-настоящему.

И каждую последовавшую ночь, пока китовый побег гнил, он спал в его величественных опадающих витках и никому об этом не рассказывал. Гнилая плоть, опадающая и вздувающаяся, пахла для него, как материнские бисквиты из мальцового молока; и сигареты Гесиод; и макушки новорождённых двойняшек; и толстая, хорошая бумага, на которой столько всего нарисовали, что она почернела от края до края.

* * *

Когда на площади в центре посёлка объявили, что адонисцев всех возрастов приглашают принять участие в прослушивании для секретного фестивального проекта, который готовили старейшины, Анхис тщательно следил за тем, чтобы желать не слишком сильно. Он всем сообщил, что это глупость какая-то, и ему роль ничуточки не нужна. В назначенный час он явился, нацепив на лицо маску безразличия; и таким образом, когда учительница, ответственная за всё загадочное действо, выбрала его вместе с ещё тремя детьми, милой ныряльшицей с необычайно прямыми волосами и высоким, поджарым молочником, он не смог подавить потрясение. Мальцовый Доктор бегал по кругу, его маленькое сердце не могло удержаться на месте, когда происходило столько всего.

И потому Мальцовый Доктор увидел фильм в числе первых. Они все прошли по пляжу несколько миль, пока не убедились, что никто из оставшихся в посёлке не увидит света. Потом, сгрудившись, они посмотрели «Девушку, которая рассмешила Судьбу», чтобы после разыграть сценки из неё на Фестивале. Это был третий фильм в цикле про Мистера Бергамота, и внезапно все дети-актёры оказались поглощены догадками о том, что могло произойти в других фильмах. Но Мальцовому Доктору на это было наплевать. Он смотрел, с застывшей гримасой изумления, как люди, которых на самом деле не было, двигались и танцевали, безмолвно, в серебре. Он шикнул на тюленей, когда они разлаялись, чтобы лучше услышать тишину – и лучше разглядеть лицо девушки, которая рассмешила Судьбу.

Девушку звали Ромашка, и хотя её играли две разные актрисы, мальчик, чьи желания никогда не исполнялись, увидел лишь одну. Маленькую Ромашку играла низенькая, угрюмая девочка с растрёпанными тёмными волосами и кислым выражением лица. Она всё время выглядела несчастной, но когда танцевала или шла, её тело как будто вспоминало всю радость, о которой забыло лицо. Её в фильме было мало – Ромашка выросла, и место девочки заняла актриса постарше, поярче, поживее. В своей главной сцене маленькая Ромашка сделала платье из маков и бегала по полю пшеницы (Анхис понятия не имел, что такое пшеница – он решил, что это какой-то волосатый рис-переросток) с игрушечными волчьими ушами, приделанными к голове, пока не врезалась в высокую, строгую, красивую даму с короной на голове и в длинном чёрном платье, которое в достаточной степени демонстрировало округлость груди, чтобы Мальцовый Доктор покраснел до корней волос. Появилась карточка для титров с надписью: «Лучше бегите, ваше величество, а не то я вас съем!» Ромашка зарычала по-волчьи, демонстрируя маленькие, ровные зубы, и дама рассмеялась.

Остальное было про Ромашку постарше и про то, как Судьба помогла ей совершить фантастические вещи, потому что Ромашка её рассмешила, а это нелёгкое дело, с чем Анхис был согласен. Ромашка спаслась от мерзкого принца, который хотел на ней жениться, и отправилась в Подводное Шале, где подружилась с осьминогом-джентльменом по имени Мистер Бергамот и морским коньком по имени Миссис Улун, и вместе они участвовали в необычайных приключениях, сражаясь с подводными лодками и морскими дьяволами, и в конце концов Ромашка превратилась в русалку, и ни за кого не вышла замуж, но всё равно стала Королевой Океана.

После фильма Анхис ни о чём другом не говорил, кроме девочки, которая надела волчьи уши и платье из маков. Остальные за это его дразнили и говорили, что Мальцовому Доктору с его симпатичной физиономией стоит отправиться искать её на Родине. Разве он не хочет с нею встретиться и проверить, научилась ли она улыбаться? Может, если он бросит монету в колодец и загадает желание…

– Нет! – вскричал Анхис посреди сумеречного пляжа, весьма испуганный. – Нет, я никогда и ни за что не хочу с ней встречаться, ни в коем случае! Надеюсь, я никогда не увижу её на самом деле, ни разу, ни на миг!

И он побежал обратно в Адонис, и сердце в его груди кричало.

* * *

В ночь Фестиваля ореховых пирогов Адонис наелся до икоты, напился сидра и насладился мотыльковыми стейками, жареными ореховыми пирогами, меренгами из мальцового молока и пирожками с поросячьим мясом и сладким заварным кремом из яиц казуаров. К моменту, когда установили проектор и экран натянули ровно, без единой морщины, и рядами расставили скамьи перед башней из водолазных шлемов, отмечавшей центр Адониса, весь посёлок уже стонал, похлопывал себя по животам и рассказывал старые шутки из Дома про цыплят и дороги, про лошадей с унылыми лицами, которые приходят в бар, пусть даже никто толком не знал, что такое «цыплёнок» или, если уж на то пошло, «лошадь». «Дорога – это что-то вроде реки, да? Или канала». В Краю молока и жажды больше воды, чем суши, и течение куда удобнее колес. Сама Гесиод была счастлива, как сборщик налогов, рыгала и орала и пела на турецком таким глубоким и красивым голосом, что даже те, кому английский был родным, прослезились.

И вот наконец воцарилась тишина. Иногда без лишних слов понятно, что час представления настал. Заиграла скрипка – а потом альт, а затем большой щебечущий контрабас, за которым последовали цитра, балалайка и кото [84]. Присоединились кларнет и гобой. Над всем этим витал голос одинокой трубы. Снизу стонала туба с большим брюхом. Это был пёстрый оркестр из всех инструментов, какие нашлись в Адонисе. Они начали играть энергичный марш, который, как на станции Белый Пион заверили старейшин, был тем самым, какой оркестры в больших городах играли, когда в тамошних кинотеатрах состоялась премьера «Девушки, которая рассмешила Судьбу». (На самом деле было не так. На самом деле это был марш из титров совсем другого фильма, «Происшествия на Миранде», но только одному человеку в Адонисе предстояло об этом узнать.)

И когда появились карточки-титры с их симпатичными белыми надписями на чёрном фоне, Анхис и остальные начали читать их вслух, так что фильм вовсе не был немым.

«Лучше бегите, ваше величество, а не то я вас съем!»

«Я лучше выйду замуж за гриб!»

«О, как бы мне хотелось увидеть, как рыбы живут на дне морском!»

Анхис произносил реплики мистера Бергамота. Он говорил низким голосом, который, как ему казалось, подходил осьминогу – уродливому существу, в истинность существования которого не верилось. Один раз он произнёс реплику через миску воды, и всех это рассмешило. Когда они смеялись, он испытал приятную дрожь, словно купался в Кадеше. Когда мистер Бергамот танцевал на экране в своих блестящих гетрах, Анхис тоже немного потанцевал, и публика снова рассмеялась. Это было чудесно.

«Ты забавная рыбка».

«Выше нос, рыбка-ёжик. Просто набери воздуха, сделайся больше размером, чем твоя печаль – испугай её, пусть бежит прочь. Только так и можно жить в этом ужасном старом океане».

«Моя любовь к тебе больше, чем океан».

Но когда дошло до кульминационной сцены – той, где мистер Бергамот и миссис Улун и Ромашка уплывали через обломки затонувшего корабля, спасаясь бегством от злобного морского дьявола доктора Дарджилинга, и казалось, что им не на что надеяться, девочка с косичками, которая должна была читать реплики Ромашки, заснула у ног игравшего на тубе.

Учительница сделала знак Анхису, чтобы он прочитал её слова, пусть это и было немного странно, поскольку он был мальчиком и должен был к тому же читать следующую реплику. Он попытался заговорить высоким и мягким голосом, как девочка, как, по его мнению, должна была говорить Ромашка.

«Я хочу, чтобы ночь закончилась и я снова увидела рассвет. Я хочу остаться здесь навсегда, с тобой, на морском дне».

Кровь отхлынула от лица Мальцового Доктора. Он прижал ладонь ко рту.

Где-то далеко от берега алый Кадеш содрогнулся.

Ночь закончилась в Краю молока и жажды. Но не в Адонисе. И не для Анхиса.

Из личного киноархива Персиваля Альфреда Анка

[Полутёмный экран. СЕВЕРИН АНК пробудилась от кошмара посреди ночи. Ей пять лет. Её отец сидит рядом на кровати, напоминающей огромную кованую беседку из колючих ветвей, на которой по причине лунной осени громоздятся вышитые лоскутные одеяла и бесконечное множество подушек. СЕВЕРИН в ней утопает; она маленький кораблик, дрейфующий в море постельного белья. ПЕРСИВАЛЬ АНК обнимает дочь длинными руками.]

ПЕРСИВАЛЬ

Не бойся, мой бегемотик. Сны иногда пугают, но они не могут причинить тебе вреда.

СЕВЕРИН

Могут! Ох, папа, могут. [Она начинает тихонько плакать.]

ПЕРСИВАЛЬ

Поведай папе, что тебе такого ужасного приснилось. Когда происходит что-то по-настоящему жуткое, такое жуткое, что ты не в силах это вынести, можно воспользоваться волшебным трюком. Расскажи эту жуткую историю от начала до конца, и когда доберёшься до финала, то, вполне возможно, поймёшь, что очень даже можешь всё вынести, и, вероятно, всё было не так плохо, как тебе показалось сперва.

СЕВЕРИН

Мне приснилось, что я выросла и оказалась совсем одна. Я была самой одинокой девочкой в целом мире.

ПЕРСИВАЛЬ

И это всё?

СЕВЕРИН

А разве этого мало? Я была в маленькой тёмной комнате, и куда бы ни пошла, брала эту комнату с собой, и никто не мог в неё войти, а я не могла выйти.

ПЕРСИВАЛЬ

Это очень короткая история. Не знаю, работает ли магия с такой короткой историей. Тебе стало лучше?

СЕВЕРИН

Нет. Мне уже никогда не будет лучше.

ПЕРСИВАЛЬ

Нет, любовь моя, будет. Солнце взойдёт и озарит ярчайшим светом страшных старых монстриков, которые резвятся в твоей бедной головушке, и всё опять сделается красивым, как радуга. Для этого солнце и предназначено.